Аралу. Земля без возврата

Все они сейчас были здесь.

* * *

Посадку Нинхурсаг не запомнила. Только толчок — сильный, долгий, — и тишину после. И голос Алалу из всех стен корабля одновременно, низкий, спокойный:

— Мы на Красной звезде.

Её облачение было готово уже месяц. Тонкое, гладкое, тёмное, плотно облегающее тело — дом Горящих Гор ткал такие из металлических нитей для тех, кто работал в жерлах вулканов. Шлем — с широкой полосой тёмного стекла спереди. На спине — сосуды с воздухом. В облачении было тепло, и тесно, и душно, и Нинхурсаг казалось, что она закована в камень.

Первым вышел Алалу. Потом — двенадцать из дома Летающих. Потом — Нинхурсаг. Ей разрешили выйти в первой группе, потому что она должна была взять первую горсть земли.

Шлюз открылся.

* * *

Был вечер.

Алалу нарочно рассчитал посадку на вечер — чтобы первые часы на Красной звезде были в сумерках. Чтобы глаза успели привыкнуть.

Нинхурсаг шагнула из шлюза на рыжую землю — и сначала ничего не почувствовала. Совсем ничего. Её тело стало лёгким, почти невесомым, как во сне. Тяжесть на Красной звезде была в два с лишним раза меньше, чем на Переправе. Каждый шаг — как прыжок. Она чуть не упала, оттолкнувшись от трапа слишком сильно, и Алалу поймал её за руку.

— Осторожно, — сказал он по связи. — Здесь всё легче. И мы — тоже.

Она огляделась.

Равнина. Ровная, бескрайняя, усыпанная камнями — большими и маленькими, тёмными и рыжими. Пыль под ногами — мелкая, мягкая, как мука, и рыжая, как ржавчина. Справа, вдали, — низкий вал, тёмный на фоне неба: край кратера, того самого, который выбрали с Переправы. Слева — ничего. Только камни и пыль до горизонта.

А горизонт был близко. Странно близко. Красная звезда была маленькой, и край её загибался вниз быстрее, чем край Переправы. Казалось, если пройти немного вперёд, можно увидеть, как мир кончается.

И небо.

Нинхурсаг подняла голову.

Небо было розовым. Бледным, грязно-розовым, как пыль под ногами, только светлее. На западе, низко, садилось Солнце — маленькое, меньше, чем она видела его с горы Светящихся Камней, — и вокруг него небо было не розовым.

Оно было голубым.

Холодным, пронзительным, бледно-голубым, как светящаяся вода в ручьях под горой. Голубое сияние вокруг заходящего Солнца — а весь остальной небосвод розовый. Нинхурсаг никогда не видела ничего подобного. Никто из ану не видел.

— Почему голубое? — спросила она шёпотом.

— Пыль, — сказал Алалу. Он тоже смотрел на запад. — Слушающие предупреждали. Пыль в воздухе. Она рассеивает свет. Днём небо будет розовым. А на закате, вокруг Солнца, — голубым. — Он помолчал. — Я читал об этом. Но не думал, что это будет так.

Они стояли и смотрели, пока Солнце не село.

* * *

А потом пришла ночь.

Сначала стало просто темно. Розовое небо посерело, потом потемнело, потом стало чёрным. Ветер — тонкий, едва ощутимый через облачение, — затих. Мороз начал пробираться через металлическую ткань, и Нинхурсаг почувствовала, как немеют пальцы.

А потом — она подняла голову ещё раз — и замерла.

Небо было в звёздах.

Нинхурсаг никогда в жизни не видела звёзд. Ни она, ни Алалу, ни кто-нибудь из трёх тысяч ану, прилетевших с ним. На Переправе дымка закрывала небо всегда. Всегда. Тысячи шаров. Ану знали, что звёзды есть: Слушающие видели их со своих высоких гор в редкие ясные часы, когда Переправа проходила у Солнца, — одну, две, десяток самых ярких. Знали по записям тех, кто летал на кораблях. Но видеть их — своими глазами, над головой, без стекла корабельного окна, — никто не видел.

А здесь их были тысячи.

Десятки тысяч. Сотни тысяч. Огромные глаза ану, привыкшие к вечным сумеркам Переправы, видели в темноте то, что не видят никакие другие глаза. Каждую звезду. Самую слабую. Небо над Красной звездой было не чёрным — оно было серебряным. Усыпанным огнями так густо, что между ними почти не было черноты. А через всё небо, от горизонта до горизонта, тянулась светящаяся река — широкая, клубящаяся, с тёмными прожилками, с яркими сгустками, похожими на светящиеся облака. Она была такой яркой, что от неё на рыжую землю ложились тени.

Нинхурсаг не могла дышать.

Рядом с ней Алалу медленно опустился на колени. Прямо в рыжую пыль. Огромный, широкоплечий, трёхтысячелетний ану, водивший корабли к Отцу Вихрей, стоял на коленях и смотрел вверх.

Двенадцать из дома Летающих — тоже.

Нинхурсаг тоже опустилась на колени.

— Ты видишь? — сказал Алалу шёпотом. Голос в связи был хриплым.

— Вижу, — сказала Нинхурсаг.

— Мы не знали, — сказал Алалу. — Мы никогда не знали, что это так. Что над нами — это. Всё это время. Над дымкой. Всегда.

Они стояли на коленях посреди рыжей равнины, под тысячами звёзд, пока мороз не стал невыносимым и Алалу не приказал возвращаться.

* * *

На востоке, перед самым рассветом, когда они уже шли к шлюзу, Нинхурсаг увидела ещё одну звезду.

Низко над горизонтом. Ярче всех остальных. Не белую и не жёлтую, как другие, — голубую. Чисто, ясно голубую, с крошечной белой искоркой рядом.

Она остановилась.

— Алалу. Что это?

Алалу посмотрел.

— Третий мир, — сказал он. — Голубой. Тот, где Солнце вдвое сильнее. Где всё время светло. — Он помолчал. — И искра рядом — его луна. Большая. Слушающие видели её. Говорят, она такая большая, что иногда закрывает Солнце целиком.

Голубая звезда висела над горизонтом Красной, чистая, яркая, далёкая.

— Красивая, — сказала Нинхурсаг.

— Красивая, — согласился Алалу. — Но туда нам нельзя. Там нас убьёт свет.

* * *

Купол поставили к следующему вечеру.

Его везли в сложенном виде, на «Звезде Полуденной», — тонкую прозрачную плёнку из тех же металлических нитей, что и облачения, только тоньше, и каркас из лёгкого светлого металла. Двенадцать из дома Летающих работали всю ночь. Купол поднялся над рыжей равниной на краю кратера — полусфера в сто шагов поперёк, прозрачная снаружи и тёмная изнутри. Стекло было сделано так, чтобы пропускать как можно меньше солнечного света днём и как можно больше звёздного — ночью.

Его наполнили воздухом, который привезли с Переправы. Нагрели. Внутри поставили лёгкие дома — тоже складные, тоже из металлических нитей.

К третьей ночи на Красной звезде в куполе жили триста ану. К десятой — тысяча. Корабли садились один за другим, разгружались, поднимались на орбиту. К сороковой ночи — все три тысячи. В трёх куполах. На краю кратера.

Через сорок лет, когда Переправа начала уходить от Солнца, корабли ушли тоже. Все три. На них вернулись те, кто не смог. Таких было двести. Двести из трёх тысяч. Остальные остались.

* * *

Вечером десятого дня, когда работа в куполе ненадолго затихла, Нинхурсаг сидела у прозрачной стены и смотрела на звёзды. Алалу подошёл и сел рядом.

— Надо дать ей имя, — сказал он.

— Кому?

— Этой земле. Красной звезде. Мы теперь здесь живём. Нельзя жить на земле без имени.

Нинхурсаг подумала. Долго, как думают ану.

— На нашем языке есть слово, — сказала она. — Старое. Его почти не говорят. Оно значит — «место, где видно звёзды». Им называли вершины самых высоких гор, куда Слушающие поднимались в ясные часы. Таких мест на Переправе — три. Их так и называли.

— Какое слово?

— Аралу, — сказала Нинхурсаг.

Алалу повторил его. Медленно, будто пробовал на вкус.

— Аралу, — сказал он. — Место, где видно звёзды.

Он посмотрел вверх — на серебряное небо, на светящуюся реку через весь небосвод.

— Хорошее имя, — сказал он. — Правильное.

Летопись дома Слушающих, весть первая с Красной звезды: «Мы живы. Три тысячи. Купола стоят. Солнце жжёт. Ночью — звёзды. Мы назвали эту землю Аралу. Алалу».

* * *

Примечание переводчика.В шумерском языке слово «Аралу» (арали) означает подземный мир, страну мёртвых, «землю, откуда нет возврата». Ассириологи двести лет спорили о его происхождении — слово выглядит чужим, не шумерским. Теперь мы знаем, откуда оно. И знаем, что когда-то оно значило совсем другое. Слова, как и миры, могут умереть и переродиться в своей противоположности. Это слово переродилось одиннадцать тысяч шестьсот лет назад. — Л. К.