Когда замолкают башни

Глава 1. Нижний ярус

В тот день город впервые замолчал у меня под руками.

Я лежала на животе в технической нише под Седьмым мостом, по локоть в ржавой воде, и пыталась понять, почему левая резонансная труба дрожит не в такт. Над головой грохотали телеги. В стенах гудел Нерис – привычно, ровно, как огромное животное, которое никогда не спит.

– Тэра! – крикнул мастер Овин из коридора. – Если ты опять решила разобрать узел целиком, я тебя там и оставлю.

– Я тоже рада тебя слышать.

– Ты должна была только заменить пластину.

– Пластина целая.

Я провела пальцами по медному ободу. Он был холоднее, чем должен. На внутренней стенке дрожал бледный свет, разбитый на тонкие кольца. Каждое кольцо соответствовало частоте одной из городских башен. Я знала этот рисунок лучше собственного лица.

– Значит, датчик врёт, – сказал Овин.

– Датчик тоже целый.

Он выругался.

Вода под локтем внезапно пошла рябью.

Не от движения.

Я замерла.

Гул внутри трубы стал ниже, потом выше, потом пропал один слой звука – тот самый, который ощущался скорее зубами, чем ушами.

Я убрала руку.

Гул вернулся.

Коснулась снова.

Пропал.

– Овин.

– Что ещё?

– Подойди.

Он протиснулся в нишу, ворча на мой характер, Совет, сырость и молодых мастеров, которые не способны выполнить простую работу без философских открытий.

– Слушай.

– Что?

– Просто слушай.

Он присел рядом, придерживая лампу.

Я положила ладонь на обод.

Тишина пришла сразу.

Не абсолютная. Снаружи всё ещё стучали колёса, капала вода, Овин сопел мне в плечо. Но внутри трубы исчез резонанс.

Исчез привычный фон, по которому я всегда знала: где-то в центре города Центральная башня работает.

Овин нахмурился.

– Что ты делаешь?

– Ничего.

– Убери руку.

Я убрала.

Труба ожила.

Он посмотрел сначала на неё, потом на меня.

– Ещё раз.

Я не успела коснуться металла.

Из глубины трубы донёсся голос.

Тихий.

Женский.

– Не надо.

Я отшатнулась так резко, что ударилась затылком о потолок.

– Ты слышал?

– Что?

– Голос.

– Какой голос?

Я смотрела на трубу. Свет внутри снова дрожал ровными кольцами.

– Тэра.

– Показалось.

Овин не поверил, но и спорить не стал.

Мы заменили датчик, оформили отчёт и поднялись на улицу.

Нерис пах мокрой солью, углём и водорослями. Нижний ярус жил на уровне старых волнорезов, поэтому море здесь всегда присутствовало рядом, даже если его не было видно. Оно просачивалось сквозь камень, висело в воздухе, разъедало петли, сапоги, лёгкие и терпение.

Утро в Нижнем ярусе начиналось не с солнца. С солнцем у нас вообще были сложные отношения. Утро начиналось с насосов. В пять часов городские машины выталкивали ночную воду из нижних каналов, и стены домов дрожали. Если насосы молчали, люди просыпались раньше обычного.

Потому что тишина означала затопление.

Когда мне было девять, один из насосов на нашей улице сломался ночью. Отец разбудил нас, посадил маленького Энна себе на плечи, а мне велел не отпускать его ремень. Вода поднялась до коленей за десять минут. Я помнила холод. Помнила соседку, которая тащила клетку с двумя курами. Помнила, как мама ругалась на городских техников так громко, что один из них потом предложил ей работу.

Наверное, поэтому я стала ремонтником.

Не потому что любила машины.

Потому что рано поняла: между обычной жизнью и катастрофой часто стоит человек с ключом, который вовремя заметил неправильный звук.

После смерти родителей я перестала считать такие признаки мелочами.

Я начала слушать всё.

Дыхание Энна, когда он болел.

Скрип двери.

Шум воды в трубах.

Шаги хозяина на лестнице, когда мы задерживали плату.

С тех пор я жила по признакам: если что-то менялось, я хотела заметить первой.

Наверное, поэтому голос в трубе напугал меня так сильно.

Он не соответствовал никакому признаку.

Машины не должны просить.

Не должны бояться.

Не должны говорить «не надо».

По дороге домой я специально прошла возле Седьмой башни. Не Центральной – малой. Таких в Нерисе было двенадцать. У её основания горели белые резонансные полосы, а возле входа дежурили двое сейров.

Я остановилась у торговца орехами и делала вид, что выбираю.

– Покупаешь? – спросил он.

– Думаю.

– Думать дороже.

Я дала монету и получила маленький кулёк.

Пока ела, смотрела на башню.

Люди проходили мимо и почти не замечали башню. Я тоже вспоминала о ней в основном тогда, когда что-то ломалось.

Как с морем.

Как с налогами.

Как с человеком, который каждое утро лежит на соседней кровати и ворчит, что ты слишком громко собираешься.

Я подумала об Энне.

Завтра Отбор.

Вероятность почти нулевая.

В нашем районе за прошлый год выбрали двоих.

Одна девушка ушла с семьёй наверх перед отправлением.

О втором никто не говорил.

Я доела орехи.

Башня гудела.

Обычный звук.

Я попыталась представить город без него.

Не смогла.

Дома Энн сидел на подоконнике и читал, положив книгу на колени.

– Рыба? – спросил он, увидев пакет.

– Не нюхай.

– Уже поздно.

Я бросила ему лепёшку.

Он поймал и сразу откусил.

Ему исполнилось семнадцать три недели назад, но иногда он умудрялся выглядеть одновременно на двенадцать и на сорок.

– Завтра Отбор, – сказал он с набитым ртом.

– Знаю.

– Ты забыла.

– Нет.

– Ты спросила утром, почему улицы украшают флажками.

– Я проверяла тебя.

– Конечно.

Наша комната была маленькой даже для Нижнего яруса. Две кровати, стол, печка, шкаф и окно, из которого можно было любоваться кирпичной стеной соседнего дома.

Но она была наша.

Почти.

Ещё два года платить хозяину.

Потом я хотела продать право на аренду и уехать выше. Туда, где стены не мокнут изнутри.

– Я не пойду, – сказал Энн.

– Куда?

– На Отбор.

– Пойдёшь.

– Почему?

– Потому что штраф за пропуск больше нашей месячной платы.

– А если я не хочу, чтобы мне совали в руку иглы и смотрели, как я звеню?

– Тогда будешь не хотеть за государственный счёт.

Он поморщился.

Каждый год в Нерисе проводили Отбор. Подростков и молодых людей до двадцати пяти вызывали по возрастному графику, поэтому до предельного возраста большинство проходило арку несколько раз.

Почти никто не подходил.

Те, кто подходил, становились Якорями.

На верхних ярусах семьи устраивали пиры, если ребёнка выбирали.

Внизу чаще плакали.

Почёт не кормил младших братьев.

– Ты же проходила, – сказал Энн.

– Трижды.

– И?

– Как видишь, меня не забрали.

– Потому что ты бездарная.

– Именно.

Мы оба улыбнулись, и Отбор снова отодвинулся до завтра.

Потом я вспомнила голос внутри трубы.

Не надо.

Ночью я долго не спала.

Город гудел за стеной.

Я слушала его и думала, что впервые за двадцать четыре года этот звук меня не успокаивает.

На рассвете я всё-таки уснула и проспала удар в стену.

Первый был коротким.

Второй – настойчивее.

– Если это хозяин, меня нет, – сказала я, не открывая глаз.

– Он и так знает, что ты есть, – отозвался Энн.

– Тогда меня стало меньше.

Он открыл дверь.

На пороге стоял Овин с моей рабочей сумкой.

Я села.

– Забыла.

– Я никогда не забываю инструменты.

– Сегодня забыла.

Он положил сумку на стол, но не ушёл.

Энн, почувствовав взрослый разговор, которым якобы не интересовался, слишком медленно стал складывать книги.

– Что? – спросила я.

Овин почесал седую щетину.

– Ночной отчёт по Седьмому мосту перепроверили.

– И?

– Сбой не записался.

– Ты же видел.

– Видел.

– Значит, приборы плохие.

– Все пять?

Мне это не понравилось.

– Может, сигнал был слишком короткий.

– Может.

Он сказал это без убеждения.

– И ещё.

– Конечно, ещё.

– После нашей смены туда пришли люди Корпуса.

Энн перестал перекладывать книги.

– Зачем? – спросила я.

– Не мне объясняли.

Овин посмотрел на мою руку.

Инстинктивно я спрятала пальцы под одеяло.

– Ты что-нибудь почувствовала вчера?

– Сырость.

– Тэра.

– Что ты хочешь услышать?

– Правду.

Я подумала о женском голосе в трубе.

Не надо.

– Ничего.

Он смотрел ещё секунду, потом кивнул. Не поверил, но вытягивать из меня ответ не стал. За это я была ему благодарна.

У двери он остановился.

– После Отбора не выходи на смену. Возьми день.

– За свой счёт?

– За мой.

– Тогда точно выйду.

– Упрямая дрянь.

– Старый вымогатель.

Овин усмехнулся и ушёл.

Энн дождался, пока шаги стихнут.

– Ты соврала.

– Ты сегодня особенно наблюдательный.

– Что было в трубе?

Я встала и начала разбирать сумку.

– Ничего.

– Тэра.

– Энн.

– Это нечестно.

Я резко застегнула ремешок.

– Я услышала голос.

Он замер.

– Чей?

– Не знаю.

– Что сказал?

– «Не надо».

– И ты решила не рассказывать.

– Именно.

– Почему?

– Потому что сегодня тебя проверяют на магическую совместимость, а твоя сестра с утра слышит голоса из городской инфраструктуры. Я решила не расширять семейный список странностей.

Он сел напротив.

– Ты испугалась?

– Нет.

– Врёшь хуже, чем думаешь.

– А ты слишком много разговариваешь до завтрака.

Я достала из шкафа маленькую банку с отдельными накоплениями – не на жильё, а на переезд наверх.

Я каждый месяц откладывала понемногу.

Иногда одну монету.

Иногда пять.

Энн заметил.

– Зачем считаешь?

– Просто.

– Ты тоже умеешь врать хуже, чем думаешь.

Я ссыпала деньги обратно. Пока они всё ещё означали переезд наверх, а не побег из города.

Но голос из трубы уже не казался случайностью.

Я спустилась во двор под предлогом проверить почтовый ящик.

В Нижнем ярусе новости распространялись раньше почты.

У колодца две женщины обсуждали Корпус.

– Сегодня ночью были у Седьмого.

– Из-за сбоя?

– Говорят, отзвук через линию пробился.

– Глупости. Отзвуки не проходят по металлу.

– А откуда знаешь?

– Муж сестры работает у башни.

Я прошла мимо, не замедлившись.

Отзвук был первым объяснением, которое вообще подходило, и от этого легче не стало.

В школе нас учили, что отзвуки существуют только за защитными полями.

Они могут подражать голосам.

Красть образы.

Заманивать.

Но не проходить через городской резонанс.

Если голос был отзвуком, значит, учебники лгали.

Если не был, ещё хуже.

Я вернулась домой.

Энн уже одевался.

– Куда?

– За хлебом.

– У нас есть.

– Свежий.

Он улыбнулся.

– Что?

– Ничего.

Он тоже нервничал.

Просто делал это иначе.

Весь последний год я копила на другой адрес, будто он сам по себе мог сделать нас безопаснее. Только теперь до меня дошло, насколько это было наивно.

Глава 2. День отбора

Очередь начиналась за два квартала до площади.

Энн увидел её и развернулся.

Я поймала его за ворот.

– Даже не думай.

– Тэра, там тысяча человек.

– Семьсот.

– Ты считала?

– Я оптимистка.

Он посмотрел на меня так, как люди смотрят на плохую погоду.

Площадь была украшена серебристыми лентами. В центре стояла переносная резонансная арка – две чёрные стойки, соединённые выгнутой перекладиной. Под ней по одному проходили жители.

Если арка молчала, человек шёл дальше.

Если звенела, его уводили в белую палатку.

Мы продвигались медленно.

Я старалась не смотреть на палатку.

– Если меня выберут, – сказал Энн, – ты устроишь скандал?

– Нет.

– Врёшь.

– Я устрою очень организованный скандал.

– С плакатом?

– С гаечным ключом.

Он фыркнул.

Перед нами прошла девушка лет девятнадцати. Арка вспыхнула синим. Толпа зашепталась. Мать девушки ахнула, обняла её и сразу начала плакать.

Служащие поздравили семью.

Мне стало холодно.

– Тэра.

– Что?

– Ты руку сжимаешь.

Я разжала пальцы. Под ногтями остались полукружья.

Наконец подошла наша очередь.

Сначала проверили меня.

По правилам все сопровождающие подходящего возраста тоже проходили под аркой.

Я шагнула между стойками.

Металл едва слышно пискнул.

Служащий нахмурился.

– Ещё раз.

Я прошла обратно.

Снова писк.

– Сбой, – сказал техник.

Мне хотелось спросить, уверен ли он.

Не спросила.

Теперь Энн.

Он шагнул под перекладину.

Ничего не произошло.

Я успела вдохнуть.

Потом арка загудела так громко, что люди вокруг отшатнулись.

Свет стал золотым.

Техник побледнел.

На его лице я увидела то выражение, которое обычно возникает у человека при виде очень больших денег или очень плохих новостей.

– Высокая совместимость.

Энн стоял неподвижно.

– Нет, – сказала я.

Никто не обратил внимания.

Два служащих подошли к брату.

– Имя?

– Энн Нолл.

– Возраст?

– Семнадцать.

– Семья?

Он посмотрел на меня.

– Сестра.

– Родители?

– Умерли.

Служащий сделал отметку.

– Сопровождающая родственница может пройти в палатку.

Я вошла вместе с ними.

Внутри пахло лекарствами и горячим металлом.

Энна усадили на стул, приложили к груди круглый резонатор и сняли ещё три показания.

Каждое было выше предыдущего.

– Редкий профиль, – сказал врач.

– Что это значит?

– Центральная совместимость.

– Что это значит?

Он поднял глаза.

– Ваш брат подходит для службы в Астере.

У меня зашумело в ушах.

– Нет.

– Госпожа Нолл…

– Я не госпожа.

– Хорошо. Тэра. Ваш брат получил большую честь.

– Он получил результаты проверки.

– Через три дня транспорт отправится в столицу.

Энн наконец заговорил.

– А если я откажусь?

Врач замолчал.

Служащий у входа отвёл взгляд.

Ответ мне не понравился ещё до того, как прозвучал.

– Совместимость с Центральной башней не предполагает отказа.

– Вы сказали «служба», – произнесла я.

– Так и есть.

– Служба предполагает, что человек на неё поступает.

– Не всегда.

Я встала между Энном и врачом.

– Мы уходим.

– Вы можете уйти сейчас. Сегодня до шестого колокола он обязан явиться на медицинскую подготовку.

– Он не явится.

Теперь врач посмотрел на меня внимательно.

– Не делайте этого.

– Чего?

– Не превращайте хорошие обстоятельства в плохие.

Мне захотелось разбить резонатор о его стол.

Я не разбила.

В Нижнем ярусе рано учатся считать цену вспышки. Иногда злость обходится дороже, чем можешь заплатить.

Мы вышли.

Домой сразу не пошли.

Энн остановился у канала.

– Посидим.

– Зачем?

– Ноги не работают.

Мы сели на каменный край.

По воде шли грузовые баржи.

Над крышами звонили праздничные колокола.

Для кого-то сегодняшний день действительно был праздником.

– Помнишь Лева? – спросил Энн.

– Какого?

– Из школы. Высокий. Всё время списывал.

– Смутно.

– Его выбрали два года назад.

– И?

– Его мать получила магазин.

Я повернулась.

– Откуда знаешь?

– Встречал её.

– И что?

– Она сказала, Лев счастлив.

– Она с ним говорит?

– Нет.

– Тогда откуда знает?

Энн бросил камешек в воду.

– Не знаю.

Лев не писал домой, а его счастье всё равно пересказывали как установленный факт.

– Может, всё правда, – сказал он. – Если я соглашусь…

– Нет.

– Ты обещала не решать, если узнаем правду.

– Мы её ещё не знаем.

– А если не сможем узнать?

Я смотрела на воду.

– Тогда всё равно не позволю им забрать тебя только потому, что они не дают информации.

– Это опять ты решаешь.

Я разозлилась.

– Мне двадцать четыре. Я твой опекун.

– Для Отбора это уже ничего не значит. Мне семнадцать.

– До восемнадцати я…

– По закону Якорей согласие семьи не нужно с шестнадцати.

Я знала.

Поэтому злилась сильнее.

– Отличный закон.

– Тэра.

– Что?

– Если мы побежим, ты потеряешь работу.

– Найду другую.

– Квартиру.

– Не наша.

– Деньги.

– Деньги снова заработаем.

– Овина.

Я замолчала.

Он был прав.

Если я стану беглянкой, Овина проверят.

Соседей.

Всех, кто помогал.

– Мейра сможет сделать так, чтобы нас сочли утонувшими, – сказала я.

– Откуда знаешь?

– Не знаю.

– Отлично.

Мы сидели.

– Я не хочу, чтобы из-за меня ты потеряла жизнь, – сказал Энн.

– Ты не причина.

– А кто?

– Они.

– Удобно.

Я посмотрела на брата.

– Что ты хочешь?

Он долго молчал.

– Хочу ещё год.

– Что?

– Просто год. Закончить школу. Сходить на южный рынок, который ты всё обещаешь. Поехать на лодочные гонки. Может, поцеловать кого-нибудь.

– Последнее можно убрать.

Он засмеялся.

– Я хочу иметь время самому решить, что делать.

Он перечислял школу, южный рынок, лодочные гонки, первый поцелуй – вещи, которые вообще не должны быть особой привилегией. На этом спор для меня закончился.

– Тогда бежим, – сказала я.

Он кивнул.

С этого момента решение стало не только моим.

Подготовка к бегству оказалась удивительно бытовой.

Я ожидала страха.

Получила грязные носки, спор о книгах и необходимость решить, брать ли кастрюлю.

– Она хорошая, – сказал Энн.

– Она чугунная.

– Именно поэтому хорошая.

– Мы не открываем трактир.

– Пока.

Я вырвала кастрюлю из его рук и поставила обратно.

Потом достала документы родителей.

Мамино свидетельство о рождении.

Отцовское разрешение на работу у волнорезов.

Старую фотографическую пластинку, где они стояли у моря ещё до моего рождения.

Мама смеялась.

Я знала это, хотя на пластине звук не сохранялся.

Я вдруг вспомнила вчерашний голос в трубе и быстро убрала пластинку в коробку.

– Оставим записку? – спросил Энн.

– Кому?

Он пожал плечами.

Правда.

Никого не было.

Овин поймёт сам.

Соседи решат, что мы задолжали хозяину.

Хозяин будет рад получить комнату обратно и сдать дороже.

Ни дом, ни улица не остановятся из-за нас: хозяин сдаст комнату, соседи найдут новую сплетню. Мы исчезнем быстрее, чем мне хотелось признавать.

К полудню пришли двое служащих Отбора.

Я увидела белые воротники из окна.

– В шкаф, – сказала я.

– Ты серьёзно?

– Нет, я мечтала об этом с твоего рождения.

– Я туда не помещусь.

– Согнись.

Он спрятался.

Я открыла дверь.

– Энн Нолл?

– Ушёл.

– Куда?

– За хлебом.

Служащий посмотрел на стол.

Там лежали две лепёшки.

Я мысленно выругалась.

– Любит свежий.

– Он обязан прибыть в медицинский корпус сегодня до шестого колокола.

– Передам.

– Вы его сестра?

– К сожалению.

– В документах указано, что родителей нет.

– Они и сегодня не появились.

Он проигнорировал.

– Вы понимаете ответственность?

– Я умею читать.

– Хорошо. Тогда прочитайте это.

Он протянул уведомление.

Внизу было написано: попытка скрыть кандидата высокой совместимости рассматривается как вмешательство в безопасность контура.

Наказание – заключение до десяти лет.

Я сложила бумагу.

– Спасибо.

– За что?

– Люблю, когда угрозы оформлены аккуратно.

Второй служащий усмехнулся.

Первый – нет.

Когда они ушли, Энн вылез из шкафа.

– Десять лет.

– Это максимальное.

– Ты откуда знаешь?

– Я оптимистка.

– Перестань.

Энн был бледный.

– Мы можем не бежать, – сказал он.

– Нет.

– Тэра.

– Нет.

– Если меня заберут, тебе ничего не будет.

– Мне будет.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

– Ты не знаешь, что со мной там случится.

– Именно.

Он сел на кровать.

– А вдруг всё правда? Вдруг Якорям хорошо платят. Вдруг я смогу помогать тебе.

Я хотела сказать, что он ребёнок.

Не сказала.

Семнадцать – возраст, когда тебя считают достаточно взрослым, чтобы использовать, и недостаточно взрослым, чтобы позволить тебе отказаться.

– Если ты сам решишь пойти после того, как мы узнаем правду, – сказала я, – я не стану тебя держать.

Он вскинул голову.

Мне было тяжело произносить дальше.

– Но сначала мы должны получить возможность выбирать.

Он долго молчал.

Потом кивнул.

Это обещание далось хуже, чем решение бежать: оно оставляло Энну право однажды выбрать то, от чего я сейчас его спасала.

Перед выходом к Мейре я ещё раз проверила документы и деньги.

Остальные вещи оставили на местах.

Пока у нас не было ни маршрута, ни проводника, побег оставался решением, а не совершившимся фактом.

Я закрыла дверь и сунула ключ в карман.

Если сделка сорвётся, нам придётся вернуться.

Глава 3. Побег

Мейра Сол потребовала половину наших денег.

– За двоих? – спросила я.

– За то, что вообще разговариваю с человеком, который хочет провести отмеченного через портовый контроль.

– Он не отмеченный.

– Уже отмеченный.

Энн натянул рукав ниже. На запястье у него светилась тонкая золотая линия, появившаяся утром.

– Половина сейчас, – сказала Мейра. – Остальное после прохода.

– У нас не останется ничего.

– Зато останетесь вы.

Она была примерно на двадцать лет старше меня, с короткими волосами и ожогом от виска до подбородка. Когда-то Мейра работала инженером башен. Потом её имя исчезло из официальных списков.

Мейра согласилась помочь не сразу.

До того как назвать цену, она заставила нас сидеть в мастерской почти час.

– Зачем? – спросил Энн.

– Проверяю, не привели ли хвост.

– Мы пришли пешком.

– Хвост не обязательно идёт ногами.

Я осматривала помещение.

На полках лежали детали, которые обычному человеку запрещалось даже покупать.

Резонансные пластины.

Старые сейрские проводники.

Три пустых корпуса от военных маяков.

– Это всё законно? – спросила я.

– Конечно.

– Врёшь.

– Тогда зачем спрашиваешь?

Энн нашёл на столе схему.

– Это башня?

Мейра резко забрала.

– Не трогай.

– Я просто…

– Просто не трогай.

Он поднял руки.

Я заметила печать на листе.

Центральный Резонанс.

– Ты не просто инженер.

– Была.

– Какой отдел?

– Неважно.

– Для тебя всё неважно.

– Пока вы не заплатили – да.

Я высыпала монеты.

Мейра пересчитала.

– Мало.

– Это всё.

– Неправда.

– Хочешь проверить карманы?

– У тебя есть накопительный счёт.

Я застыла.

– Откуда?

– Тэра, я контрабандист. Информация – половина профессии.

– Ты проверяла нас.

– Конечно.

– До того как согласилась встретиться?

– До того как согласилась ответить на записку.

Энн посмотрел на меня.

– И ты доверяешь ей?

– Уже меньше.

Мейра усмехнулась.

– Умная девочка.

– Не называй меня девочкой.

– Тогда не приходи просить незаконно вывезти брата и удивляться, что я проверила, не приманка ли вы.

Справедливо.

Ненавижу.

– Счёт на переезд, – сказала я.

– Знаю.

– Не тронем.

– Тогда я не поведу.

Энн вмешался:

– Возьми.

Я повернулась.

– Нет.

– Тэра.

– Нет.

– Мы копили на новый дом. Если меня заберут, зачем тебе этот дом?

– Для меня.

– Врёшь.

Мейра молча наблюдала.

– Половину, – сказала она наконец.

– Что?

– Половину счёта. Остальное оставишь.

– Почему передумала?

– Потому что мальчик прав, а ты упрямая.

– Ненавижу тебя.

– Это бесплатно.

Мы заключили сделку.

Перед тем как разойтись и снова встретиться в полночь, Мейра решила проверить, умеем ли мы вообще проходить мимо патрулей.