Восемь щупалец для попаданки

Глава 1. Чужой берег

Я умерла в четверг.

Это оказалось обидно прежде всего потому, что утром я купила дорогой кофе и зачем-то взяла большой стакан. Пила его медленно, экономила удовольствие, жалела выбрасывать, когда опаздывала на встречу. Потом шёл дождь, телефон вибрировал в кармане, кто-то на остановке ругался в гарнитуру, автобус проехал мимо лужи и окатил мне джинсы серой водой.

Последнее, что я успела подумать перед ударом, было совсем не возвышенным.

Вот же сволочь.

Я даже не поняла, кто именно. Водитель? Дождь? Я сама, потому что выбежала на переход, увидев зелёный мигающий свет? Потом меня развернуло, мир стал белым от фар, и что-то тяжёлое ударило сбоку.

Боль была короткой. Странно короткой.

А потом стало холодно.

Я открыла глаза, уткнувшись лицом в мокрый песок.

Несколько секунд лежала и слушала собственное дыхание. Оно шло неровно, с хрипом, но шло. Я потрогала рёбра. Потом голову. Потом зачем-то нос.

– Жива, – сказала я вслух.

Надо мной шумела вода.

Не дождь. Море.

Я поднялась на локтях и увидела бухту, которой точно не было в моём городе. Вода была густого зелёного цвета, почти чёрная у скал. На горизонте стояли три луны. Одна большая, молочно-белая, вторая маленькая и красная, третья выглядела как тонкий голубой серп.

Я снова легла.

– Нет.

Песок был холодный, настоящий, забивался под рукава. В кармане нашёлся телефон. Экран разбит, сеть отсутствовала, время застыло на 18:43. Камера работала. Я включила её и увидела себя: рассечённая бровь, мокрые волосы, кровь на щеке, сумасшедшие глаза.

Очень убедительно.

– Значит, сотрясение, – сказала я. – Галлюцинации. Нормально. Сейчас кто-нибудь найдёт.

Кто-нибудь нашёл.

Сначала я услышала голоса за каменной грядой. Два мужских. Один низкий, второй торопливый и раздражённый. Я встала, цепляясь за скалу, и крикнула:

– Эй! Помогите!

Голоса оборвались.

Я подумала, что они не поняли русского, и повторила громче. За камнями появился мужчина.

Сначала я увидела рога.

Настоящие. Чёрные, толстые, загнутые назад. Потом широкое лицо, тёмные глаза, мокрые волосы и плечи такого размера, что я непроизвольно отступила.

Он тоже отступил.

Мы смотрели друг на друга.

– Вы… – начала я.

Он резко сказал что-то на незнакомом языке.

За ним вышел второй. У второго были собачьи уши. Не ободок. Не костюм. Два больших рыжих уха дёрнулись на макушке, повернулись в мою сторону. Потом он втянул воздух носом и побледнел.

– Что это? – спросил он.

Я поняла вопрос.

И только через секунду поняла другое: слова были не русскими. Звуки – совсем чужие, с гортанными согласными, которых я бы не сумела повторить. Но смысл возник в голове одновременно с ними, без перевода и без усилия.

От этого стало не легче.

– Я человек.

Рогатый посмотрел на второго.

– Оно говорит.

– Она, – поправила я. – Я женщина. Мне нужна помощь. Я попала…

Я замолчала.

Куда именно я попала, объяснить было сложно.

Собачьи уши снова дёрнулись.

– Я ничего не слышу.

– Я говорю достаточно громко.

– Не голос.

Он подошёл на шаг. Я отступила.

– Стой там.

Он остановился, но смотрел так, будто я была дохлой рыбой, найденной в колодце.

– От неё пусто, – сказал он рогатому. – Совсем.

– Невозможно.

– Сам проверь.

Рогатый не приблизился.

– Вы можете вызвать скорую? – спросила я. – Полицию? Хоть кого-нибудь?

Они снова переглянулись.

– Стражу, – сказал рогатый.

Я выдохнула.

– Отлично. Стражу. Да.

Собачий мужчина снял с пояса короткую свистульку и дунул. Звук получился такой высокий, что я закрыла уши.

Через минуту на берегу появились ещё четверо.

Ни одного обычного.

У одного был хвост, как у льва. У другого – серебристая чешуя на шее. Третий шёл босиком, потому что его ноги заканчивались широкими лапами. Четвёртый остановился дальше всех и держал в руках копьё.

Я почувствовала, что мне снова плохо.

– Не подходите, – сказала я.

– Мы и не собирались, – ответил львиный.

Он был старше остальных, с густой тёмной гривой вместо обычных волос и коротким шрамом у губы.

– Имя?

– Ася.

– Род?

– Что?

– Род.

– Кузнецова.

Он нахмурился.

– Что такое кузнецова?

– Фамилия.

– Род?

– Человеческий.

Копьё в руках четвёртого чуть поднялось.

Я посмотрела на остриё.

– Я никому ничего не сделала.

– Это мы выясним.

– Я вообще не понимаю, где я.

Львиный прищурился.

– Талассар.

Название ничего не значило.

Он заметил это.

– Ты откуда?

Я открыла рот и вдруг представила, как отвечаю: Россия, Земля, умерла под машиной, очнулась здесь. Даже мне самой это звучало плохо.

– Издалека.

– Насколько?

– Очень.

Собачий мужчина тихо сказал:

– Она врёт.

– Я не вру.

Он снова втянул воздух.

– Не знаю. На ней ничего нет.

– Я мылась утром, спасибо.

Никто не улыбнулся.

Львиный сделал знак остальным.

– В город.

– Я сама пойду.

– Хорошо.

Это «хорошо» прозвучало так, будто он ожидал, что я попытаюсь кусаться.

Я пошла между ними. Не связанная, но под копьями.

За скалами открылась дорога, потом стены города. Огромные, серые, из гладкого камня. Над воротами горели золотые знаки. По дороге двигались повозки, странные животные с шестью ногами, люди с хвостами, рогами, перьями, чешуёй.

Когда мы вошли в ворота, разговоры вокруг начали стихать.

Я решила, что из-за стражи.

Потом женщина с кошачьими ушами уронила корзину.

Мальчик рядом с ней ткнул в меня пальцем.

– Мам, что с ней?

Женщина схватила его за руку.

– Не смотри.

Вот тогда я поняла.

Они смотрели не на стражу.

Они смотрели на меня.

Глава 2. Пустая

Меня отвели к лекарю.

Я ожидала больницу. Получила длинное белое здание с внутренним двором, пахнущее травами, уксусом и чем-то рыбным. В приёмной сидели трое пациентов: старик с чешуёй на лице, девушка с большими белыми крыльями и мужчина, чья рука заканчивалась клешнёй.

Все трое уставились на меня.

– Можно не делать из этого выставку? – спросила я у львиного стражника.

– Из чего?

– Из меня.

Он посмотрел по сторонам.

– Я никого не звал.

Прекрасно.

Лекарь оказался женщиной лет пятидесяти с короткими заострёнными ушами и тонким пушистым хвостом. Она представилась Саэной и сразу потребовала, чтобы стража вышла.

– Она неизвестного рода, – возразил львиный.

– И если она собирается убить меня отсутствием хвоста, я закричу.

Он недовольно посмотрел на неё, но вышел.

Саэна закрыла дверь и повернулась ко мне.

– Снимай верхнее.

– Здравствуйте.

– Здравствуй. Снимай.

– Подождите. Вы сейчас на каком языке говорите?

Саэна нахмурилась.

– На общем. А что?

Я вслушалась. Теперь, когда специально пыталась поймать отдельные слова, стало совсем странно: я слышала чужую речь и всё равно понимала её раньше, чем успевала различить звуки.

– Я понимаю смысл. Но не знаю ваших слов.

Она перестала тянуться к инструментам.

– Повтори последнее, что я сказала.

Я попыталась. Получилось бессмысленное сочетание звуков.

Саэна попросила прочитать название на банке у стены. Я посмотрела на местные знаки и не поняла ни одного.

– Значит, письменность осталась обычной, – сказала она.

– В смысле?

– Не знаю. После сильного резонансного сдвига иногда речь цепляется за смысл раньше звука. Редко. Я видела описание двух похожих случаев после магических аварий. Читать за тебя это не будет.

– Подождите. А вы меня как понимаете? Я ведь говорю не на вашем общем.

Саэна нахмурилась уже по-другому.

– Звуки у тебя чужие. Я сейчас специально слушаю и почти ни одного не узнаю. Но смысл приходит раньше, чем я успеваю заметить это.

– То есть оно работает в обе стороны?

– Похоже.

– Очень избирательное чудо.

– Большинство чудес такие. Теперь снимай.

– Может, сначала вы объясните, что будете делать?

– Смотреть, почему ты не умерла по дороге.

– Я чувствую себя нормально.

– У тебя кровь в волосах.

Я потрогала рассечённую бровь.

– Это мелочь.

– Снимай.

Я сдалась.

Когда стянула мокрую кофту, Саэна застыла.

Я автоматически прикрылась руками.

– Что?

Она обошла меня сбоку.

– Повернись.

– Нет.

– Мне нужно увидеть спину.

– Зачем?

– Где у тебя должны быть признаки рода?

– Простите?

Она ткнула пальцем в собственный хвост.

– Хвост. Крылья. Гребень. Вторичные пластины. Хоть что-нибудь.

– У людей этого нет.

– У каких людей?

– У обычных.

Саэна посмотрела на меня так, как врач смотрит на пациента, уверенно заявившего, что у него три сердца.

– Здесь нет «обычных».

Следующие полчаса были одними из самых унизительных в моей жизни.

Она осмотрела кожу, волосы, зубы, ногти, уши, глаза, ступни. Послушала сердце. Измерила температуру. Попросила вытянуть руки и по очереди касалась запястий металлическими пластинками.

– Больно?

– Нет.

– Сейчас?

– Нет.

– А это?

– Холодно.

Она всё больше хмурилась.

– Что вы ищете?

– Резонанс.

– Что это?

Саэна перестала перебирать инструменты.

– Ты серьёзно?

– Я сегодня уже видела мужчину с собачьими ушами и мужчину с рогами. Поверьте, мой порог серьёзности сильно сдвинулся.

Она села напротив.

– У каждого разумного существа есть родовой отклик. Мы чувствуем его друг у друга. Слабо, если незнакомы. Сильнее при касании, страхе, возбуждении, болезни.

– Я ничего такого не чувствую.

– Я заметила.

– И у меня его нет?

Саэна помедлила.

– Я не нахожу.

– Это плохо?

– Это невозможно.

Мне стало холоднее, хотя одежда уже высохла у жаровни.

– А если я просто… другой вид?

– У зверя есть отклик. У дерева есть. У плесени в подвале есть. У тебя нет.

– Спасибо. Приятное сравнение.

Она не улыбнулась.

– Откуда ты пришла?

– Я не знаю, как объяснить.

– Попробуй.

Я посмотрела на неё.

Она единственная за весь день не держала руку возле оружия. Просто сидела и ждала.

– Я умерла.

Саэна моргнула.

– Это уже необычно.

– Меня сбила машина.

– Что такое машина?

– Большая металлическая… повозка без животных.

– Магическая?

– Нет.

– Тогда как движется?

Я закрыла лицо руками.

– Господи.

– Кто?

– Никто.

Она молчала.

Я рассказала. Не всё. Про телефон, дороги, электричество, города без стен. Про одну луну. Про отсутствие магии. Про боль, удар и берег.

Саэна слушала, не перебивая.

Когда я закончила, она попросила телефон.

Экран всё ещё работал. Я показала ей фотографии. Маму на даче. Подругу Лену. Себя в зеркале лифта. Ночной город.

Саэна долго смотрела на изображение небоскрёбов.

– Это рисунок?

– Нет.

– Маленькое окно памяти?

– Можно и так.

Она вернула телефон очень осторожно.

– Если ты врёшь, то потратила много сил на бессмысленную ложь.

– Спасибо за доверие.

– Я не сказала, что доверяю.

– Уже лучше, чем копьё.

В дверь постучали.

Львиный стражник вошёл, не дожидаясь ответа.

– Ну?

Саэна помолчала.

– Физически здорова. Ушибы, небольшое рассечение. Никаких признаков заразной болезни.

– Род?

– Не знаю.

– Опасность?

– Не знаю.

– Резонанс?

Она посмотрела на меня.

– Нет.

На лице стражника впервые появилось что-то похожее на настоящий страх.

– Совсем?

– Совсем.

Он отступил на полшага.

Мне захотелось рассмеяться. Не потому, что было смешно. Просто после смерти, трёх лун, рогов и медицинского осмотра психике, видимо, требовалось хоть что-то.

– Я могу одеться? – спросила я.

– Да, – сказала Саэна.

Стражник быстро отвернулся.

Я натянула кофту.

– И что теперь?

Он ответил не сразу.

– Совет решит.

– Что именно?

– Что делать с пустой.

Мне не понравилось это слово.

– У меня есть имя.

– Я слышал.

– Тогда пользуйтесь.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Барен Тор.

– Что?

– Моё имя.

Я кивнула.

– Хорошо, Барен. Ася.

Он всё равно сказал у двери:

– Пойдём, пустая.

Глава 3. Безродная

Совет ничего не решил.

Это выяснилось через два дня.

Два дня меня держали в комнате при караульном доме. Не в камере, как подчёркивал Барен, хотя дверь запиралась снаружи, окно было под потолком, а еду просовывали через маленькую створку.

– Это камера, – сказала я утром второго дня.

– Гостевая комната.

– У вас очень тревожные гости.

Барен поставил миску с кашей на стол.

– Совет занят.

– Чем?

– Драками в порту, налогами, спором с Домом Приливов, исчезнувшей баржей и ещё примерно сотней вещей.

– А женщина из другого мира где-то после налогов?

– После баржи.

– Обидно.

Он дёрнул уголком рта.

Это был первый признак того, что чувство юмора у него вообще существовало.

К вечеру пришёл чиновник с кошачьими ушами, записал моё имя, возраст, всё, что я помнила о появлении на берегу, и задал около сорока вопросов о том, умею ли я колдовать.

– Нет.

– Видеть будущее?

– Нет.

– Менять форму?

– Нет.

– Подчинять волю?

– Если бы умела, разговор шёл бы иначе.

Его хвост раздражённо дёрнулся.

– Это не шутка.

– Я тоже не шучу.

– Выделять яд?

– Нет.

– Дышать под водой?

– Нет.

– Летать?

– Вы видите крылья?

Он поднял глаза от листа.

– У некоторых они скрываются.

Я развела руками.

– У меня всё, что есть, снаружи.

– Именно это и вызывает вопросы.

К концу опроса я сама начала сомневаться в собственной полноценности.

У меня не было когтей. Не было развитого слуха. Я не чуяла ложь, не видела в темноте, не могла дышать под водой, не имела чешуи, рогов, хвоста, крыльев, дополнительных конечностей, магии или хотя бы нормального местного «запаха души».

В этом мире я была не просто странной.

Я была ужасно плохо укомплектована.

На третий день чиновник вернулся с бумагой.

– Угрозы городу не установлено.

– Поздравляю город.

– Происхождение не установлено.

– Поздравляю меня.

Он пропустил это мимо ушей.

– Временный статус – безродная иностранка. Право находиться в городе есть. Право на государственное содержание отсутствует.

Я уставилась на него.

– То есть?

– Вас освобождают.

– А жить мне где?

– Где найдёте.

– Деньги?

– Заработаете.

– Я даже не знаю вашей письменности.

– Это затруднение, а не государственная проблема.

Я посмотрела на Барена.

Он стоял возле двери и явно предпочёл бы оказаться где угодно ещё.

– Вы просто выбрасываете меня на улицу?

Чиновник аккуратно сложил бумаги.

– Мы не можем содержать каждого, кто приходит в город без имущества.

– Я пришла из другого мира.

– Вы это утверждаете.

– У меня телефон есть.

– Совет признал предмет необычным, но не доказательством.

– Отлично.

Я сунула телефон в карман.

– Тогда где выход?

Барен проводил меня до площади.

На этот раз без копья.

– Южный квартал дешевле, – сказал он.

– Спасибо.

– Не ходи в Нижний порт после темноты.

– Почему?

– Тебя ограбят.

– А днём?

– Могут тоже.

– Очень полезно.

Он помолчал.

– Есть приют при храме Волн.

– Меня туда пустят?

Барен посмотрел на прохожих, которые обходили нас по широкой дуге.

– Не знаю.

– Тогда зачем советуете?

– Потому что другого совета у меня нет.

Это было настолько честно, что злиться стало сложнее.

Я пошла на юг.

Талассар оказался огромным. Каменные дома росли друг над другом уступами, улицы спускались к воде, между крышами тянулись мостики. На перекрёстках стояли фонтаны, у которых люди с жабрами на шее смачивали кожу. Для крылатых были отдельные верхние входы. Для тех, у кого было больше двух ног, ступени делали широкими и низкими.

Я начала замечать, насколько всё рассчитано не на меня.

В стульях были прорези для хвостов. В дверях были металлические планки на разной высоте, за которые цеплялись щупальцами. В таверне, куда я зашла спросить о работе, хозяин-мужчина с кошачьими глазами сначала смотрел на меня, потом на пустое пространство за моей спиной.

– Нет.

– Я ещё не спросила.

– Работы нет.

– На двери написано…

– Уже нашли.

Следующее место отказало мягче.

Третье – со смехом.

В четвёртом заведении женщина с оленьими рогами спросила, не заразна ли моя гладкая кожа.

К вечеру я поняла, что у меня осталось две вещи, которые можно продать: серебряные серьги и телефон.

Телефон я не отдам.

Серьги купил ювелир за сумму, которой, по его словам, хватало на три дня дешёвого ночлега.

Я не знала, обманул он меня или нет.

Наверное, обманул.

Комната в доме возле канала была размером с ванную. Матрас пах сыростью, по стене ползла маленькая синяя ящерица с двумя хвостами.

Я села на кровать и впервые за три дня осталась одна без запертой двери.

Телефон показывал фотографии.

Мама держала тарелку с клубникой и щурилась от солнца.

Лена показывала средний палец в камеру.

Я стояла у новогодней ёлки в смешной бумажной короне.

Я нажала на видео.

Мамин голос сказал:

«Ась, ты опять снимаешь? Убери телефон и ешь».

Я выключила.

Плакать хотелось ещё на берегу. Потом у лекаря. Потом в камере. Но только сейчас получилось.

Я плакала тихо, потому что стены были тонкие.

За стеной кто-то смеялся.

Внизу хлопнула дверь.

По каналу проплыла лодка, и мужчина крикнул что-то другому мужчине.

Жизнь вокруг продолжалась совершенно спокойно.

Без моего мира.

Без меня в нём.

На следующее утро я встала, умылась ледяной водой и снова пошла искать работу.

Потому что умереть второй раз от голода казалось уже совсем глупо.

Глава 4. Тарелкам всё равно

Мэйра взяла меня на работу из-за тарелок.

– Им всё равно, какая у тебя морда, – сказала она.

Я стояла в дверях её столовой, промокшая после дождя и уставшая настолько, что слово «морда» почти не задело.

– Это да?

– Это испытательный день.

– Оплачиваемый?

Мэйра прищурилась.

У неё были круглые кошачьи уши, тёмный хвост и серые волосы, собранные в узел. На вид лет сорок. На лице у неё было выражение человека, который за жизнь видел слишком много идиотов и теперь заранее исходил из худшего.

– Если разобьёшь меньше пяти тарелок.

– А если шесть?

– Заплатишь мне.

– Тогда четыре максимум.

Она фыркнула.

Кухня была жаркая, тесная и совершенно прекрасная. Потому что там никто не задавал вопросов о моём роде. Повар-мужчина с жабрами орал на помощника. Помощник отвечал. Мэйра ругалась на поставщика. Я мыла миски в горячей воде, вытирала столы, носила вёдра и впервые с момента появления в Талассаре делала что-то понятное.

Работа была тяжёлая.

К обеду болела спина. К вечеру пальцы сморщились от воды. Я разбила одну чашку.

Мэйра вычла её стоимость из платы.

– Вы же сказали меньше пяти.

– Я сказала, что возьму на работу, если меньше пяти. Не что посуда станет бесплатной.

– Грабёж.

– Можешь пожаловаться Совету.

– Они заняты баржей.

Мэйра посмотрела на меня.

– Какой баржей?

– Неважно.

Она неожиданно рассмеялась.

Это был первый смех в Талассаре, который не был направлен на меня.

Я вернулась на следующий день.

Потом ещё.

На третий день Мэйра отвела меня к районному писарю.

– Зачем? – спросила я, пока мужчина-крот перебирал таблички с именами.

– Затем, что работаешь у меня официально.

– Я думала, вы просто даёте мне деньги вечером.

– А штраф за незарегистрированного работника тоже вечером платить будешь?

Писарь долго решал, куда меня вписать. В итоге получилось: «Ася Кузнецова, род не установлен, временная жительница, работник заведения Мэйры Сель».

– Что это даёт?

– Налоги, – сказала Мэйра.

– Великолепно.

– И запись в районном реестре. Не потеряешься совсем.

Тогда я не оценила вторую часть.

Через неделю я уже знала, где лежат чистые тряпки, кто из постоянных клиентов ворует ложки и почему нельзя ставить молоко возле зелёной специи, от которой оно сворачивается за минуту.

Телефон к тому времени окончательно разрядился. Я ещё дважды машинально нажимала кнопку, хотя знала, что зарядить его здесь нечем. Потом завернула телефон в чистую ткань и стала носить его с собой. Чёрный экран оказался хуже фотографий, но выбросить последнюю вещь с Земли, которая ещё недавно работала, я не могла.

Я начала учить письменность по вывескам и меню. Заодно просила Мэйру повторять вслух отдельные слова общего языка: переход позволял понимать смысл, но я не хотела всю жизнь воспринимать чужую речь как плохо настроенный перевод. Мэйра поправляла меня, когда было настроение.

– Это «соль».

– Похоже на «дверь».

– Только если ты слепая.

– Очень поддерживает.

– За поддержку берут дороже.

Некоторые клиенты отказывались есть, если я приносила тарелку.

Мэйра перестала посылать меня в зал.

– Я могу, – сказала я.

– Я знаю.

– Тогда почему?

– Потому что мне нужны деньги, а не доказательство твоей стойкости.

Мне это не понравилось.

Но я понимала.

Иногда люди подходили специально посмотреть.

Однажды женщина привела двух детей. Купила им сладкие лепёшки, а потом подозвала меня пальцем.

– Покажи руки.

Я решила, что не расслышала.

– Что?

– Руки. Им интересно.

Дети смотрели широко раскрытыми глазами.

– Нет.

Женщина удивилась.

– Почему?

– Потому что я здесь работаю, а не выставлена напоказ.

– Я заплачу.

– Тем более нет.

Она пожаловалась Мэйре.

Мэйра вышла из кухни, выслушала и сказала:

– За три серебряных покажу свой хвост.

Женщина оскорбилась.

После её ухода я спросила:

– Вы серьёзно показали бы?

– За три серебряных? Я бы ещё мяукнула.

Я расхохоталась так громко, что повар высунулся из кухни.

– Что?

– Ничего, – сказала я.

Вечером Мэйра поставила передо мной тарелку тушёной рыбы.

– Я не заказывала.

– Остатки.

– Можно забрать домой?

– Ешь здесь. Домой протечёт.

Я села за дальний стол.

В столовой оставался один клиент. Мужчина в тёмной рубашке сидел у окна спиной ко мне. Я раньше не обращала на него особого внимания.

Потом он потянулся за кружкой.

Из-под стола плавно выскользнуло щупальце.

Я застыла с вилкой в руке.

Щупальце было тёмно-синее, гладкое с одной стороны и усеянное маленькими присосками с другой. Оно обвилось вокруг ножки табурета, подтянуло его ближе, потом исчезло.

Мужчина повернул голову.

Я быстро уставилась в тарелку.

Слишком поздно.

– Можешь смотреть, – сказал он.

Голос показался знакомым.

Я подняла глаза.

Я видела его раньше. За последнюю неделю он несколько раз заходил в столовую, обычно садился у стены и никого не звал к своему столу. Один раз двое пьяных посетителей при нём пытались выяснить, есть ли у меня хвостовой шрам. Он не вмешивался в их разговор и не изображал спасителя. Только когда один схватил меня за кофту, молча убрал чужую руку.

Одним щупальцем.

Легко.

– Я не смотрела.

– Конечно.

– Я просто никогда раньше…

– Не видела осьминожьих?

– Не видела людей с щупальцами.

Он отпил из кружки.

– Это прозвучало немного хуже.

– Простите.

– За что?

– Не знаю. Здесь я постоянно кого-нибудь оскорбляю случайно.

– Тогда экономь извинения. Пригодятся.

Мэйра принесла ему счёт.

– Риан, не приставай к работнице.

– Я молчу.

– Ты умеешь приставать молча.

Он посмотрел на неё.

– Это комплимент?

– Это предупреждение.