- -
- 100%
- +
Глава 1
Последнее, что я увидела в своей прежней жизни, были фары грузовика, развернувшегося поперёк мокрой дороги, и телефон на соседнем сиденье, где мама продолжала что-то говорить в голосовом сообщении. Я тогда ещё успела подумать, что опять не перезвонила сразу и теперь придётся слушать, как она обижается, а потом стало поздно и для звонка, и для оправданий, и вообще для всего.
Очнулась я от мерзкого запаха горьких трав, воска и залежавшейся ткани. Язык прилип к нёбу, в висках стучало так, словно внутри кто-то проверял стены молотком, а под спиной лежало нечто жёсткое, хотя явно считалось кроватью. Очень хотелось снова закрыть глаза и подождать, пока больница станет нормальной, но даже с закрытыми глазами было понятно, что нормальной она уже не станет: ни писка приборов, ни голосов врачей, ни шума каталок, зато рядом кто-то тяжело дышал и время от времени шептал молитву.
Я осторожно пошевелила рукой и сразу поняла, что проблемы на больнице не заканчиваются. Пальцы были тонкими, кожа — светлой, ногти — длиннее, чем я когда-либо позволяла себе на работе. Моими руками удобно было листать дела, таскать коробки из архивов и отнимать у клиентов документы, которые они пытались порвать в порыве семейной любви. Этими, наверное, полагалось держать чашку и красиво падать в обморок.
Надо открыть глаза, подумала я, посмотреть, что произошло, а уже потом паниковать — желательно по расписанию и без свидетелей.
Надо мной висел тяжёлый полог, за ним темнели резные балки. Возле кровати стояла женщина лет пятидесяти в сером платье с высоким воротом и смотрела так, будто я последние сутки исключительно из вредности лежала без сознания, пока у неё копились дела.
— Мира, слава огню, — выдохнула она, наклоняясь ко мне. — Ты меня слышишь? Сколько пальцев я показываю?
Пальцев было три, и самым простым казалось ответить, не усложняя человеку жизнь, но у меня уже накопились собственные вопросы, которые начинались совсем не с арифметики.
— Три, — сказала я и вздрогнула от чужого голоса, более высокого и хриплого. — А вы кто?
Женщина выпрямилась, подвеска на груди ударилась о корсаж, а на лице появилось такое выражение, словно я спросила, зачем нужна голова.
— Марта. Твоя тётя Марта. Мира, не пугай меня, ты почти сутки не приходила в себя.
Судя по её виду, испугать её я уже успела и теперь просто продолжала неудачно начатое дело. Я попыталась подняться, но комната качнулась, желудок сжался, а тело недвусмысленно сообщило, что в переговорах участвовать пока не готово.
Марта подхватила меня под плечи, поправила подушки и поднесла стакан. Вода пахла металлом, зато была прохладной, поэтому я выпила почти половину, одновременно рассматривая женщину поверх края. Пусть будет тётя, решила я, потому что очень удобно, когда родственника выдают сразу вместе с объяснением, а сама ты не помнишь его ни на одну морщинку.
— Что со мной случилось? — спросила я, возвращая стакан.
Марта начала рассказывать о падении возле лестницы, жаре, лекаре и том, как всю ночь ждала у кровати. Говорила быстро, но на словах об отце замедлилась и принялась разглаживать покрывало, которое и без неё лежало совершенно ровно.
— Эдвар умер двенадцать дней назад, — произнесла она, не глядя на меня. — Ты была сама не своя после похорон, а вчера упала возле его кабинета.
Имя Эдвар не вызвало ни лица, ни голоса, ни боли. Я знала, что должна почувствовать хотя бы пустоту, но внутри было только неприятное понимание: умер чужой человек, а отвечать за его жизнь теперь, похоже, придётся мне.
— Он мой отец?
Марта подняла голову, и я сразу пожалела о прямоте, хотя исправлять уже было поздно.
— Единственный, — ответила она. — Мира, ты совсем ничего не помнишь?
— Пока помню, как говорить, пить воду и задавать вопросы, так что положение не безнадёжное. Что ещё произошло после его смерти?
Она смотрела на меня настороженно, словно пыталась найти под чужими словами знакомую племянницу. Не нашла, конечно, потому что знакомой племянницы здесь больше не было, а я сама ещё не успела понять, каким образом заняла её место.
За дверью послышались тяжёлые мужские шаги, которые остановились совсем рядом, и Марта тут же оглянулась — лишь на мгновение, но мне хватило. Люди редко смотрят на дверь с таким выражением, если за ней ждёт добрая новость.
— Кто там?
— Герцог Орен Мальверн, — ответила она после паузы. — Он ждёт уже второй час.
— Какой терпеливый мужчина. А чего именно он ждёт?
Марта снова поправила покрывало, потом взялась за стакан и переставила его на столик, хотя тот никому не мешал. Неужели все местные женщины при неудобном разговоре начинают спасать мебель?
— Тебе сейчас нельзя волноваться, — сказала она, понизив голос. — Всё уже решено, нужно только привести тебя в порядок и спуститься.
Фраза «всё уже решено» мне не нравилась ещё в прошлой жизни, особенно когда её произносили родственники наследодателя перед оглашением завещания. Обычно выяснялось, что решено всё, кроме согласия человека, которому собирались сообщить результат.
— Если всё решено, объяснение ничего не испортит. Если не решено, мне тем более нужно знать, что происходит.
Марта сжала губы, но, видимо, поняла, что вниз я всё равно не пойду, пока не получу ответы, и рассказала о долгах дома, заложенных землях и бумагах, найденных в архиве отца. Среди обычных дел там оказались королевские кровные печати, хранить которые частное лицо не имело права. Совет решил изъять архив, а меня, как единственную наследницу, отправить в долговую крепость до суда.
Замечательно устроилась: не успела освоиться в новом теле, а уже получила дом, покойного отца, уголовное дело и перспективу тюрьмы. В прежней жизни на подобный набор требовалось несколько лет неудачных решений, здесь справились за одно утро.
— А герцог при чём?
— Он может остановить исполнение решения, — сказала Марта, и в голосе появилась осторожная надежда. — Орен предложил погасить долги и защитить имя Альвейн, если ты согласишься стать его женой.
Вот даже как: мужчина не просто ждал у спальни больной женщины после смерти её отца, но ещё и явился с брачным предложением, идеально совпавшим с угрозой крепости, — очень романтично, если не читать условия.
— Что он получает после свадьбы?
Марта отвела взгляд к окну, и я сразу поняла, что вопрос выбрала правильный.
— Сейчас важно, что он спасает тебя.
— Когда человек спасает меня и просит не интересоваться ценой, я начинаю особенно внимательно считать, что именно он собирается забрать.
Она вздохнула и всё-таки перечислила, что после брака Орен получал управление землями, доходами, домом и всем имуществом жены, включая архив. Мне полагалось содержание и право жить в одном из его имений. Марте сохраняли комнаты в этом доме, и последнее объясняло её старания намного лучше семейной любви. Я не осуждала: перспектива оказаться на улице быстро делает людей разумными, покладистыми и очень благодарными чужим женихам. Только замуж всё-таки собирались выдать меня, поэтому право задавать неудобные вопросы я оставляла за собой.
— То есть герцог получает архив раньше Совета, а вы — комнаты. Мне достаётся муж, которого я не выбирала, и надежда, что крепость окажется хуже.
— Не говори так, — прошептала Марта. — Орен уважаемый человек.
— Наверное, поэтому договор понадобилось подписать до официального изъятия бумаг.
Она ничего не ответила, только сцепила пальцы, и я решила пока больше не давить. Марта не выглядела сообщницей великого заговора, скорее женщиной, которой предложили два плохих исхода и разрешили выбрать тот, где сохранялась крыша над головой.
Я откинула покрывало и спросила:
— Где кабинет отца?
— Зачем тебе туда? — спросила она так быстро, что даже сама, кажется, заметила.
Вот теперь любопытство окончательно превратилось в подозрение: если простой вопрос о кабинете заставляет человека отвечать раньше, чем он успевает подумать, в кабинете точно лежит что-то интереснее семейных писем.
— Посмотреть документы до встречи с будущим супругом. Вдруг выяснится, что он получает не только дом, но и что-нибудь особенно уголовное.
— Архив опечатан.
Она произнесла это с заметным облегчением, будто красная лента на двери могла остановить не только меня, но и все неприятные разговоры.
— Значит, посмотрю, что именно успели опечатать.
Ноги оказались длиннее моих и заметно слабее. Я встала, продержалась примерно два вдоха и снова села, потому что падать второй раз за сутки было бы уже не трагедией, а привычкой. Марта молча принесла платье цвета тёмного вина и помогла одеться.
Платье застёгивалось на спине десятком мелких крючков, затягивалось шнуровкой и не имело ни одного кармана. Удивительное общество: женщины здесь, судя по всему, владели домами, архивами и уголовной ответственностью, но носовой платок им полагалось хранить, видимо, в руке.
Пока Марта возилась с корсажем, я уточняла сроки, размер долгов и полномочия Орена. Она отвечала неохотно, но главное стало ясно: герцог был крупнейшим кредитором и мог одним распоряжением отсрочить изъятие имущества. Свадьбу хотели провести сегодня, потому что уже утром Совет начинал официальную выемку архива.
— Значит, ему нужен доступ до описи, — сказала я.
Шнуровка затянулась сильнее, и пришлось вдохнуть осторожнее.
— Ты его совсем не знаешь, а уже думаешь худшее.
— Я его вообще не знаю, поэтому пока думаю только то, что следует из договора.
Застегнув последнюю пряжку, Марта отошла, и в зеркале напротив стояла молодая женщина с тёмными волосами, бледным лицом и фигурой, на которую прежняя я посмотрела бы с завистью, а нынешняя — с тревогой. Красиво, конечно, только жаль, что вместе с внешностью мне не передали инструкцию, память и право отказаться от чужих долгов.
К кабинету отца я пошла, опираясь на перила. Дорогу не помнила, но тело дважды свернуло раньше, чем я успела спросить, и рука сама потянулась к третьей двери слева. Это было неприятнее зеркала: от Миры остались привычки, которые пользовались моими мышцами без разрешения.
Возле двери стоял стражник в синем мундире. Он окинул меня взглядом, задержался на бледном лице и поставил ладонь на рукоять меча, хотя я пока никого не собиралась убивать. Возможно, вид у меня был более решительный, чем самочувствие.
— Кабинет опечатан по распоряжению Совета, леди Альвейн.
— Покажите печать.
Он нахмурился, но всё же отступил, и на замке висела красная лента с оттиском. Я осмотрела её, дверь и узкое окно над косяком. Печать настоящая, зато ставили её в спешке: пыль возле нижней петли шкафа рядом была стёрта только с одной стороны, а на полу тянулся свежий след.
— Мне нужны личные письма отца, не относящиеся к делу.
— Без представителя короны вход запрещён.
Это был уже не окончательный отказ, а условие, и условия всегда приятнее запретов.
— Тогда пригласите представителя. Герцог ждёт внизу, долговая стража скоро приедет, а вы сможете лично объяснить всем заинтересованным мужчинам, почему наследнице не дали забрать семейные письма до описи.
Стражник посмотрел на Марту, будто надеялся, что она вернёт меня в спальню. Та отвела глаза, после чего мужчина тяжело выдохнул и ушёл.
Вернулся он с молодым чиновником в сером мундире и золотой цепью. Тот представился Эстеном Варром, младшим регистратором короны. Вид у него был уставший и аккуратный, как у человека, который любит порядок и сегодня впервые понял, насколько порядок не любит его.
— У вас десять минут, леди Альвейн, — сказал он после проверки печати. — Я остаюсь внутри.
— Оставайтесь. Свидетели мне сегодня особенно полезны.
Кабинет пах бумагой, древесным маслом и холодным камином. На столе лежали перевязанные дела, вдоль стен стояли шкафы, а под окном пылился сундук, слишком тяжёлый и заметный для тайника. Я прошлась вдоль полок, стараясь не торопиться. Если отец действительно хранил запрещённые печати, он вряд ли поставил их рядом с бухгалтерией под табличкой «государственное преступление».
На корешках были даты, названия поместий и фамилии. В нижнем ряду один том без названия выдвигался хуже остальных. Я потянула его, нащупала за книгой металлическую пластину и нажала на узкую выемку. Панель бесшумно отошла, и Эстен сразу шагнул ближе. Я не могла знать, удивился он или ждал чего-то подобного, зато перо из его руки исчезло, а вместо него появилась регистрационная пластина. Вот и вся разница между простым любопытством и государственной службой.
В тайнике лежали три вещи: тетрадь в тёмной коже, половина серебряного знака с неровным краем и сложенный лист плотной бумаги, запечатанный красным крылом. От печати шло слабое тепло, и Эстен сразу предупредил:
— Не касайтесь, — произнёс Эстен.
Я уже держала лист за чистый край, поэтому совет немного опоздал.
На документе значилось: «Экстренное брачное свидетельство носителя Короны». Ниже оставались пустые строки для имени супруги и даты, а внизу темнела кровная печать короля Рейнара Вальда.
— Король умер? — спросила я.
Эстен поднёс пластину к печати, не прикасаясь пальцами.
— Пропал восемнадцать месяцев назад. После истечения срока поиска Совет признал его погибшим.
Признал погибшим — это всё-таки не то же самое, что увидел мёртвым, но выбирать идеального покойника времени не было.
— Бланк действителен?
— Только если имя внесено с согласия короля и принято его печатью.
Согласия у меня не было, зато был герцог, который хотел получить архив до описи, и крепость, куда меня отправляли без всякого согласия. Очень чистым решение не выглядело, но чистые решения обычно доступны людям, у которых есть время, деньги и запасной выход.
Перед тем как спрятать тетрадь под корсаж, я раскрыла её на заложенной странице. Между расчётами и непонятными значками Эдвар оставил одну обычную дату — за три дня до исчезновения короля — и короткую пометку: «для экстренной записи». Почему именно этот день, я не знала, зато он хотя бы относился ко времени, когда Рейнар ещё не считался погибшим.
Тетрадь сразу упёрлась в рёбра, но стала менее заметной, чем серебряный знак. Знак пришлось оставить: платье по-прежнему не собиралось сотрудничать с расследованием.
Потом я села за стол, взяла перо и вписала имя Миры Альвейн. В поле даты поставила число, указанное Эдваром. Свежие чернила не делали старую дату честнее; просто теперь подделка была осознанной и хотя бы не спорила с календарём. Старых преступлений мне пока не принадлежало, зато новое пришлось сразу оформлять задним числом.
— Леди Мира, — сказал Эстен, и служебная ровность впервые исчезла из его голоса. — Вы понимаете, чем это может закончиться?
— Плохо. Но остальные варианты уже заканчиваются плохо, просто без проверки.
Красная печать вспыхнула под ладонью, а чернила дрогнули и втянулись в бумагу так, словно имя всегда находилось на своём месте. Воздух нагрелся, Марта прижала пальцы ко рту, а стражник возле двери сделал знак на груди.
Я тоже испугалась, конечно, только уже поздно: запись приняли, и теперь оставалось заставить закон хотя бы заметить мою проблему.
Внизу нас ждали Орен, двое его стражников и раскрытый брачный договор. Герцог сидел возле камина, положив руки на серебряную рукоять трости, и поднялся, когда я вошла. Высокий, темноволосый, безупречно одетый и очень спокойный. Красивый мужчина, если не помнить, что он приехал жениться на наследнице между похоронами и арестом.
— Леди Мира, рад видеть, что вам лучше, — сказал он. — Ваша тётя опасалась, что церемонию придётся перенести.
На столе уже лежало перо, повёрнутое ко мне. Заботливый человек, даже писать самостоятельно не заставляет.
— Ваша Светлость, — ответила я, садясь. — Прежде чем подписывать, я прочитаю договор.
Орен задержал на мне взгляд, но улыбка осталась на месте.
— Разумеется. Хотя времени мало, а основные условия вам известны.
— Основные условия обычно помещают крупным шрифтом. Самое интересное прячут дальше.
Я прочитала документ от начала до конца. Марта пересказала честно, но бумага звучала ещё красивее: герцог спасал, обеспечивал, сохранял честь и всего лишь получал право распоряжаться всем имуществом дома Альвейн, включая неописанные находки.
— Где опись имущества? — спросила я. — В договоре нет номера реестра и даты.
Орен не потянулся к листу и не стал проверять. Значит, отсутствие ссылки в договоре вряд ли было случайной ошибкой.
— Опись хранится в короне и не влияет на смысл соглашения.
— Ещё как влияет. Без неё под ваше управление перейдёт всё, что найдут после свадьбы, даже если этого нет в текущих списках.
Его палец замер на серебряной рукояти всего на мгновение, но мне этого хватило, чтобы понять: угадала.
— Вы предполагаете недобросовестность с моей стороны?
Вопрос был герцогу очень удобен: вместо ответа о документах мне предлагали оправдываться за плохое мнение о благородном герцоге.
— Я предполагаю, что вы читали договор внимательнее Марты. Поэтому и спрашиваю.
Улыбка стала тоньше, хотя окончательно не исчезла.
— Ваш отец оставил долги и обвинение в государственной измене. Я предлагаю вам защиту, а вы торгуетесь о формулировках.
— Потому что после подписи формулировки станут моей жизнью.
Эстен до этого молчал возле двери, держа папку перед собой. Только после этого Орен наконец обратил внимание на документ.
— Что там?
Регистратор подошёл к столу, но папку герцогу не передал.
— Экстренное брачное свидетельство с кровной печатью короля Рейнара Вальда. Леди Альвейн предъявила его в кабинете покойного отца.
Марта тяжело опустилась в кресло, будто ноги перестали её держать. Орен развернул лист к свету, прочитал имя и дату, а потом посмотрел на меня уже без прежнего участия.
— Чернила свежие.
— Да, я внесла имя сегодня.
Лучше самой назвать очевидный факт, чем позволить другому человеку подать его как блестящее разоблачение.
— Рейнар Вальд мёртв.
— Поэтому свидетельство и называется брачным, а не приглашением на встречу.
Эстен кашлянул и отвёл взгляд, а Орен даже не попытался улыбнуться.
— Это подделка.
— Тогда проверка быстро это подтвердит.
Регистратор достал серебряную пластину и поднёс к печати. Красное крыло вспыхнуло, и Эстен отдёрнул руку, Марта тихо ахнула, а Орен положил лист на стол осторожнее, чем брал.
— Вы понимаете последствия? — спросил он.
— Мне подробно объяснили последствия отказа от вашего брака. Хотелось бы наконец услышать, что будет при другом выборе.
Эстен раскрыл книгу и объяснил:
— До полудня можно подать вдовью претензию в Палату клятв. Если Коронный огонь примет заявление, передача имущества и заключение наследницы будут приостановлены на двадцать один день.
Орен провёл большим пальцем по рукояти трости.
— Если огонь не примет, леди Мира будет обвинена ещё и в посягательстве на королевскую печать.
То есть выбор оставался прежним: плохой, хуже и неизвестно насколько ужасный. Зато последний вариант хотя бы оставлял мне немного времени.
Взгляд вернулся к договору и моему имени под красным крылом. Ещё утром у меня не было ни этого тела, ни дома, ни родственников. Теперь всё чужое требовало от меня решения так настойчиво, словно принадлежало мне много лет.
— Записывайте заявление, господин Варр, — сказала я. — Я, Мира Альвейн, объявляю себя вдовой драконьего короля.
Глава 2
После моего заявления никто не заговорил сразу. Эстен сел за стол и принялся искать свободную страницу в книге, хотя их там было столько, что можно было зарегистрировать ещё десяток самозваных вдов и одну настоящую. Видимо, человеку просто требовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к мысли: утром он приехал оформить передачу долгов, а теперь должен записывать брак с погибшим королём.
— Полное имя, — произнёс он наконец, поправляя чернильницу.
— Мира Альвейн.
Перо заскрипело по бумаге, а Орен стоял напротив и больше не говорил о защите, доме и спокойной жизни в его имении. Вот и закончилась забота, не успев начаться. Теперь он просто смотрел, как я пытаюсь выбраться, и ждал, где ошибусь. По крайней мере мне так показалось, а проверять его истинные чувства желания не было.
— Основание претензии? — спросил Эстен.
— Экстренное брачное свидетельство с кровной печатью Рейнара Вальда.
— Скажите полностью: когда и где найдено.
Пришлось повторить про тайник в кабинете отца. Эстен записывал всё слово в слово, иногда возвращался к предыдущей строке и добавлял мелкие знаки на полях. Орен дважды пытался вставить замечание о свежих чернилах, но регистратор оба раза просил дождаться отдельного раздела. Я начинала относиться к Эстену лучше, не потому, что он был на моей стороне, просто любил порядок сильнее, чем герцога, а в моём положении и такая преданность заслуживала уважения.
Когда предварительная запись была готова, он перевернул маленькие песочные часы возле книги. Песок посыпался вниз слишком быстро, хотя я прекрасно понимала, что часы здесь ни при чём.
— Теперь заявление должна принять Палата клятв, — сказал он. — До полуденного удара.
На больших часах над камином до полудня оставалось меньше четверти часа, поэтому я сразу спросила:
— Где эта Палата?
— Между дворцом и зданием Совета. Экипажем минут пятнадцать, если улицы свободны.
— Очень разумно. На решение дают четырнадцать минут, а дорога занимает пятнадцать.
Эстен виновато посмотрел на часы, словно лично строил город и специально поставил Палату подальше от моего дома.
— Предупредительный колокол ещё не прозвучал. Если выехать сейчас и взять коронный экипаж, можем успеть.
Орен положил руку на спинку моего кресла. Не коснулся меня, но оказался слишком близко, и запах терпкого парфюма сразу напомнил, что формально мы всё ещё обсуждаем несостоявшуюся свадьбу.
— Мира, не усугубляйте, — сказал он уже без улыбки. — Вы больны, напуганы и не понимаете, какую цену потребует Палата. Откажитесь от заявления, и я сохраню прежние условия.
Какая щедрость: всего лишь подпиши договор после того, как попыталась выйти замуж за другого, и тебя всё равно возьмут вместе с имуществом — почти любовь.
— Если прежние условия так хороши, они подождут до вечера.
— Не подождут.
— Тогда это не защита, а распродажа с ограниченным сроком.
Марта тихо произнесла моё имя, но я не посмотрела на неё. Мне и без её лица было понятно, что я снова говорю не так, как говорила прежняя Мира. Хорошо бы узнать, как именно она разговаривала, раз все вокруг постоянно ждут от меня другой реакции. Хотя, судя по договору на столе, разговаривала она недостаточно громко.
Эстен закрыл книгу, опечатал брачное свидетельство и прижал папку к груди.
— Экипаж ждёт во дворе.
— Я еду с ней, — сразу сказала Марта.
— До внешнего двора Палаты, госпожа Альвейн. Дальше допускаются только заявитель, хранитель и участники спора.
Орен взял трость и напомнил:
— Я участник спора.
Эстен коротко поклонился, не стал спорить с титулом и папку герцогу не отдал. Я заметила это и решила держаться рядом с регистратором: не потому, что доверяла, а потому что документ он защищал лучше всех присутствующих.
На лестнице Марта снова взяла меня под локоть. На этот раз не для поддержки — пальцы сжались так, что я почувствовала ногти через рукав.
— Ты совсем сошла с ума? — прошептала она. — Ты ведь не была замужем. Я бы знала.
— Я тоже так думаю.
— Тогда зачем?
Мы спускались медленно, потому что ноги всё ещё плохо соглашались с новым ростом, а корсаж не позволял нормально вдохнуть. Прекрасная одежда для побега от ареста: красиво выглядишь и далеко не убежишь.