Ректор, я вас не привязывала!

Глава 1. Дверь, которой не было

К тому моменту, когда в полу открывается шестая дверь, я уже понимаю: зачет по фамильярам придется пересдавать.

Пятая хотя бы была нормальной. Зеленая, круглая, с медным кольцом вместо ручки. Из нее к Нейре вышел болотный кот, чихнул на магистра Фейр и тут же уснул у ног своей новой хозяйки. Четвертая выпустила белого ворона. Третья — существо, похожее на лису, если лису долго убеждать, что хвостов должно быть три.

Моя дверь появляется боком.

Прямо в воздухе.

Тонкая черная щель идет от пола до потолка, расширяется до ширины ладони и начинает тихо гудеть. На стенах Зала Отзвуков один за другим гаснут учебные светильники.

— Вейн, — говорит магистр Фейр тем голосом, которым обычно объявляют о пожаре. — Руки от контура.

Я и сама собиралась, правда. Но из щели высовывается морда.

Сначала нос. Потом одно ухо — белое, нелепо большое. Потом второе, серое. Зверек протискивается наружу, упираясь лапами в края разлома, и падает прямо на серебряную линию моего призывного круга.

Пепельная куница размером с хороший сапог: два хвоста, белое левое ухо и золотые глаза, в которых нет ни тени почтения к древнему ритуалу.

Она оглядывает меня.

Я — ее.

— Нет, — произносим мы одновременно.

По залу прокатывается нервный смешок.

Магистр Фейр не смеется.

— Ты его слышишь?

— К сожалению.

Куница садится и чешет задней лапой ухо.

— Я тоже не в восторге, — сообщает она. — Закрой дверь.

— Я ее не открывала.

— Значит, закрой ту, которую не открывала. Какая сложность.

— Вейн! — рявкает магистр.

Я вскидываю ладони.

— Я ничего не делаю!

Это чистая правда, что особенно обидно.

Я хорошо учусь. Иногда даже слишком хорошо, если верить Тэссе, которая считает отличные оценки разновидностью хронической болезни. Я умею читать каркас заклинания быстрее большинства четверокурсников, чиню треснувшие печати за деньги и ни разу не взорвала лабораторию целиком.

Только один шкаф.

И тот был плохой.

Но сейчас я стою внутри идеального призывного круга, нарисованного лично деканом кафедры связей, и вижу в воздухе разрез, которого по всем правилам магии здесь быть не может.

За щелью нет леса духов. Нет серого тумана, откуда приходят обычные фамильяры. Там чернота, исполосованная медленными бледными вспышками, словно кто-то за тканью мира двигает огромным фонарем.

Куница перестает чесаться.

— Быстро, — говорит она уже без насмешки.

Из щели тянется тонкая рука.

Не человеческая: пальцы слишком длинные, суставов больше, чем положено.

Я делаю то, что всю жизнь делаю в моменты, когда остальные разумные люди отступают.

Лезу ближе.

— Лиора! — кричит Тэсса из-за защитного барьера.

На рукаве моей формы вспыхивает руна допуска. Я опускаюсь на колено и смотрю на края разлома.

Любое заклинание имеет швы. Даже самое простое. Место, где воля мага сцепляется с формулой; где формула цепляется за мир. Большинство людей видят сияние, цвет, красивую геометрию. Я вижу стежки с детства.

Один из них сейчас вывернут наружу.

— Плохая идея, — говорит куница.

— Я заметила.

— Нет. Ты пока только подошла к плохой идее. Сейчас собираешься в нее залезть.

Рука в щели вытягивается дальше. Я цепляю ногтем серебряную нить контура и сдвигаю ее на толщину волоса. Мир дергается.

У меня перед глазами вспыхивает кухня в доме родителей: мама режет яблоко, отец что-то говорит с набитым ртом, я смеюсь. Картинка пропадает раньше, чем успеваю испугаться.

Вот и цена моего дара.

— Вейн, остановись! — магистр Фейр пытается войти в круг, но защитный барьер не пропускает ее. — Ты прожигаешь память!

— Еще один стежок.

— Не смей!

Я смещаю второй. Щель начинает закрываться. Длинная рука дергается и хватает куницу за хвост.

Зверек визжит так, что у Нейры болотный кот просыпается и в панике лезет ей под юбку.

Думать некогда. Я хватаю куницу обеими руками.

— Отпусти меня, дурная! — орет она.

— Тебя туда тащат!

— Я в курсе! Это моя проблема!

— Уже нет!

Я тяну. За разломом что-то издает низкий, почти довольный звук — и страх наконец добирается до меня: живот сводит, ладони мокнут, а на секунду до смешного хочется бросить наглого зверя и побежать к маме, хотя мне двадцать два и до родительского дома триста лиг.

Куница перестает вырываться.

— Левый шов, — выдыхает она. — Нижний. Рви.

— Он обрушит контур.

— Именно.

Я рву.

Серебро вспыхивает белым.

Меня отбрасывает на пол. В ушах звенит. Кто-то кричит. Защитное стекло вдоль стены покрывается трещинами.

Когда зрение возвращается, никакой черной двери уже нет. На моей груди сидит куница. Тяжелая, между прочим.

— Слезь.

— У тебя сердце быстро бьется.

— Потому что на нем сидишь ты.

— Убедительно.

Она спрыгивает и деловито осматривает зал. Магистр Фейр белее учебного мела. Тэсса пытается прорваться через погасший барьер. Остальные студенты стоят так тихо, словно всем одновременно пришла в голову одна мысль: хорошо, что сегодня сдавали не они.

Фейр приближается первой.

— Назови себя, дух.

Куница зевает.

— Шор.

— Полное имя.

— Полное мне не нравится.

— Ты фамильяр рода Вейн?

Шор переводит взгляд на меня.

И на этот раз в его золотых глазах нет ничего смешного.

— Нет.

Я сжимаю пальцы, чтобы не выдать дрожь.

Фейр переводит взгляд на нетронутый знак связывания в центре круга.

— Лиора, ты произносила формулу принятия?

— Нет.

— Кровь давала?

— Нет.

— Тогда почему он остался?

Шор поднимает белое ухо.

— Потому что ваша студентка только что вытащила меня сюда и захлопнула дверь у меня за спиной.

Он оглядывает зал и вздыхает.

— И если кто-нибудь знает, как снова ее открыть, я готов слушать. Желательно быстро.

Я сажусь на полу. На внутренней стороне запястья проступает тонкая черная линия. Шор замечает ее первым.

— Вот это уже плохо.

— Что?

Он подходит, нюхает мою руку и морщится.

— Ты зацепила не только дверь.

— А что еще?

Шор внезапно замирает. Я прослеживаю направление его взгляда. В верхней галерее Зала Отзвуков стоит мужчина в черной ректорской мантии. Кайрен Морр вернулся в академию на три дня раньше.

И судя по тому, как он смотрит на мою руку, его это ничуть не радует.

Глава 2. Фамильяр, которого у меня нет

— Значит, ты не мой фамильяр.

— Наконец-то добрались до сложных мыслей.

— И связи между нами нет.

— Правильно.

— Но ты не можешь уйти дальше, чем на тридцать шагов.

Шор замирает на подоконнике.

Я стою у противоположной стены своей комнаты и держу в руке моток красной нитки. Между нами ровно двадцать девять с половиной шагов. Тэсса измеряла. Потом измерила еще раз, потому что ей понравилось наблюдать, как на тридцатом шаге Шора буквально протаскивает по воздуху обратно ко мне.

— Это временная техническая неприятность, — заявляет он.

— У тебя хвост дымится.

Он быстро оборачивается.

— Где?

Тэсса давится смехом.

— Шор, она тебя разыграла.

Куница медленно поворачивает голову ко мне.

— Я запомнил.

— Прекрасно. Значит, память у тебя работает. Расскажи, что за черная линия у меня на руке.

Шор соскакивает с подоконника и идет к столу. Там лежат три книги, две кружки и вчерашняя булка, которую Тэсса упорно отказывается выбрасывать.

— Это след перехода.

— Какого?

— Моего.

— Ты сказал, что мы не связаны.

— Мы и не связаны так, как ведьма связывается с фамильяром. Я не питаю тебя силой, ты не держишь меня именем. Мы… застряли на одном шве.

Мне совсем не нравится, как он произносит последнее.

Тэсса садится на кровать и подтягивает колени.

— То есть если Лиора умрет, ты тоже?

— Хороший вопрос, — говорит Шор. — Давай проверим на тебе.

— Какая прелесть. Оставим.

Я развязываю красную нить на запястье. Под ней черный след стал ярче. Он похож на тонкую ветку, которая за ночь дала еще один отросток.

— Магистр Фейр сказала идти к ректору утром.

— Не ходи.

— Почему?

— Потому что он веллар.

Тэсса перестает улыбаться. Я тоже. Название расы никто не запрещал произносить, но в обычном разговоре оно почти не звучит.

Веллары появились в Эрдане двести семьдесят лет назад, во время Войны Клятв. В учебниках это описывали скучно: «пришли через северные разломы», «заключили союз с человеческими коронами», «обеспечили победу над изменниками». На картинках они были высокими, красивыми и не похожими на то, что изображали старые гравюры.

На старых гравюрах веллары ели магию вместе с теми, кто ее использовал.

Кайрен Морр принадлежит к Дому Ночи. Я видела его всего дважды до сегодняшнего дня: на церемонии начала года и на дисциплинарном разборе Тэссы, когда она случайно превратила декоративный фонтан в крепкий вишневый ликер.

Она утверждала, что это была чистая случайность.

Я пробовала фонтан. Не верю.

— Он ректор, — напоминаю я.

— Вот именно.

— Это обычно означает, что он знает об академии больше, чем студенты.

— А еще это означает, что он имеет ключи, охрану и отдельный кабинет, где никто не услышит твой крик.

— Шор.

— Что?

— Ты слишком драматичный для куницы.

— Я не куница.

Тэсса медленно опускает кружку.

— А кто?

— Усталый человек, окруженный идиотами.

— Ты человек?

— Был бы — выбросился бы из окна.

Он подходит к моей кружке и засовывает в нее нос.

Я успеваю отнять чай.

— И все-таки. Почему мне нельзя к Морру?

Шор некоторое время молчит.

Это уже тревожно. Обычно его молчание длится ровно столько, сколько требуется для вдоха перед новой гадостью.

— Веллары чувствуют разломы, — говорит Шор. — И тех, кто через них проходил.

— Значит, ректор заметил тебя еще в зале?

— В таком виде — наверняка. Если память у него приличная, заметит и другое: я не оставляю обычного следа духа.

— И чем это грозит?

Шор шевелит усами.

— Тебе пока ничем. Мне — смотря насколько он любопытен.

Тэсса ставит кружку на пол.

— Я не люблю слова «пока ничего».

— Я тоже, — говорю.

Шор снова залезает на стол, обнюхивает книги и останавливается возле самой старой. «Практическая топология переходов». Я украла — то есть взяла без регистрации — ее из кафедрального шкафа после занятия.

— Найдем способ вернуть тебя, — говорю я. — До того, как ректор поймет, кто ты.

— Наконец здравая мысль.

— А потом я пойду к нему и скажу, что произошла ошибка на ритуале.

— Это уже снова глупость.

— Я не могу скрыть инцидент, который видели двадцать человек и три преподавателя.

— Можешь. Надо просто устранить свидетелей.

Тэсса задумчиво кивает.

— Мне начинает нравиться этот зверь.

Я швыряю в нее подушкой.

Через час выясняется, что «Практическая топология переходов» написана человеком, который ненавидел людей. На сто двенадцатой странице есть семь определений слова «граница», четыре схемы, похожие на кишечник, и сноска, отсылающая к книге, которую запретили еще до основания академии.

Шор спит на моих конспектах.

Тэсса ушла на тренировку.

Я перечитываю абзац третий раз и внезапно замечаю на полях тонкую запись карандашом.

Обратный стежок возможен только на месте первичного надрыва либо при наличии якоря противоположной стороны.

Почерк мне незнаком. Под записью — знак кафедры старых структур. Я знаю, где хранят их закрытый архив. И знаю, что доступа у меня нет. Зато у ректора есть.

— Шор.

Куница не шевелится.

— Шор, проснись.

— Умер.

— Мне нужен доступ в Нижний архив.

Одно золотое око открывается.

— Нет.

— Там может быть схема обратного стежка.

Второй глаз тоже открывается.

— Все равно нет.

— Значит, предложи другой способ.

Я жду. Он тянет время, но нового способа не находит.

— Есть еще один, — наконец говорит Шор.

— Какой?

— Снова открыть ту же дверь.

— И что?

— Отдать ей то, что она не успела забрать.

— Тебя?

Шор встает.

Белое ухо дергается.

— Нет, Лиора.

Он кивает на черную линию на моей руке.

— Тебя.

Глава 3. Ректор и мертвая тень

До кабинета ректора я не дохожу. Это можно считать хорошей новостью. Плохая состоит в том, что причиной становится труп.

Он лежит в арке между главным корпусом и старой библиотекой, свернувшись на боку, будто решил поспать прямо на камнях. На нем форменная куртка пятого курса с синими нашивками факультета барьеров; светлые волосы прилипли ко лбу.

Сначала я прохожу мимо, но затем замечаю тень: она лежит отдельно, на полшага левее тела. Я возвращаюсь.

— Не трогай, — говорит Шор.

Он сидит у меня в сумке. После вчерашнего мы решили, что так безопаснее. Шор утверждает, что пахнет учебниками и сухими яблоками. Я утверждаю, что мог бы быть благодарен, что вообще не запихнула его в корзину для белья.

— Я и не собираюсь.

Приседаю рядом.

У юноши открыты совершенно пустые серые глаза.

Я знаю его в лицо. Кажется, зовут Рен. Он пару раз чинил защитные купола на практикуме Тэссы.

Тень не повторяет его позу. Она вытянута, словно человек стоит. У меня по спине проходит холод.

— Шор.

— Вижу.

— Это возможно?

— Все возможно. Вопрос только в цене и степени безумия.

Я поднимаюсь. Коридор пуст, до первой пары еще двадцать минут. Надо позвать преподавателей — и я уже собираюсь это сделать, когда тень поворачивает голову. Тело не двигается. Я отступаю; из сумки высовывается белое ухо.

— Беги, — тихо говорит Шор.

Тень отрывается от пола.

Она становится объемной без единого звука — черная человеческая фигура, плоская по краям и пустая внутри. Там, где должно быть лицо, открывается светлая щель.

Я успеваю выставить ладонь. Заклинание щита собирается слишком медленно. Черная фигура бросается на меня и рассыпается в воздухе, будто ее втянули в невидимую воронку.

Кто-то стоит за моей спиной. Сначала я понимаю, что за спиной кто-то есть. Голос звучит секундой позже.

— Если вы сейчас снова начнете извиняться, я вас отчислю.

На миг зажмуриваюсь и поворачиваюсь.

Кайрен Морр выглядит так, будто весь мир вокруг честно проспал ночь, а он сам — нет. Верхняя пуговица черной рубашки застегнута не в ту петлю. Волосы, почти серебряные, собраны кое-как. На левой ладони свежий порез.

От этого маленького беспорядка мне легче. До тех пор, пока я не смотрю ему в глаза. Темные. Не черные — скорее цвет стекла, за которым погас свет.

— Я собиралась позвать помощь.

— Конечно.

— И ничего не трогала.

— Уже достижение, — говорит он, опускаясь возле тела.

Шор в сумке тихо говорит:

— Мне не нравится, как он пахнет.

— Тихо.

Бровь ректора приподнимается.

— Что?

— Ничего.

Он переводит взгляд на мою сумку. Шор замирает так, что я ощущаю это бедром через ткань. Кайрен проходит мимо меня и опускается возле погибшего.

— Знали его?

— В лицо.

— Имя?

— Рен... кажется, Рен Альбо.

— Рен Ильмар. Пятый курс. Защитные структуры.

Он касается двумя пальцами шеи юноши. Потом запястья. Тень снова лежит на месте.

— Вы видели, что произошло? — спрашивает ректор.

— Его тень встала.

Он перестает двигаться.

— Повторите.

— Тень отделилась от тела. Повернула голову. Потом стала... объемной. Бросилась на меня.

— А потом?

— Вы ее уничтожили.

— Я ничего не уничтожал.

Теперь замираю я.

Кайрен поднимает взгляд.

— Я поглотил заклинание, направленное в вашу сторону. Это была не тень.

Он встает.

— Это было то, что осталось от его магии.

Шор в сумке перестает дышать.

— Магия не встает после смерти, — говорю я.

— Обычно нет.

— Тогда что с ним сделали?

— Вот это я и пытаюсь выяснить уже две недели.

Две недели.

Эти два слова застревают у меня в голове.

— Он не первый?

Ректор смотрит так, будто решает, сколько можно сказать студентке, которую встретил возле свежего трупа.

— Третий.

Откуда-то из дальнего коридора доносится звук шагов.

Кайрен поднимает руку. На стенах вспыхивает темная сетка охранной печати.

— Вы никому не расскажете о том, что видели.

— Но...

— Это не просьба.

Я мгновенно злюсь.

Страх отступает куда-то в сторону.

— Тогда не задавайте мне вопросы.

Он чуть склоняет голову.

— Простите?

— Вы хотите, чтобы я молчала, но при этом рассказываю вам все, что видела. Не очень честный обмен.

Шор царапает меня через сумку. Наверное, просит замолчать. Поздно. Ректор приближается на шаг.

— Вы торгуетесь со мной возле тела студента?

— Я пытаюсь понять, почему должна вам доверять.

— Не должны.

Ответ приходит слишком быстро. Я не знаю, что с ним делать. Кайрен протягивает руку.

— Дайте запястье.

— Зачем?

— Вейн.

— Морр.

Уголок его рта едва заметно дергается.

— Проверю, не зацепила ли вас остаточная структура.

Это разумно. Поэтому мне особенно не нравится. Я протягиваю левую руку. Его пальцы смыкаются на моем запястье ровно поверх черной линии. Мир на секунду теряет звук.

Слышны шаги в коридоре, шорох Шора в сумке и собственное дыхание — а потом тишина обрывает все разом. Черный след на коже вспыхивает золотым. Кайрен дергается, будто его ударили.

Рывок проходит и через меня. Перед глазами вспыхивает чужая память: снег, залитый кровью; мужчина на коленях; детская рука в черной перчатке. И голос: не смотри на них как на людей.

Потом все исчезает. Я отдергиваю руку. В лице Кайрена что-то меняется. Перед ним уже не просто студентка и не просто человек — скорее дверь, которую он однажды видел закрытой.

— Откуда у вас этот след?

— Не знаю.

— Ложь.

— Тогда не спрашивайте, если уже решили, какой ответ считать правильным.

Он медленно вдыхает через нос.

В сумке Шор шепчет:

— Уходим. Сейчас.

Кайрен слышит.

Я понимаю это по его лицу.

— Кто с вами разговаривает, Вейн?

Коридор вдруг кажется слишком узким.

Я сжимаю ремень сумки.

— Никто.

— Сегодня в восемь вечера. Мой кабинет.

— У меня практика.

— Уже нет.

— Вы не можете просто...

— Могу.

Он отходит к телу и опускается рядом, будто разговор окончен.

Через три шага я слышу:

— И принесите того, кто сидит у вас в сумке.

Шор вздыхает.

— Я же говорил. Кабинет. Ключи. Никто не услышит крик.

Я ускоряю шаг.

Впервые за утро мне кажется, что он, возможно, не преувеличивал.

Комната мертвого человека почти всегда выглядит так, будто он сейчас вернется.

У Рена Ильмара на подоконнике стоит чашка с засохшей чайной пленкой. На спинке стула висит форменная куртка без одной пуговицы. Под кроватью торчит ботинок, второй лежит возле двери. На столе раскрыт учебник по устойчивым барьерам, и кто-то — видимо, сам Рен — нарисовал на полях маленького осла в профессорской мантии.

Рисунок удерживает меня дольше, чем следовало бы.

— Он рисовал преподавателей, когда злился, — говорит Нелла.

Она стоит у шкафа, обнимая себя за локти. Вчера я видела ее только мельком: староста пятого курса, спокойная, собранная, с привычкой разговаривать так, будто у любой проблемы есть номер страницы. Сегодня она выглядит на десять лет старше.

Кайрен остался у двери: он спросил Неллу, можно ли войти. Она сказала:

— Лучше там.

И он остался.

Это запоминается.

Шор в форме куницы ходит по комнате вдоль стен. Ничего не трогает. Для него это почти подвиг.

— Вы с Реном были близки? — спрашиваю.

Нелла кивает.

— Лабораторные партнеры. Три года.

— Он говорил о центральном реестре?

— Последний месяц — постоянно.

Она подходит к столу, берет тетрадь, но не открывает.

— Сначала я думала, он опять нашел способ спорить с системой. Рен любил спорить с системой. В прошлом году добился, чтобы студентам разрешили видеть итоговый расчет стипендии.

— Разве раньше нельзя было?

— Можно было получить сумму.

— А расчет?

— «Внутренняя финансовая информация академии».

Шор поднимает голову.

— Мертвый мне нравится все больше.

Нелла впервые улыбается, но улыбка быстро гаснет.

— Ему бы ты тоже понравился.

Шор отворачивается к стене.

Я не комментирую.

— Что именно он искал в реестре?

— Свой договор на обучение.

Я моргаю.

— Зачем?

— Сказал, что в нем появилась строка, которой раньше не было.

Кайрен у двери перестает листать протокол.

— Какая строка?

Нелла смотрит на него.

— Не знаю. Он не успел показать.

— Когда заметил?

— Две недели назад. После пересдачи допуска к защитным контурам.

У меня под кожей на руке тихо тянет черный след. Я машинально прикрываю его рукавом.

— Договоры могут меняться сами?

— Нет, — отвечает Кайрен.

— А если человек подписал дополнительное соглашение?

— Тогда остается запись.

— А если запись подделали?

— Тогда человек, который это сделал, должен иметь доступ к Первичному реестру.

Нелла возвращает тетрадь на место.

— Рен говорил то же самое.

В комнате становится холоднее: окно плохо закрыто.

Я подхожу к столу.

— Можно посмотреть?

Нелла кивает.

Вещи Рена разложены неаккуратно. Перья. Пара монет. Половина засахаренного ореха в бумаге. Три заколки, явно не его. Маленький камень с пляжа, отполированный водой. Под учебником — треснувший кристалл для записи лекций.

— Это было рядом с ним? — спрашиваю.

— Нет. Здесь.

— Он разбит недавно.

— Откуда знаешь?

— Пыль в трещину не набилась.

Я беру кристалл двумя пальцами.

Кайрен сразу говорит:

— Вейн.

— Я в перчатках.

— Это не делает идею хорошей.

— Только менее плохой.

Шор запрыгивает на стол.