Младшие Брейгели

Дед

Надувала губы, брезгливо отворачивалась, когда огрубевшие от жизни руки помогали одеваться. Эти руки, некогда сильные, едва справлялись с водолазкой и были беззащитны перед «молнией» на кофте. Специально расставляла ладошки – маленькие, аккуратные, мешала одевать, чтобы еще раз продемонстрировать ему беспомощность. И говорила раздраженно, словно ребенку:

– Ну, деда-а, это не так делается! – И принималась сама застегиваться.

Он сидел послушный и отруганный, полный покорности перед маленькой девочкой.

– Это зачем? – спросил, показывая на розового мохнатого зайца на брелоке.

– Это такая игрушка. Украшение, очень модное сейчас, – объяснила снисходительно. – Все девочки такие носят.

Потрогал жесткими руками нежнейший кроличий пух.

– Зачем так раскрасили? Ведь кролики серые, белые, – недоумевал наивно.

Закатила глаза недовольно:

– Ну некрасиво же серый! А розовый красиво и модно.

– Модно, – повторил эхом, сжимая розовый пух. – Разве не красивее то, что от природы?

Вопроса не поняла, только еще больше раздражалась от неловкости и вековой отсталости деда. С ботинками справилась сама. Уже застегивали куртку, когда он снова спросил:

– Каникулы теперь?

– Да, – ответила нехотя.

– Погостишь у нас недельку? – спросил, ласково поправляя шапку.

Увернулась от любящей руки, поправила сама:

– Неделю? Ну уж нет! Каникулы для того, чтобы отдыхать. Гулять с друзьями.

– Хоть на денек приходи, – почти молил, жалкий, ссутуленный, придавленный тонной воздуха сверху, годами сзади, непреодолимостью и предсказуемостью скорого будущего спереди. Жалкий дед с широкими не по размеру штанами, в старых, но чистых и опрятных ботинках. Дед с круглым, просящим лицом. – Приходи.

Посмотрела снисходительно, возвысившись над его униженной старостью.

– Ну, на денек, может, и приду, – сказала холодно. – Подумаю.

Собравшись, они вышли на лестницу, голоса затихли. Делал вид, что смотрю в книгу, а сам не продвинулся ни на строчку, все думал о старике и нечаянно подслушанном диалоге. Ощущение какой-то неправильной неправильности не покидало, мешало читать, свербило. Вспомнил своего деда, такого же неловкого от старости, только он был выше. Тогда никто не спрашивал, хочу ли я к нему на недельку, жил в деревне все лето как миленький. Ловил рыбу на пруду, пил молоко, гонял на велосипеде по глиняным ухабам. Дед был старый, жил бобылем и много делал по хозяйству. Сколько помню себя, он все время казался занятым: что-то чинил, стругал, приколачивал – мало ли забот в своем доме да на огороде? Он и меня пытался научить, но мне не особо сдалась его наука.

Особой страстью деда были его яблони. Он где-то находил редкие черенки, ухаживал за ними, заботливо прививал, нежно поддерживая большими руками хрупкие веточки. Раскидистые яблони приносили по осени несметные урожаи. Ели эти яблоки ведрами, варили компот, закатывали варенье, которое казалось лучшим десертом с блинами – позже. Я знал, что дед любит свои яблони.

Как-то раз мы с деревенской компанией ушли купаться, а я не спросился. Забыл про время, возвращался в сумерках по пыльной дороге, а навстречу дед – встревоженный, нахмуренный. Выпорол он меня по босым мокрым ногам крапивой – прямо при всех ребятах. Ну как выпорол – стеганул пару раз, а я не выдержал – расплакался, больше от обиды, чем от боли, думал: дразнить будут потом до конца лета. Так и шел за дедом домой – слезы катятся, а сзади все казались смешки, остряки уж новые прозвища, поди, придумывают. Меня такая злость взяла, что, когда мы пришли домой, я не пошел в дом, а зашел на огород и направился в сторону яблонь. Невысокий тонкий стебелек с робкими зелеными листьями заботливо подпирался колышками. Это был новый сорт яблони, дед недавно привез его откуда-то. Не знаю, что на меня нашло, но я буквально накинулся на черенок, начал его пинать и топтать, потом вырвал из земли и переломил.

Никогда не забуду, как дед смотрел на меня. Я подумал, что он сейчас схватится за ремень, но он тогда и не прикоснулся ко мне. Стоял, смотрел, оплакивая в сердце и меня, и растерзанный черенок, а потом сказал тихо:

– Он же живой был. Ты живое убил.

Я тогда не понял. Я только потом понял. Так многое понял. Как сильно дед меня любил. Как каждой копейкой с нищенской пенсии хотел мне угодить: покупал мороженое, чинил велосипед, никогда-никогда не рассказывал родителям, что бы я ни натворил. На ночь, укладывая меня спать, бывало, подойдет, сядет, потреплет по выцветшим волосам. Расскажет что-нибудь, а я слушаю. Дед, дорогой, дедушка, где ты сейчас? Где твой дом, где мой велосипед? Где твои яблони?

Пока вспоминал старое, забыл про настоящее. О нем напомнила дочка, выпорхнувшая из кабинета в своей балетной юбочке.

– Папочка!

Я улыбнулся ей, захлопнул осиротевшую книгу, прогнал пелену с глаз. Оделись, пошли домой. Шел и все думал, как же стыдно, Боже мой! И извиниться не перед кем, сказать, что понял и раскаялся, и купить новый такой черенок, дюжину черенков яблонь! Некому купить.

Перед сном долго ворочался, не мог заснуть. Жена медленно и спокойно дышала, я смотрел на ее спину, пока не провалился в беспокойные сны. Наутро жена застала меня в ванной, сидел, обливался слезами, как последний дурак.

Ночью мне приснился дед. Не в деревне, а просто… Просто без фона даже, не помню, что там подсознание нарисовало на заднем плане, да и неважно это. Стоял он молча и смотрел на меня. Был таким, каким помню его в детстве. Я его увидел и взмолился:

– Дед, прости меня!

Все плакал и просил: «Дедушка, прости!» Я в жизни никогда так не плакал, как в этом сне.

– Простил, – утешает жена. Гладит по голове. – Он простил.

Мирный

Он – рыхлый серый горб постели. Пудовые руки и ноги не шевелились, да и глаза открывались с трудом, нехотя. Тело застыло в слабости. Сава лежал в надежде уснуть и поспать подольше, до времен, когда все это кончится и ему станет лучше.

Постель пропахла потом. На тумбочке громоздилась грязная посуда, в комках одеяла утонул ноутбук. Ноутбук только что разрядился, но у Савы не было сил достать зарядку, он лежал без движения, тупо уставившись в окно. Там мелькали пальто, сумки, зонты, прически. Сава лежал.

Все свалилось разом. Свалилось и подкосило. Сава любил девушку – миловидную болтунью с небесным именем Ангелина. Гелечка охотно ходила по кафе и кинотеатрам за его счет. Сава даже думал о кольце в красной бархатной коробочке. Он сказал хорошенькой девушке о своих чувствах. Та вздохнула и оглядела его критически. Так Сава узнал, что он бедный, толстый и вообще – неперспективный. И Ангелина исчезла так же быстро, как все делала в своей жизни. Сава же, медленный Сава, только-только осознавший большое чувство, остался ненавидеть себя.

После расставания и на работе оскандалился. Сава долго слушал раздражающее жужжание клиента, до тошноты, до ряби перед глазами, а тот все говорил и говорил, и телефонная трубка вспотела в Савиной руке, а спина плавилась от негодующего взгляда начальника. «Да ты ничего не умеешь! Не умеешь продавать!», – презрительно бросил начальник. «Я все умею. Просто не хочу», – подумал Сава и ушел. Давно уволиться хотел, и вот повод. Вроде и к лучшему, но стало так паршиво, что с трудом дополз до одеяла. Так под ним и остался.

Сава лежал у окна. Дом был старый, низкий и даже со второго этажа хорошо просматривалась улица. «Куда они все спешат?» – думал Сава, глядя на оживленную дорогу. Там бежали, едва не спотыкаясь, люди. Вот – мужчина в добротном костюме – брюки отлично сидят, а на Саве всегда мешком. Вот – завитая девица на каблуках – такая на Саву и не взглянет.

Среди прохожих выделялся один старик. Он никуда не спешил. Напротив – мучительно медленно брел по тротуару, едва передвигая негнущиеся ноги. Мимо летели люди, но старик никак не желал ускориться и покинуть квадрат Савиного окна. Рядом со стариком ковыляла толстая собака. Иной раз она останавливалась и оглядывалась, дожидаясь неспешного хозяина. Сава подумал, что псу, может, и хочется дать стрекача, но он послушно выполняет свой долг.

В другой день он снова заметил странную пару. Старик и пес, полный понимания и терпения к спутнику, ходили одним и тем же маршрутом утром и вечером. Сава наблюдал за ними и лежал, будто недвижимый якорь на дне, уцепившийся за бугры одеял и подушек.

Когда мусора в квартире скопилось столько, что дышать нечем, Сава наконец выбрался из постели, накинул куртку поверх засаленной футболки и потащил вонючие мешки в мусорный бак. На первом этаже встретил их: старичок силился попасть ключом в замочную скважину, пес терпеливо дожидался рядом. Сава замер от неожиданности. Пес не залаял, но оглядел незнакомца умными карими глазами. Затем подошел и стал деловито обнюхивать.

Сава улыбнулся. Он так давно этого не делал, что мышцы свело. Пес был небольшой, но упитанный, непонятного окраса – там черный, тут серый с растекшимися лужицами коричневых подпалин. Он глядел незлобиво, с любопытством втягивал воздух. К протянутой руке не приласкался, но осторожно обнюхал.

– Привет, – поздоровался Сава. Но тот уже заинтересовался мусорными мешками, откуда шел более соблазнительный для собак аромат.

– Мирный, пойдем домой, мальчик, – позвал старик, совладавший с дверью.

Заняв дома наблюдательный пункт, Сава уже ждал вечернего появления соседей. Вид этих странных товарищей действовал на него, как обезболивающее. Как напоминание о чем-то важном, незыблемом среди людской суеты.

В один из серых и пресных дней старик не объявился в Савином окне. Не появился он ни утром, ни вечером. Сава беспокойно выглядывал в окно – вдруг соседи сменили маршрут или время прогулок. На следующий день улицу вновь заполнили спешащие люди. Старика и собаки среди них не было. Сава вздохнул и включил новый эпизод сериала.

Он смотрел восьмую серию подряд, когда заслышал лай. Не тот ли пес с первого этажа? Сава поморщился – требовательный, визгливый лай ему не нравился. Пес не унимался. Сава цокнул и потянулся за наушниками. Что-то покалывало в груди, мешало смотреть сериал. Сава приподнял черный кругляшок наушника – пес надрывался на весь дом. Маленький, а громкий какой! Сирена, а не пес. Сава подумал встать и узнать, что происходит, но его словно приковало к постели. Делать ему, что ли больше нечего? Соседей и без него хватает. Никуда он не пойдет.

Сава пытался смотреть свой сериал, но внутри неприятно свербело, покалывало. Когда в наушниках замолкали диалоги и музыка, извне прорывался звонкий противный лай. «Да что ж он не заткнется-то!» Сава увеличил громкость, и сериальные персонажи теперь орали ему в уши, лая не было слышно. «Вот и отлично, отлично», – подумал Сава, но никак не мог сосредоточиться на серии. Что-то отвлекало. Какое-то новое чувство или… Сава оторвался от экрана и уставился на прикроватный столик. Заваренная в десятый раз чайная муть пошла рябью. Сава снял наушники. Пес исходил истерикой. Сава отбросил ноутбук и зашаркал в подъезд. Он спустился на первый этаж и прислонил ухо к двери старика. Пес заскулил. Сава попробовал дверь – открыта. Замер на пороге. Мирный засуетился рядом, чуть на голову не залез.

– Есть кто?

Сава осторожно заглянул в квартиру – сосед лежал на диване, тяжело дыша. Скорая приехала быстро. Раз-раз – кардиограмма, укол – и старик закряхтел, зашевелился.

– Вы, дедушка, таблетки свои не пропускайте, – крикнула врач в ухо старика.

Тот согласился.

– Да, да.

Едва он пришел в себя, поманил Саву к себе и, хрипя, произнес:

– Мирный. Мирный там…

Сава посмотрел на пса. Бедолага трясся у двери.

– Я с ним выйду, не переживайте, – ответил Сава и сам себе удивился.

Пес отчаянно обрадовался и кинулся на улицу. Сава повел его тем самым маршрутом мимо своего окна. Пес брел неуклюже, но поводок не тянул и слушался, словно они гуляли так всю жизнь, хотя у Савы животных отродясь не было – в детстве родители не разрешали заводить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.