Ректор, я вас не привязывала!

Глава 4. Три правила магистра Морра

Кайрен Морр присылает мне список правил в семь утра. Их три. Первое: не касаться неизвестных магических следов голыми руками. Второе: не пытаться самостоятельно преследовать человека, связанного с убийствами.

Третье: если Шор говорит «беги», не спорить. Под списком приписка другим почерком:

Четвертое: не слушать ректора, если он начинает считать до десяти. На восьми он обычно очень злой. Шор.

Я сижу на кровати, читаю записку второй раз и думаю, что день обещает быть длинным.

— Ты залез в ректорскую почту?

Шор выглядывает из моего шкафа. В зубах у него чулок.

— Я искал еду.

— В шкафу?

— Никогда нельзя исключать удачу.

— Верни.

— Несъедобно.

Он выплевывает чулок и исчезает в нижнем ящике.

Тэсса спит, раскинувшись поперек своей кровати. Вчера вечером у нее был практикум по взрывным смесям. Судя по запаху дыма, которым пропахли волосы, практикум удался.

Я одеваюсь и иду в старое общежитие пятого курса.

Кайрен ждет у комнаты Рена Ильмара.

— Вы опоздали на две минуты.

— Доброе утро.

— Не отделаетесь.

— Тогда да. Опоздала.

Он протягивает мне пару тонких перчаток.

— Правило первое.

— Я читала.

— Тогда наденьте перчатки.

Я натягиваю одну до половины и шевелю пальцами.

— Они мешают видеть швы.

— Придется научиться работать через них.

— Это как чувствовать ткань через рукавицы.

— Хирурги справляются.

— Я не хирург.

— К счастью для пациентов.

Я вскидываю голову. Кайрен уже отвернулся к двери.

Шор у моей ноги шепчет:

— Это была шутка. Плохая, но была.

Комната Рена опечатана. Кайрен снимает внешний слой защиты, внутренний оставляет.

Внутри удивительно обычно.

Кровать не заправлена. На столе три кружки, хотя человек жил один. На стене расписание тренировок. На подоконнике высохший кактус.

— Рен погиб не в этой комнате, — говорит Кайрен. — Но, как и две предыдущие жертвы, перед смертью провел здесь несколько часов.

— Откуда знаете?

— Студенческие пропуска.

— Вы следите за входами в общежития?

— После второго убийства — да.

— Студенты знают?

— Теперь знаете вы.

Я подхожу к столу. Перчатки действительно мешают. Закрываю глаза и пытаюсь почувствовать следы через них. Ничего.

— Можно снять?

— Нет.

— Тогда я бесполезна.

— Значит, найдем другой способ.

Он говорит это спокойно. В его ответе нет ни «постарайтесь», ни «вы обязаны». Есть только спокойное «найдем».

Я замечаю маленькую трещину в деревянной поверхности.

— У вас есть графит?

Кайрен достает карандаш.

Я беру лист бумаги, кладу на стол и начинаю заштриховывать.

— Что вы делаете?

— Если след оставил физическое напряжение в структуре, поверхность могла его повторить.

Через минуту на бумаге проступает часть печати: белая спираль с тремя засечками. Кайрен наклоняется ближе.

— Знаете знак?

— Нет.

Шор запрыгивает на стол, замечает знак и тут же спрыгивает на пол.

— Шор?

— Не знаю.

— Ты только что побледнел под шерстью.

— Талант.

Кайрен перекрывает дверь магией.

— Что это?

Шор обнюхивает знак.

— Старый символ сбора имени.

— Чьего имени?

— Любого. У веренов имя — не слово. Это связка памяти, формы и воли. Когда нас ловили во время войны, такими печатями снимали часть личности, чтобы мы не могли менять облик.

На подоконнике сохнет забытый кактус.

— Но Рен не верен.

— Поэтому на нем печать работала иначе, — говорит Кайрен. — Забрала память, на которой держался его магический образ.

— То есть убийца использует инструмент времен войны.

Шор спрыгивает на пол.

— Я бы не называл это инструментом.

— Почему?

— Потому что его придумали не люди.

Кайрен становится неподвижным.

— Веллары?

Шор не отвечает. Ответ понятен. Кайрен не отрывает глаз от знака.

— Вы знали, что такие печати существовали?

— Нет.

— Ваши архивы?

— Дом Ночи хранит военные документы, к которым у меня нет доступа.

— Вы из этого Дома.

— Это не означает, что мне дают ключ от каждого шкафа с семейными преступлениями.

Сказано сухо, но пальцы на слепке сжимаются сильнее.

— Простите.

— Не за что.

Он снимает слепок знака.

— Правило пятое.

— Уже пятое?

— Если расследование касается моей расы, вы не предполагаете автоматически, что я знаю ответ.

— Разумно.

— Я иногда способен.

Шор фыркает.

Мы обыскиваем комнату почти два часа. Ничего больше.

Когда выходим, я замечаю женщину в конце коридора. Серая преподавательская мантия. Она быстро отворачивается и уходит за лестницу.

— Кто это? — спрашиваю.

— Не видел.

— За нами наблюдали.

Он сразу становится другим. Собранным.

— Правило второе.

— Я и не собиралась за ней бежать.

— Хорошо. Я собираюсь.

— Магистр Морр.

— Что?

— Там в начале правила есть слово «не».

Он кивает, будто я сообщила что-то полезное.

— Поэтому пойдем в другую сторону.

Мы идем не за женщиной.

Мы идем в противоположную сторону.

Через десять минут Кайрен открывает портал на короткое расстояние и выводит нас на лестницу, куда она свернула.

— Это считается преследованием.

— Я не писал правил для себя.

Шор довольно щелкает зубами.

— Начинаю уважать начальство.

Женщины уже нет, но на подоконнике лежит маленькая бумажка. На ней одно предложение:

Не позволяйте ему дать вам кровь.

Я читаю. Кайрен тоже. Мы еще не знаем, не слишком ли поздно получили предупреждение.

Глава 5. Преподаватель, которого я испортила

К восьми вечера я успеваю испортить одного преподавателя. Не специально. Это важно.

Магистр Эдвар Прайс сам попросил меня продемонстрировать ремонт говорящей печати перед группой. Печать висит на учебном големе и должна повторять одну фразу: «Остановитесь и назовите код допуска».

После моего ремонта голем говорит:

— Остановитесь и назовите, наконец, причину, по которой я двадцать лет преподаю людям, не способным отличить левый узел от собственной задницы.

В аудитории становится тихо. Прайс медленно поворачивает голову ко мне. Голем невозмутимо смотрит на него.

— Это не я, — говорю.

— Действительно? — очень спокойно уточняет магистр.

— Я только восстановила голосовой канал.

Голем оживает:

— А еще мне ненавистны вторники. Кто придумал пары в семь утра? Скотина.

Кто-то сзади начинает кашлять в рукав. Прайс краснеет. Шор сидит у меня под столом и трясется.

— Ты смеешься? — шепчу.

— Я умираю, — отвечает он. — Не мешай.

Прайс двумя шагами оказывается возле голема, срывает с его груди пластину и швыряет на кафедру.

— Вейн. После занятия останетесь.

— Конечно.

— И перестаньте улыбаться.

Я не улыбаюсь. Это лицо такое. На самом деле я уже думаю о другом.

Когда голем заговорил чужими словами, я увидела внутри печати тонкий белый волокнистый след. Не мой. Старый, почти стертый. Я всего лишь соединила оборванный узел — и вместе с голосовой формулой наружу вышел отпечаток памяти того, кто часто касался пластины.

Магистр Прайс.

Раньше такого не происходило.

Мой дар всегда позволял видеть устройство заклинаний. Иногда — чинить. В детстве я случайно распустила охранную печать на кладовой и потом неделю ела варенье прямо из банки. Но память внутри магии я никогда не слышала.

Все началось после Зала Отзвуков, Шора и прикосновения Кайрена Морра. Я тру запястье под рукавом. Черная линия горячая.

— Ты снова это делаешь, — говорит Шор.

— Что?

— Думаешь так громко, что у меня уши болят.

— Ты не слышишь мои мысли.

— Нет. У тебя лицо разговаривает.

Прайс начинает лекцию о восстановлении сложных структур. Я заставляю себя записывать. Минут десять получается. Потом дверь аудитории открывается. Входит мужчина в темно-зеленой форме имперской следственной службы. Ивар Тейл. Перо в моей руке ломается. Чернила растекаются по пальцам.

За год Ивар стал шире в плечах, коротко подстригся и избавился от привычки ходить с расстегнутым воротом — теперь серебряные пуговицы идут до самого горла. На левой щеке появился тонкий новый шрам.

Все остальное слишком знакомо. Он видит меня сразу. Конечно, видит.

У Ивара всегда был талант находить меня в комнате, полной людей. Когда-то я считала это романтичным.

Теперь хочется нырнуть под стол вслед за Шором.

— Магистр Прайс, — Ивар показывает жетон. — Мне нужно задать несколько вопросов вашим студентам о Рене Ильмаре.

По аудитории прокатывается шепот. Новости разошлись быстро: утром Кайрен велел молчать, а к вечеру академия уже знает, кого нашли мертвым. Прайс хмурится.

— Во время занятия?

— Желательно.

Ивар снова смотрит на меня.

— В первую очередь адептке Вейн.

Прекрасно. Просто прекрасно.

— Она останется после занятия у меня, — говорит Прайс.

— Тогда я подожду.

Он садится на свободное место у стены.

Шор высовывает нос из-под парты.

— Кто этот красивый неприятный человек?

— Никто.

— Ты побледнела.

— Мне душно.

— У тебя пальцы трясутся.

— Шор.

— Молчу.

Шор выжидает ровно секунду.

— Бывший?

Я наступаю ему на хвост. Он кусает меня за щиколотку. Прайс резко оборачивается.

— Вейн!

— Да?

— Что происходит?

— Ничего.

Голос звучит слишком высоко.

Ивар опускает взгляд, пряча улыбку.

Вот за это я его когда-то любила. За то, что он умел смеяться без звука, одними глазами.

И вот за это же сейчас хочется ударить.

После занятия Прайс пытается выяснить, каким образом его личные мысли попали в учебную печать. Я честно отвечаю, что не знаю. Он не верит. Потом голем со стола вдруг добавляет: «И декан Рест каждый год ворует мои засахаренные орехи», после чего магистр решает, что разговор можно продолжить завтра.

Ивар ждет меня в коридоре.

— Лиора.

— Следователь Тейл.

Он морщится.

— Давай без этого.

— Без чего?

— Мы знакомы десять лет.

— Одиннадцать.

— Тем более.

Шор тихо фыркает из сумки. Я прижимаю ее локтем. Ивар замечает движение.

— Что у тебя там?

— Учебники.

— Они рычат?

— Новая редакция.

На его лице появляется знакомая улыбка, но почти сразу исчезает.

— Я слышал, ты нашла Рена.

— Слышал от кого?

— Это расследование.

— Значит, от кого-то, кто имеет право тебе рассказывать.

Он смотрит внимательнее.

— Морр уже успел тебя запугать?

— Ректор попросил не распространяться.

— Морр ничего не просит. Он приказывает.

Я пожимаю плечами.

— Тогда почему ты спрашиваешь меня, если уже все знаешь?

Ивар делает шаг ближе. Запах хвои и кожи перчаток. Знакомый до глупости.

— Потому что два других погибших тоже были связаны с кафедрой структур. И потому что твое имя есть в списке студентов, получавших доступ к их лабораториям.

Вот это уже не похоже на попытку поговорить о прошлом.

— Ты подозреваешь меня?

— Я пытаюсь убедиться, что никто не подозревает тебя первым.

— Какая забота.

— Лио.

Только он так меня называл.

Под ребрами коротко сводит — и тут же отпускает.

Я удивляюсь собственной реакции. Год назад одного «Лио» хватило бы, чтобы я простила ему многое.

Сейчас просто неприятно.

Наверное, это хорошо.

— Я не убивала Рена.

— Я знаю.

— Тогда отойди.

Он не отходит.

— Твой отец писал мне.

Это останавливает.

— Когда?

— Месяц назад. Просил убедить тебя вернуться домой после семестра.

Теперь я злюсь уже на другого мужчину.

— Это не твое дело.

— Он беспокоится.

— Пусть попробует написать мне.

— Лиора...

— До свидания, следователь.

Я обхожу его. Шор молчит до лестницы. Потом высовывает морду.

— Он тебе врет.

— Все иногда врут.

— Нет. Этот — профессионально.

— Ты его впервые видишь.

— И что? Я тоже впервые вижу лестницу, по которой ты сейчас идешь, но если третья ступень сломана, я это замечу.

Я машинально смотрю вниз. Третья ступень цела. Шор усмехается.

— Видишь? Тебя легко отвлечь.

Я уже собираюсь ответить, когда черная линия под рукавом дергается. Боли нет — только тяга вперед, к ректорскому крылу. Восемь вечера. Я опаздываю.

— Идем, — говорю Шору.

— Куда?

— Туда, где есть кабинет, ключи и никто не услышит крик.

— Какая настойчивая женщина.

— Если умру, будешь виноват.

— Хорошо. Тогда пойду. Люблю ясные обязанности.

Глава 6. Три имени на стене

До встречи с ректором остается сорок минут. Я трачу двадцать из них на то, чтобы не идти к ректору. Это называется рациональным распределением времени.

В главном холле сегодня тихо. У входа в лечебницу кто-то поставил три свечи и прикрепил к стене лист бумаги.

Я останавливаюсь. На бумаге три имени. Рен Ильмар. Марас Фельд. Юна Кер.

Рена нашли мы с Кайреном. Про двух других я слышала только слухи: несчастные случаи, истощение после практики, ошибка при работе с духами. Академия умеет быстро давать трагедиям приличные названия.

Под именами кто-то написал:

Они не были неосторожными.

Шор замирает с конфетой в лапах.

— Это интересно.

— Не называй так память о мертвых.

— Я про почерк.

Он прыгает на подоконник и вытягивает шею.

— Видишь букву «р»?

— Вижу.

— Писал левша.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Уверенно придумал.

Я толкаю его пальцем.

Сзади говорят:

— Рен тоже считал, что это не случайности.

Я оборачиваюсь. Девушка в форме пятого курса держит стопку книг. Я узнаю ее: Нелла, староста факультета структурной магии.

— Вы были знакомы?

— Мы работали в одной лаборатории.

Она разглаживает лист на колене.

— За неделю до смерти он спросил, может ли человек забыть собственную клятву, если вырезать память о моменте, когда ее давал.

По рукам пробегает холод.

— Почему он спрашивал?

— Не сказал.

— Кому еще говорил?

— Магистру Дорну. И кому-то из канцелярии. У нас был спор на семинаре.

Шор поднимает голову.

— Какой спор?

Нелла его не слышит. Я повторяю вопрос.

— О природе согласия, — отвечает она. — Дорн утверждал, что клятва должна считаться действительной только пока человек помнит обстоятельства выбора. Рен спорил. Говорил, что память можно подделать, поэтому нужна независимая запись.

— И что сказал Дорн?

— Что это опасная тема для учебной дискуссии.

Очень на него похоже. И совсем не похоже.

— У вас остались записи семинара?

Нелла пожимает плечами.

— В лаборатории, наверное. Если их не забрали следователи.

— Кто забирал?

— Мужчина из имперской службы. Синие глаза, темные волосы.

Имя Ивара отзывается неприятным уколом в груди. Связь тут ни при чем. Это мое.

— Когда?

— Вчера вечером.

То есть до того, как сегодня днем Ивар сказал мне, что только начинает разбираться в смертях.

Шор тихо свистит.

— Профессионально врет, говорил же.

Нелла уходит. Я остаюсь перед стеной. Три имени. Три человека, которых я не знала. Очень легко превратить их в улики. Мне не нравится. Я достаю карандаш и на краю листа пишу:

Если вы что-то знаете о Рене, Марасе или Юне — оставьте записку в ящике лаборатории 4-Б. Без имени.

— Это законно? — спрашивает Шор.

— Понятия не имею.

— Наконец достойный метод расследования.

— Я не расследую.

— Ты назначила тайный ящик для свидетелей.

— Я собираю информацию.

— Конечно.

Когда мы приходим в лабораторию, я нахожу старую коробку из-под реактивов, прорезаю отверстие и ставлю на дальнюю полку.

Тэсса входит через пять минут.

Смотрит на коробку.

— Что это?

— Ничего.

— На ней написано «АНОНИМНО».

— Значит, анонимное ничего.

Она читает мою записку на стене, которую я успела переписать.

— Я помогу.

— Ты даже не спросила зачем.

— Ты нашла мертвого студента, после чего ректор стал ходить за тобой как проклятие с хорошими скулами. Я уже по уши в этой истории.

— Он за мной не ходит.

Тэсса кивает на черную линию на моем запястье.

— Конечно.

До восьми вечера в ящике появляется первая записка.

Без подписи.

Юна перед смертью перестала узнавать песню, которую пела с детства. Лекарь сказал — переутомление.

Во второй записке: Марас за два дня до смерти не помнил имени младшей сестры.

Третья приходит последней.

Бумага дорогая, с водяным знаком администрации.

Все трое обращались в центральный реестр клятв.