Ключи Петра

Глава 1. Никогда не спорьте с оракулом

В тот год весна пришла в Петербург не так, как приходит обычно, то есть не пришла вовсе, а свалилась на город сразу, целиком, будто кто-то наверху перепутал месяцы и открыл не ту дверь.

Было Вербное воскресенье, двадцать пятое апреля. Ещё утром по Неве, вздрагивая и поскрипывая, шёл ладожский лёд, тот самый, последний, грязно-белый, который каждую весну спускается из озера и которого петербуржцы ждут, как ждут уезжающего гостя: с облегчением и лёгкой тоской. Лёд шёл и днём. Шёл он и вечером, когда термометр на фасаде аптеки у Литейного моста показывал двадцать семь градусов тепла.

Двадцать семь градусов. В конце апреля. При ледоходе.

Город, однако, этого не заметил. Вернее, заметил, но не поверил. Все до единого приложения погоды, установленные в телефонах петербуржцев, сходились на одном: плюс одиннадцать, облачно, во второй половине дня небольшой дождь, ветер северо-западный, порывистый. Именно так город и оделся. Люди шли по Невскому в куртках и шарфах, обливались потом, расстёгивались, снова застёгивались и раз за разом с недоумением заглядывали в экран, где маленькое серое облачко обещало им прохладу. Одна дама на Аничковом мосту, совершенно красная, в пуховике, остановилась и громко сказала спутнице:

— Нет, ну это влажность. Пишут же: одиннадцать.

И спутница, тоже в пуховике, согласилась, что это влажность.

Мы позволим себе отметить уже сейчас, в самом начале этой правдивой истории, что в ту неделю жители Петербурга вообще доверяли своей коже, своим глазам и своему здравому смыслу значительно меньше, чем маленьким светящимся прямоугольникам в карманах. Но было бы несправедливо обвинять в этом одних петербуржцев. Так жил тогда весь мир.

Впрочем, был в тот день в Петербурге по меньшей мере один человек, который доверял своим глазам. Ей было шесть лет, её звали Ульяна, и в половине пятого пополудни она стояла на Литейном мосту, держась одной рукой за чугунные перила, а другой за бабушкин рукав.

Бабушка смотрела в телефон. Бабушка всегда смотрела в телефон. Она переписывалась с маминой сестрой, тётей Олей, которая жила в Сочи и присылала фотографии моря. Бабушка отвечала ей фотографиями Невы. Затем они и вышли на мост: чтобы сфотографировать ледоход и послать в Сочи.

Ульяна смотрела на лёд.

Лёд шёл сверху, из-за поворота, от Смольного. Сначала мелкий, крошевом, серыми кусками, похожими на разбитые тарелки. Потом пошли большие льдины. Белые, толстые, с рваными краями, с синими трещинами внутри. Они наползали одна на другую, толкались, разворачивались, тёрлись о гранит набережной с глухим скрежетом, от которого у Ульяны чесались зубы. Под мостом они ударялись о быки, и мост слегка вздрагивал. Ульяна чувствовала это ладонью на перилах. Ей нравилось.

А потом из-за поворота выплыла льдина, не похожая на другие.

Она была огромной. Больше всех. Ровной, как стол. Белой, как скатерть. И совершенно неподвижной. Другие льдины кружились, сталкивались, трещали, а эта плыла спокойно, прямо, будто по рельсам, и мелкий лёд расступался перед ней, как расступаются люди перед большим начальником.

На льдине стояли люди.

Четверо. Нет, трое и кот.

Посередине, опираясь на трость, стоял высокий человек в сером костюме и в серой шляпе. Ульяна видела его со спины, потом сбоку, когда льдина начала медленно разворачиваться. Он смотрел на город. Не так, как смотрят туристы, вертя головой. Он смотрел спокойно, внимательно, долго, как смотрит хозяин на дом, в котором давно не был.

Рядом с ним стоял рыжий. В чёрном спортивном костюме с белыми полосками. Он держал в руках чемодан. Обыкновенный, старый, коричневый, с ремнями. Рыжий зевал.

Чуть поодаль, у самого края льдины, сидела, свесив ноги к воде, девушка с очень белой кожей и очень рыжими волосами, в чём-то коротком и чёрном. Она болтала ногами над ледяной водой и, кажется, пела.

А на чемодане, который рыжий в конце концов поставил на лёд, сидел кот. Огромный. Чёрный. С усами, как у генерала. Кот держал в лапах бинокль и рассматривал в бинокль Литейный мост.

Ульяна дёрнула бабушку за рукав.

— Ба. Ба, смотри.

— Сейчас, Улечка, — сказала бабушка, не поднимая глаз. — Сейчас. Тёте Оле отвечу.

— Ба, там люди на льдине.

— Где люди? — Бабушка, всё ещё глядя в экран, протянула руку с телефоном к реке и сделала снимок, не глядя. — Вот. Ледоход. Красиво. Сейчас отправим.

— Ба, там кот с биноклем!

Бабушка наконец подняла глаза. Посмотрела на реку. Ульяна видела, как бабушкин взгляд скользнул по льдинам. По огромной белой льдине. По людям на ней. И проскочил мимо. Будто их там не было.

— Где кот? — сказала бабушка. — Улечка, не выдумывай. Лёд. Вот лёд. Видишь?

Ульяна посмотрела на бабушку, потом на льдину.

Кот опустил бинокль и посмотрел прямо на неё. Через всю реку. Глаза у кота были жёлтыми. Он приподнял лапу и помахал. Ульяне. Как машут знакомым.

Ульяна помахала в ответ.

Высокий человек в сером обернулся. Посмотрел на кота. Потом проследил за его взглядом и посмотрел на мост. На Ульяну. Лицо у него было странное. Ульяна потом, много лет спустя, пыталась описать это лицо и не могла. Один глаз у него был живой и тёмный, и в нём будто горела маленькая искра. А другой был пустой. Не слепой. Пустой. Как окно в доме, где никто не живёт.

Ульяна не испугалась. Шестилетние не пугаются того, что видят. Они пугаются того, что им рассказывают.

Человек в сером посмотрел на неё долго. Потом медленно приподнял шляпу. Слегка. Вежливо. Как приподнимают шляпу перед дамой.

Ульяна сделала книксен. Её научили в садике, на утреннике.

— Ты чего кланяешься? — спросила бабушка.

— Он мне шляпу снял.

— Кто?

— Дядя на льдине.

Бабушка вздохнула. Посмотрела на внучку с тем выражением, с каким взрослые смотрят на детей, которые опять что-то придумали. Потом посмотрела в телефон. На фотографию, которую сделала не глядя. Приблизила её пальцами.

На фотографии был ледоход. Нева. Льдины. Серые, белые, синие. Огромная ровная льдина посередине реки. Пустая.

— Видишь? — сказала бабушка. — Никого. Лёд. Пошли, Улечка, мама ждёт.

— Ба, но они же там!

— Ульяна. — Бабушка сказала это тем голосом, после которого спорить было нельзя. — Давай мы у телефона спросим. Хорошо? Он всё знает.

Она нажала кнопку и сказала в телефон, громко и отчётливо, как говорят глуховатым:

— «Оракул». Могут ли люди плавать на льдинах по Неве во время ледохода?

Телефон подумал секунду и ответил ровным, приятным женским голосом:

— Нахождение на льду во время ледохода смертельно опасно и запрещено правилами безопасности на водных объектах. Сообщений о людях на льдинах в акватории Невы на данный момент не поступало. Если вы видите человека на льдине, немедленно позвоните по номеру сто двенадцать. Могу я ещё чем-нибудь помочь?

— Вот, — сказала бабушка. — Не поступало. Пошли.

И потянула Ульяну за руку.

Ульяна шла по мосту, оглядываясь. Льдина проплывала под мостом. Ульяна перебежала на другую сторону, к другим перилам, вырвавшись из бабушкиной руки, и успела увидеть, как льдина выплывает из-под моста, белая, ровная, торжественная, и плывёт дальше, к Летнему саду, к Троицкому мосту, к Петропавловской крепости, к заливу.

Девушка с рыжими волосами на краю льдины подняла голову и помахала Ульяне. Кот помахал тоже. Рыжий в спортивном костюме сплюнул в воду. Высокий человек в сером не обернулся. Он смотрел вперёд. На золотой шпиль крепости. На ангела.

— Ульяна! — крикнула бабушка.

Ульяна побежала к ней.

Вечером, когда мама укладывала её спать, Ульяна рассказала ей про льдину, про кота с биноклем и про дядю, который снял шляпу. Мама слушала, улыбаясь, кивая, одним глазом в телефоне. Потом сказала: какая ты у меня фантазёрка. Давай нарисуешь завтра.

Ульяна нарисовала. Утром. Фломастерами. Синюю реку, белую льдину, на льдине трёх человечков и кота. Кот получился больше всех. Человечек в середине был в шляпе и с палкой. Один глаз у него Ульяна нарисовала чёрным фломастером, а другой оставила пустым. Просто кружок. Белый.

Мама сфотографировала рисунок и выложила в семейный чат. Тётя Оля из Сочи поставила сердечко. Бабушка написала: «Наша художница!» И смайлик.

Рисунок до сих пор висит на холодильнике. Ульяне теперь семь. Она никому больше не рассказывает про льдину. Ей всё равно не верят. Но иногда, когда по телевизору говорят что-нибудь, чего не может быть, она подходит к холодильнику и смотрит на кружок. Белый. Пустой.

И знает, что видела.

Но вернёмся к вечеру того воскресенья.

В половине седьмого вечера, в час небывалого, плотного, почти июльского заката, когда солнце висело над Петропавловской крепостью и золотой ангел на шпиле собора горел так, что больно было смотреть, на гранитной скамье у решётки Летнего сада, со стороны Невы, сидели двое.

Первый из них был Аркадий Борисович Стрижёв, человек пятидесяти двух лет, плотный, загорелый круглый год, коротко стриженный, в льняной рубашке, которую он, единственный, кажется, в городе, надел сегодня по погоде, а не по прогнозу. Объяснялось это просто: Аркадий Борисович весь день провёл в машине с кондиционером и на улицу вышел только что. Стрижёв владел медиахолдингом «Невский поток», двумя телеканалами, тремя радиостанциями, десятком интернет-изданий и, что было предметом его особенной гордости, голосовым помощником «Оракул», который по его распоряжению встроили во всё, что только можно: в приложения холдинга, в городские киоски, в навигаторы такси, в программу «Утро Петербурга» и даже, по договору с одной сетью поликлиник, в окошко записи к врачу.

Устроен «Оракул» был так же, как все подобные машины того времени: в его основе лежала чужая большая нейросеть, купленная по лицензии, сверху на неё натянули логотип в виде совы и голос актрисы, озвучивавшей когда-то мультфильмы. Отвечал «Оракул» на любой вопрос мгновенно, гладко, вежливо и с такой спокойной уверенностью, какой не бывает у живых людей, потому что живые люди хотя бы иногда сомневаются. Ошибался он при этом часто. Но об этом знали только те, кто проверял, а проверять к тому времени почти никто уже не привык.

Второй был Леонид Сорокин, двадцати семи лет, известный в сети как Лёня Сорока. Худой, вертлявый, с рыжеватой бородкой, в чёрной футболке с надписью «Я тут просто посмотреть», он вёл канал «Сорока на хвосте», на который было подписано триста двенадцать тысяч человек. Лёня делал всё: обзоры, розыгрыши, ночные прогулки по заброшкам, разговоры с интересными людьми. Сегодня как раз был разговор с интересным человеком. Перед скамейкой на маленьком штативе стоял телефон, в ухе у Лёни сидел крошечный наушник, в который бубнил чат, и шла прямая трансляция под названием «Стрижёв без купюр: зачем нам Бог, если есть нейросеть?».

Название придумал сам Лёня. Аркадий Борисович его одобрил.

— …то есть давайте честно, — говорил Стрижёв, развалясь на скамье и щурясь на воду. — Что такое религия, если убрать благовония и золото? Это первая в истории поисковая система. У человека были вопросы: почему гром, почему умер ребёнок, что будет после смерти, как жить. И кто-то давал ответы. Неважно, правильные или нет, важно, что давал. Люди шли в храм, как сейчас идут в поиск.

— Ну, допустим, — сказал Лёня, косясь в экран. — Чат спрашивает: а сейчас куда идут?

— Сейчас идут в «Оракул», — Стрижёв улыбнулся. — Я не рекламирую, это просто факт. Нам задают в день четыре миллиона вопросов. Ты знаешь, сколько из них про смысл жизни? Я смотрел статистику. Больше, чем про рецепты. Люди спрашивают у машины, бросать ли мужа, верить ли в Бога, простить ли мать. И получают ответ. Спокойный, взвешенный, без осуждения. Скажи мне, какой священник так может?

— Жёстко, — восхитился Лёня и прочёл с экрана: — «Ага, а потом он тебе рецепт борща с гвоздями выдаст». Это Кот_Учёный пишет.

— Бывает, — легко согласился Стрижёв. — Ошибки бывают, мы их правим. Но ты пойми главное. Человек полностью предсказуем. Полностью. Это не моя фантазия, это математика. Машина знает, что ты купишь в пятницу, когда тебе захочется спать и чего ты боишься. Она знает тебя лучше, чем мама. А раз так, то где здесь место Богу? Где место чуду? Чудо — это просто событие, которое ещё не посчитали.

— А дьявол? — спросил Лёня, которому чат подсказывал вопросы быстрее, чем он успевал их читать.

— А дьявол — это вообще маркетинговый персонаж. Средневековый. Его придумали, чтобы продавать индульгенции. Страшилка для неграмотных крестьян. Сегодня его никто всерьёз…

Тут Аркадий Борисович осёкся, потому что к скамейке подошли.

Подошли двое, но сначала, как утверждал потом Лёня, он увидел только одного.

Это был высокий человек неопределённого возраста. Ему могло быть сорок пять, а могло быть и семьдесят, и Лёня, который впоследствии много раз пытался описать его следователям, врачам и подписчикам, каждый раз называл новую цифру. Одет он был в тёмно-серый костюм прекрасного, давно уже не встречающегося покроя, при галстуке, и это при двадцати семи градусах. Пота на нём не было ни капли. В руке он держал трость чёрного дерева, набалдашник которой, серебряный, потемневший, был выточен в форме старинного ключа с затейливой бородкой. Лицо у незнакомца было смуглое, худое, с глубокими складками у рта, а глаза… Вот о глазах Лёня потом говорил особенно путано. Один глаз, по его словам, ловил закатное солнце и горел, как ангел на шпиле. Второй не отражал ничего. Совсем ничего. «Как выключенный экран», — говорил Лёня, и лучше сравнения так и не нашёл.

Чуть позади высокого остановился второй: полный, круглолицый, румяный господин в бархатном пиджаке густого винного цвета, с массивными перстнями на трёх пальцах, в шёлковом шейном платке. В руке он держал надкусанный круассан и кидал крошки чайкам, которые, надо сказать, кружили над ним с каким-то особенным, почти почтительным интересом.

— Прошу простить, — сказал высокий. Голос у него был негромкий, низкий, с акцентом, который нельзя было отнести ни к какой стране. Казалось, что он выговаривает слова так, как их выговаривали лет двести назад. — Я невольно услышал вашу беседу. Вы позволите присесть? Здесь удивительно жарко для апреля.

— Пожалуйста, — сказал Стрижёв, слегка подвинувшись, и внимательно оглядел незнакомца. Привычка оценивать людей по одежде подсказывала ему, что костюм стоит больше его машины. — А вы, простите…

— Иностранец, — охотно сказал высокий, опускаясь на скамью и ставя трость между колен. — Приехал на несколько дней. Консультант.

— По каким вопросам?

— По тем, на которые у вашей машины нет ответа, — сказал незнакомец и улыбнулся одним углом рта.

Лёня хихикнул. Чат, судя по бешеному бубнению в наушнике, оживился.

— Лёнь, с кем ты говоришь? — прочёл Лёня вслух первое попавшееся сообщение и удивлённо посмотрел на экран телефона.

На экране была скамейка. На скамейке сидели он сам и Стрижёв. Между ними и справа было пусто: гранит, решётка, кусок закатного неба. Незнакомца в кадре не было. Лёня посмотрел направо: незнакомец сидел, положив обе руки на серебряный ключ трости, и благодушно разглядывал Неву. Лёня снова посмотрел в экран: никого.

— Задержка, наверное, — пробормотал Лёня. — Или кадр съехал. Ребят, тут с нами… э-э… гость. Я поправлю.

Он потянулся поправить штатив, но в эту минуту полный господин в бархатном пиджаке шагнул вперёд и, прежде чем кто-то успел опомниться, оказался прямо перед камерой.

— Buonasera, дорогие друзья, buonasera! — пропел он, сияя. — Какая аудитория! Какие прекрасные лица! Я вижу их всех, всех до одного!

С полным господином в кадре происходило нечто странное. Встроенный в приложение фильтр красоты, который Лёня никогда не выключал, честно пытался сделать то, для чего был создан: разгладить кожу, сузить подбородок, увеличить глаза. Но лицо румяного господина словно сопротивлялось. Фильтр наваливался на него снова и снова, лицо подрагивало, расплывалось, собиралось заново, и с каждым разом всё меньше походило на лицо современного человека. Через полминуты на экране смотрел уже не румяный толстяк, а человек с напудренными щеками, с тонкими, по моде восемнадцатого века, бровями, в чём-то вроде кружевного жабо, будто портрет из музея вдруг подмигнул.

«Ахахаха что за фильтр», «где скачать?», «это нейронка генерит», «топ!!!» — понеслось в чате.

— Граф Феникс, — с поклоном представился толстяк, отступая от камеры и протягивая Стрижёву визитку. — Продюсирование. Скромный продюсерский центр, ничего особенного. Чудеса, явления, исцеления… всё в рамках закона, разумеется.

Стрижёв взял визитку. Она была плотная, кремовая, с золотым обрезом. На ней значилось: «Граф Феникс. Продюсерский центр „Феникс“. Устраиваем то, во что вы поверите». Ни телефона, ни адреса, ни сайта.

— Интересно, — сказал Стрижёв тоном человека, которому ничуть не интересно. — Граф, значит.

— Наследственный, — подтвердил толстяк и снова принялся кормить чаек.

— Так вы сказали, — обратился высокий к Стрижёву, будто никакого перерыва не было, — что человек полностью предсказуем?

— Сказал, — Стрижёв выпрямился. Он любил спорить с людьми, которые выглядели дорого. — И повторю. Человек — это набор привычек, страхов и желаний. Всё это можно описать, а то, что можно описать, можно посчитать.

— Чудесно, — сказал незнакомец. — И дьявол, вы сказали, это маркетинговый персонаж?

— Совершенно верно.

— А ваша машина того же мнения?

Стрижёв усмехнулся, достал телефон и, не глядя, нажал на значок совы.

— «Оракул», — сказал он, — существует ли дьявол?

Мелодичный голос мультипликационной актрисы ответил тотчас же:

— Вопрос о существовании дьявола относится к сфере религиозных убеждений и не может быть решён научными методами. В различных религиях дьявол понимается как олицетворение зла или как падший ангел. Согласно исследованию Оксфордского университета 2019 года, около тридцати процентов людей в мире верят в его существование. С научной точки зрения доказательств существования дьявола нет. Если хотите, я могу составить для вас подборку фильмов о дьяволе или рассказать, как изображали дьявола в живописи эпохи Возрождения!

Граф Феникс громко, от души расхохотался и поперхнулся круассаном.

— Оксфорд! — простонал он, утирая слёзы. — Тридцать процентов! Мессир, вы слышали? Две тысячи девятнадцатый год! Боже мой, какая точность!

— Слышал, — сказал высокий, которого толстяк назвал мессиром. — Скажите, — повернулся он к Стрижёву, — а такое исследование действительно было?

— Наверное, — пожал плечами Стрижёв. — Он же на что-то ссылается.

— Он ссылается на то, чего не было, — мягко сказал незнакомец. — Но заметьте, как уверенно. Я встречал многих лжецов, Аркадий Борисович. Я, можно сказать, знаток этого ремесла. Но лжец всегда хоть немного волнуется. Ему есть что терять. А этот…

Он кивнул на телефон, и Стрижёву почему-то стало неприятно, что незнакомец знает его имя. Впрочем, он тут же сообразил: его лицо знал весь город, оно висело на рекламных щитах «Оракула» по всем кольцевым развязкам.

— Ошибки бывают, — сказал Стрижёв. — Мы их правим. Это вопрос времени.

— Конечно, — согласился незнакомец. — Всё на свете вопрос времени.

Помолчали. С реки тянуло холодком от льдин, и этот холодок, смешанный с жаром раскалённого гранита, создавал удивительное ощущение, будто город стоит одновременно в двух временах года. Мимо, вниз по течению, медленно проплывала большая ноздреватая льдина. На ней сидел чёрный кот. Огромный, лохматый, совершенно чёрный кот сидел на льдине посреди Невы, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на набережную с выражением полного удовлетворения. Лёня вытаращил глаза и толкнул Стрижёва локтем.

— Аркадий Борисович, смотрите, кот!

— Где?

— Да вон же, на льдине!

Стрижёв посмотрел. Льдина была. Кота на ней не было. Был какой-то тёмный ком, то ли мусорный пакет, то ли кусок брезента.

— Пакет, — сказал Стрижёв.

— Был кот, — растерянно сказал Лёня и посмотрел на экран телефона. Камера смотрела в другую сторону.

— Сегодня, если не ошибаюсь, у вас праздник, — сказал незнакомец, словно ничего не случилось. — Вход в Иерусалим.

— Вербное, — кивнул Лёня, всё ещё косясь на реку. — У меня бабушка всегда ветки в церковь носила. Вербу.

— Да, — сказал незнакомец. — Я помню тот день. Пальмовые ветви, одежды на дороге, ослица. Все кричали, все радовались. А через пять дней те же самые люди кричали совсем другое. Удивительно быстро меняются люди, когда им показывают нужную картину. Тогда для этого нужна была толпа. Теперь, — он посмотрел на телефон на штативе, — теперь достаточно экрана.

Лёня захихикал и сказал в камеру:

— Ребята, у нас тут, кажется, ролевик. Или актёр. Ставим опрос: актёр или реально иностранец?

— Помните? — переспросил Стрижёв, прищурившись. — Вы сказали: помню.

— Сказал.

— Вы там были?

— Был, — спокойно ответил незнакомец. — Всю ту неделю. И ночь с четверга на пятницу тоже. Особенно её.

Стрижёв засмеялся. Смеялся он хорошо, раскатисто, как смеются люди, привыкшие, что их смех подхватывают.

— Ну конечно. Вы, значит, вечный. Как этот, как его… Агасфер.

— Нет, — сказал незнакомец. — Агасфер — это другой. С ним я тоже знаком, но он, бедняга, всё ходит, а я иногда отдыхаю.

— Нормально, — сказал Лёня в камеру. — Нормальный такой сюжет.

В опросе «актёр или реально иностранец» вариант «актёр» набрал восемьдесят семь процентов. Остальные тринадцать выбрали вариант «нейронка», которого в опросе не было, но который зрители упрямо вписывали в комментарии.

— Знаете, что меня всегда удивляло в вашем городе? — продолжал незнакомец, не обращая внимания на смех. — Он носит имя одного человека, которого я видел в ту самую ночь. Рыбака. Его звали Симон, а Учитель называл его Кифа, то есть Камень. По-гречески Петрос. Вы назвали в его честь город, крепость, собор, вы поставили его в Риме ключарём у ворот рая, а между тем той ночью этот камень трижды отрёкся. Трижды, Аркадий Борисович. И прежде чем запел петух. Я стоял у того костра, грел руки. Холодная была ночь, не то что у вас сегодня.

Стрижёв перестал смеяться. Не потому, что поверил, а потому, что ему вдруг стало скучно. Он не любил, когда разговор уходил из-под его контроля.

— Слушайте, — сказал он, — это всё очень художественно, но давайте вернёмся к сути. Я утверждаю, что человек предсказуем. Хотите пример?

— Очень хочу.

Стрижёв снова взял телефон.

— «Оракул», что я делаю сегодня вечером?

— Добрый вечер, Аркадий Борисович! — с готовностью отозвалась сова. — Согласно вашему календарю, в двадцать часов у вас ужин в ресторане «Гранд Палас» на Невском проспекте. В ноль часов сорок минут водитель заберёт вас для поездки в офис на Васильевском острове. В час тридцать запланировано совещание по ночному запуску новой версии «Оракула». Хотите, чтобы я напомнил вам за пятнадцать минут до выезда?

— Вот, — сказал Стрижёв, разводя руками. — Вот вам вся моя жизнь. Ужин, офис, совещание. Ни одного чуда. Всё расписано.

— Совещания не будет, — сказал незнакомец.

Он сказал это так просто и тихо, как говорят о погоде, и Лёня потом клялся, что именно в эту секунду у него по спине прошёл холод, несмотря на двадцать семь градусов.

— Это почему же? — поднял брови Стрижёв.

— Потому что в час ночи вы будете на Дворцовом мосту. Пешком. Машина ваша заглохнет на Дворцовой набережной, водитель будет звонить в сервис, а вы, человек нетерпеливый, решите пройти по мосту, тут ведь недалеко. Мост начнут разводить в час ноль шесть. На четыре минуты раньше расписания. И вы не дойдёте.

Наступила тишина. Чайки над графом Фениксом перестали кричать. В наушнике у Лёни на секунду замолчал даже чат.

— Не дойду куда? — спросил Стрижёв.

— До конца, — сказал незнакомец.

Аркадий Борисович посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом, каким смотрел на подчинённых, когда те приносили плохие цифры. Потом опять поднёс телефон ко рту.

— «Оракул», во сколько сегодня разводят Дворцовый мост?

— Дворцовый мост разводится ежедневно в период навигации с одного часа десяти минут до двух часов пятидесяти минут, — без запинки ответила сова. — Навигация на Неве в этом году открывается двадцать пятого апреля, то есть сегодня. Рекомендую планировать поездки с учётом графика разводки мостов!

— Один час десять минут, — раздельно повторил Стрижёв. — Не один ноль шесть. График, утверждённый городом. Мосты, знаете ли, разводят не по желанию консультантов.

— Ваша машина знает расписание, — сказал незнакомец. — Она не знает людей. Мост разводит не город, Аркадий Борисович. Мост разводит женщина, диспетчер. Её зовут Зинаида Павловна, ей шестьдесят один год, она двадцать лет на этой работе и ни разу не ошиблась. Но сегодня ночью её телефон, который сам переводит часы и сам сверяется со спутником, ошибётся на четыре минуты. Небольшой сбой. Такие бывают. Она посмотрит на экран, а не на старые часы над пультом, потому что давно уже смотрит только на экран. Как и все вы.