- -
- 100%
- +
— Мне нужен срок, — ответила я. — Орен получит архив сразу после свадьбы. Совет — завтра. Кто-то очень торопится, а отец почему-то спрятал королевский документ. Я хочу понять, зачем.
Марта замедлила шаг и после паузы ответила:
— Эдвар ничего мне не рассказывал.
— А я не спрашивала, рассказывал ли. Вы знали, что Орен приходил к нему до смерти?
Она отпустила мой локоть и посмотрела вниз. Получился не полный ответ, конечно, но уже и не пустой.
— Они спорили, — произнесла она после паузы. — Я слышала голоса из коридора. Орен ушёл злой, а Эдвар велел никого не впускать в кабинет. Ночью у него почернела правая ладонь, через два дня стало плохо, и лекар назвал это сердцем.
— Почему вы не сказали об этом раньше?
— Потому что это ничего не доказывает, а герцог всё равно единственный, кто мог спасти дом.
Я хотела возразить, но вовремя остановилась, потому что для Марты дом был не папкой с уликами, а единственным местом, где она жила семь лет. В её глазах я рисковала не только собой, но и её будущим, поэтому требовать от неё красивой смелости было бы слишком легко.
— После Палаты поговорим ещё раз, — сказала я. — Только без «всё уже решено».
Во дворе ждали два экипажа, и кучер Орена уже распахнул дверцу, но я направилась к серому экипажу с коронным знаком.
— Вы поедете со мной, — произнёс герцог.
Он сказал это не как предложение и даже не как приказ, а как уже принятое решение, которое мне осталось только заметить. Сегодня окружающие вообще удивительно много решали за меня, и результат пока ни разу не понравился.
— Свидетельство у Эстена, значит, я поеду с ним.
— Вы обвиняете меня в намерении задержать вас?
Голос стал холоднее, хотя лицо почти не изменилось. Значит, прямой отказ его раздражал сильнее, чем сама подозрительность.
— Нет, я просто не хочу проверять, насколько быстро у вашего экипажа ломаются колёса, когда пассажирка едет подавать неудобное заявление.
У одного из стражников возле ворот дрогнули губы. Орен повернул к нему голову, и мужчина сразу перестал находить ситуацию забавной. Я села в коронный экипаж, Марта устроилась рядом, а Эстен напротив, не выпуская папку из рук.
По дороге он несколько раз выглядывал в окно и просил кучера ехать быстрее. Город мелькал кусками: узкие дома, торговые ряды, мост, сухой фонтан, женщины в длинных платьях и мужчины в коротких плащах. Я пыталась запомнить путь, но всё смешивалось, а тетрадь под корсажем при каждом повороте напоминала о себе острым краем.
Надо было отдать её Эстену ещё в кабинете, размышляла я, хотя, возможно, как раз не надо, потому что если в Палате меня обыщут, сокрытие улики добавит к списку обвинений ещё один пункт. Если не обыщут, останется хоть что-то, о чём Орен не знает. Очень хотелось принять решение умно и заранее, но пока получалось только неудобно и на ходу.
Марта сидела рядом молча, сцепив руки на коленях. Через несколько минут она всё-таки не выдержала и спросила:
— Что будет в Палате?
Эстен посмотрел сначала на неё, потом на меня.
— Хранительница проверит основание и предложит леди Мире принести личную клятву.
— И тогда станет ясно, был брак или нет? — спросила я.
— Нет. Коронный огонь не показывает прошлое.
Прекрасно устроено: я собиралась рисковать жизнью перед магическим огнём, который даже не отвечал на главный вопрос.
— А что он делает?
Эстен поправил папку на коленях и несколько мгновений он молчал, и я снова не стала торопить. Если человеку требуется решиться на неприятный ответ, лучше не подсказывать удобный.
— Огонь принимает клятву и требует опору. Если в заявлении есть настоящая память и намерение, он связывает их с документом. Если опоры нет, берёт другую личную память.
— Берёт в каком смысле?
— Удаляет.
Марта резко повернулась ко мне и заявила:
— Ты этого не сделаешь.
Сказала так уверенно, будто ещё могла отвезти меня обратно, запереть в спальне и выдать замуж по прежнему плану. Возможно, именно этого ей сейчас и хотелось.
— Какую память забирает огонь? — спросила я у Эстена.
— Никто не выбирает. Иногда лицо, иногда голос, запах, прикосновение. Бывает, исчезает событие целиком.
Я отвернулась к окну, за которым мелькали дома, и вспомнила, что на соседнем сиденье разбитой машины лежал телефон, и мама говорила: «Мариш, ты только не сердись…» Дальше я не дослушала. Теперь уже никогда не узнаю, что она хотела сказать, но её голос пока оставался со мной — низкий утром, быстрый, когда она волновалась, мягкий, если просила о чём-то, что давно решила сама.
У Миры не было воспоминаний, которыми я могла бы пожертвовать. Всё настоящее, что я помнила, принадлежало Марине.
— До какого момента я могу отказаться?
— До первого слова клятвы, — ответил Эстен и сразу достал лист. — Я внесу, что вам объяснили цену и право отказа.
Получалось, что даже мой последний шанс передумать сначала требовалось правильно оформить, зато теперь я хотя бы знала точную границу, после которой поздно будет жаловаться и огню, и самой себе.
— Вы всегда всё записываете?
— Сегодня — особенно.
Он сказал это совершенно серьёзно, а мне почему-то стало спокойнее. Не потому, что запись спасала, просто рядом находился хотя бы один человек, который понимал: этот день потом придётся кому-то объяснять.
Палата клятв занимала низкое круглое здание возле дворца. Перед входом сидели каменные драконы, размытые дождями до выражения глубокой усталости. В этом выражении я неожиданно узнала собственное.
Внутрь мы вошли на последнем предупредительном ударе. Марте пришлось остаться во внешнем дворе, и она перед дверями снова попыталась удержать меня за руку.
— Мира, можно ещё остановиться.
— Можно, — согласилась я. — И сразу вернуться к Орену.
Она опустила руку, так и не предложив другого варианта.
Внутри пахло горячим металлом и можжевельником, от чего тревога стала почти осязаемой. Посреди круглого зала стояла каменная чаша с золотым пламенем. Оно не трещало и не дымило, только колыхалось без ветра, словно замечало вошедших.
К нам подошла высокая седая женщина в тёмно-синем платье. На её запястьях были широкие металлические браслеты.
— Селия Ренн, хранительница Коронного огня, — представилась она. — Кто принял заявление?
Эстен назвал себя и передал папку, а Орен вошёл следом и остановился рядом со мной.
Селия посмотрела на него без особого почтения.
— Палата закрыта для заседаний Совета.
— Я сторона имущественного спора.
— Тогда стойте у стены и не мешайте стороне говорить самой.
Орен отошёл, и мне сразу понравилась эта женщина, хотя я старалась не делать окончательных выводов о людях после одной удачной фразы. Сегодня уже хватало мужчин, которые начинали с заботы и заканчивали договором на всё имущество.
Селия вскрыла печать Эстена, развернула свидетельство и поднесла к чаше. Красное крыло засветилось, а золотое пламя наклонилось к бумаге.
— Печать Рейнара Вальда подлинная, — произнесла она. — Имя и календарная дата внесены сегодня свежими чернилами. Указанное число относится к периоду до исчезновения короля.
— Прошу отдельно указать свежесть записи, — сказал Орен.
— Уже указано.
— Отдельной строкой.
Эстен раскрыл книгу, но писать не стал. Селия подняла голову и спокойно ответила:
— Ваша Светлость, факт не становится убедительнее, если записать его дважды.
Герцог сжал рукоять трости, однако спорить с хранительницей не продолжил. Видимо, в Палате его титул действовал заметно хуже.
Селия повернулась ко мне и объяснила, что печать доказывает только добровольную активацию бланка королём. Она не подтверждает моего имени, даты или самой церемонии. Клятва тоже не покажет прошлое — только свяжет моё заявление с личной ценой.
— Если я откажусь сейчас?
— Документ вернут в обычное расследование, а защита не возникнет.
То есть меня арестуют, архив заберут, тетрадь найдут, а Орен спокойно дождётся, когда дом перейдёт кредиторам. Голос мамы останется со мной, но воспользоваться этим счастьем в крепости будет трудно.
— Если продолжу?
— Получите двадцать один день. Огонь заберёт память, которую сочтёт подходящей опорой.
Орен оттолкнулся от стены и напомнил:
— Вы уже не узнаёте тётю и не помните похороны отца. Подумайте, что останется после ещё одной потери.
Он говорил о памяти Миры, а попал в мою. Случайно, конечно, но от этого не легче. Я снова услышала мамино «Мариш» так отчётливо, что захотелось зажать уши, хотя звук был внутри.
Селия не торопила, Эстен держал перо над книгой, Орен ждал, и вообще все мужчины сегодня почему-то прекрасно умели ждать, когда решение и цена принадлежали не им.
Я подошла к чаше и положила ладонь на холодный металл.
Я могла отступить, сохранить воспоминания и отдать своё будущее людям, которые уже всё решили. Можно было продолжить и потерять часть прежней жизни ради чужого имени, чужого дома и двадцати одного дня.
Выбор выглядел отвратительно, зато впервые за утро он был моим.
— Я, Мира Альвейн, заявляю, что состояла в браке с Рейнаром Вальдом, королём Эльгарда, до его смерти и имею право на статус его вдовы.
После первых слов золотая нить обвила запястье. Боли не было, только тепло, а перед глазами появилась мама у окна моей квартиры. Она держала телефон плечом, поправляла занавеску и что-то рассказывала. Я помнила каждое движение, видела морщинку между бровями, могла повторить слова.
Но голоса больше не слышала, сколько ни пыталась.
Я попробовала вспомнить, как она смеялась, как звала меня из кухни, как сердилась. Картинки появлялись одна за другой, губы двигались, но вокруг стояла тишина.
Огонь не вырвал память целиком, а оставил всё, кроме того, что делало её живой.
— Назовите цену, — сказала Селия.
Мне пришлось сглотнуть, прежде чем ответить:
— Голос матери.
Эстен записал, Орен промолчал, а я не стала смотреть, какое у него выражение: сочувствие мне от него не требовалось, а удовлетворение видеть не хотелось.
Селия коснулась моего запястья, и под кожей проявилась тонкая золотая дуга.
— Клятва принята как личное заявление. Истинность брака не установлена. Вдовья защита действует двадцать один день: имущество Альвейн не передаётся, заявительницу нельзя заключить по наследственному делу, а коронационная процедура приостанавливается до проверки.
Последнее прозвучало особенно неприятно, поэтому я спросила:
— Какая коронационная процедура?
— Передача королевского ядра регенту, — ответил Орен.
Я собиралась задержать выдачу отцовского архива, а заодно остановила чужую коронацию. Очень в моём стиле: решать одну проблему так, чтобы сразу получить государственную.
Селия потребовала передать всё, что я вынесла из тайника вместе со свидетельством. Тетрадь под корсажем тут же стала вдвое тяжелее.
— Там больше ничего не было, — сказала я и сразу поняла, что сказала плохо.
Хранительница посмотрела на платье и заметила:
— На ткани видна прямоугольная вмятина. Можете отдать предмет добровольно или дождаться женщины-стража.
Спорить было бессмысленно, а переданная Палате тетрадь хотя бы попадала в опись, а не исчезала в доме Орена. Я достала её и продиктовала Эстену описание.
— Почему вы скрыли находку? — спросил герцог.
— Потому что вы просили архив целиком. Это не располагало к откровенности.
Селия закрыла тетрадь в отдельном футляре, и в этот момент наружная дверь распахнулась, и в зал вбежал молодой стражник. Он остановился на пороге, попытался поклониться, но дыхания на церемонию не хватило.
— Госпожа хранительница, из южных ворот срочное сообщение. Нашли живого дракона с королевской меткой. Он назвал себя Рейнаром Вальдом.
Я посмотрела на золотую дугу под кожей.
За одно утро успела стать невестой, преступницей и вдовой, а теперь покойный муж решил лично вернуться и проверить, как я распорядилась его именем.
Глава 3
Новость о живом короле не отменила мою клятву, не вернула мамин голос и не заставила Орена исчезнуть со стены Палаты. Она только сделала вдовство особенно неудачным выбором профессии.
Стражник повторил сообщение уже медленнее: дракона нашли возле старой границы, привезли через южные ворота, на нём была королевская метка и чёрный подавляющий браслет. Мужчина называл себя Рейнаром Вальдом и требовал встречи с регентом.
— Кто его видел? — спросила Селия.
— Дежурная смена, капитан Корт и люди регента.
Орен сразу подошёл ближе к столу и заявил:
— Тогда основание претензии исчезло. Леди Альвейн должна быть задержана до выяснения личности найденного.
Ну конечно, живой король для меня был катастрофой, а для герцога — просто новым пунктом в заявлении. Удивительно удобный склад ума: любой человек, документ или смерть быстро превращались у него в довод в собственную пользу.
Эстен снова открыл книгу и возразил:
— Претензия зарегистрирована до получения известия. Новое обстоятельство вносится отдельно.
— Она заявила вдовство. Если муж жив, заявление ложно.
— Если найденный — король, — уточнила Селия. — Пока он только назвался его именем.
Орен повернулся к ней, но хранительница уже закрывала футляры. Спор он продолжать не стал, и я решила, что, возможно, понял, что здесь никто не собирается объявлять меня преступницей только ради экономии времени. Или просто решил отложить удовольствие до дворца.
Селия распорядилась доставить меня, документ и протокол к регенту. Тетрадь осталась в Палате под печатью, Эстен понёс книгу, будто она была единственным предметом в городе, которому ещё можно доверять, а Орен отправился рядом, потому что добровольно пропускать продолжение моего падения явно не собирался.
Марту мы нашли во внешнем дворе, и, увидев моё запястье, побледнела и сразу спросила, что забрал огонь. Отвечать не хотелось, но скрывать уже было бессмысленно.
— Голос матери.
— Мой голос? — прошептала она.
Женщину, считавшую себя моей тётей, я слышала прекрасно — даже слишком часто за последнее утро.
— Нет. Другой матери.
Марта замерла, и я сразу поняла, что сказала лишнее. Не всю правду, конечно, но достаточно, чтобы в её глазах появилось новое подозрение.
— После падения я не помню прежнюю жизнь Миры, — добавила я прежде, чем она успела спросить. — Иногда остаются привычки, но не люди и события. Я не знаю, что именно со мной произошло.
Это было почти честно и при этом не требовало рассказывать про автомобиль, телефон и мир, где драконы встречались только в книгах. Марта смотрела долго, потом коснулась моей щеки и тут же убрала руку.
— Ты совсем другая.
— Я уже поняла.
— А моя Мира…
Она не закончила, и мне стало неловко. Для меня прежняя хозяйка тела была загадкой, а для Марты — живым человеком, который вчера ещё мог проснуться. Я не знала, умерла ли Мира окончательно, обменялись ли мы местами или всё это ужасный магический сбой. Оправдываться перед тётей мне было совершенно нечем.
— Я не выбирала это, — сказала я тише. — Но постараюсь не разрушить всё, что ей принадлежало.
Марта закрыла глаза, словно от моих слов стало только тяжелее. Возможно, ей действительно стало только тяжелее. Потом она выпрямилась и помогла поправить рукав, закрывающий золотую дугу. Никакого прощения или доверия между нами не возникло, но она хотя бы не позвала стражу.
Во дворец мы ехали в разных экипажах. Марту отправили домой под наблюдением, а меня посадили с Селией и Эстеном. Орен следовал в следующем экипаже.
— Если найденный действительно Рейнар, что будет со мной? — спросила я.
Селия сидела напротив, положив руки на металлический футляр со свидетельством.
— Живой супруг отменяет статус вдовы, но не автоматически отменяет клятву и защиту. Сначала Палата должна установить, может ли он быть стороной вашего брачного спора.
Объяснение звучало разумно, но только до того момента, пока я представляла, как живой мужчина при всём дворе сообщает, что понятия не имеет, кто такая его жена.
— А если он скажет, что впервые меня видит?
— Это ожидаемо, если он потерял память.
Вот и отлично: моё спасение держалось на том, что предполагаемый супруг ничего не помнит. С точки зрения закона, возможно, допустимо; с точки зрения здравого смысла — повод сразу готовить камеру.
— Очень удобно для меня и очень подозрительно для всех остальных.
Эстен кашлянул в кулак, а Селия едва заметно улыбнулась.
— Удобство не является доказательством лжи, леди Мира. Как и неудобство — доказательством истины.
— Хорошее правило. Жаль, что Орен его не любит.
— Герцог любит правила, которые можно применить первым.
Вот теперь я окончательно решила, что хранительница мне нравится. Осталось не забывать: нравиться человеку и быть на его стороне — вещи разные.
У дворца было слишком много лестниц, колонн и вооружённых мужчин. Нас провели через внутренний двор к длинной галерее. Возле арки стоял капитан стражи — высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и лицом человека, который давно не спал. Селия назвала его Дареном Кортом; он держал руку возле меча и смотрел на закрытые двери напротив.
— Где найденный? — спросила она.
— В малом тронном зале. Браслет не снимается, метка повреждена. Лекарь подтвердил, что он дракон, но к ядру его пока не допустили.
— Он вас узнал?
Дарен немного помолчал, прежде чем ответить:
— Назвал по имени.
Больше капитан ничего не добавил, и лицо у него осталось неподвижным, только пальцы на рукояти меча сжались. Я не знала, рад он, напуган или чувствует вину, зато их знакомство сомнений не вызывало.
Когда двери открыли, первым я увидела мужчину у дальней колонны. Высокий, худой не от природы, а от долгой болезни или голода, в чужой тёмной рубашке и с чёрным металлическим браслетом на правой руке. От запястья вверх уходили красные линии, похожие на ожоги. Волосы были почти чёрными, лицо усталым и резким, а глаза — светлыми, серыми с золотым ободком.
Красивый, отметила я и тут же мысленно обругала себя. Самое время оценивать внешность мужчины, которого утром объявила мёртвым супругом. Видимо, новая жизнь плохо влияла не только на память, но и на приоритеты.
Его взгляд прошёл по вошедшим, задержался на Селии, потом на Дарене.
— Дарен.
Капитан склонил голову и ответил:
— Ваше Величество.
Титул прозвучал громко, и несколько стражников у стены переглянулись, а мужчина возле колонны чуть расслабил плечи. Изменение было совсем небольшим, но я всё-таки его заметила. Значит, хотя бы один человек здесь признал его не по приказу.
Возле трона ждал Кассиан Вальд, которого представили как регента и младшего брата короля. Родство угадывалось сразу: те же тёмные волосы, линия скул, разрез глаз. Только Кассиан был безупречно одет, спокоен и явно не проводил последние месяцы в плену или дороге.
— Если это ты, я рад, что решение о смерти оказалось ошибочным, — сказал он.
Взгляд Рейнара скользнул к брату, затем к пустому трону.
— Радость у тебя всегда звучала как официальный ответ.
Я ожидала, что Кассиан вспылит, но он только предложил назвать то, что может знать король. Началась семейная проверка: тайник в кабинете, письма матери, шрам под коленом, груши, которые регент перестал есть в детстве. Рейнар отвечал без лишних подробностей, иногда с таким выражением, словно всё это было ниже его достоинства, но спорить с необходимостью не собирался.
По пальцам Кассиана, сжавшимся за спиной, я решила, что хотя бы часть ответов точна. Однако лицо регента всё это время оставалось спокойным.
— Семейные сведения мог получить другой человек, — произнёс он.
— Тогда задай вопрос, ответ на который не оставлял в письмах, — отозвался Рейнар.
Селия остановила спор: личность, метку и право на Испытание короны будут проверять отдельно. Сначала нужно решить вопрос с брачным свидетельством.
Все посмотрели на меня, и наступило самое неприятное мгновение этого бесконечного дня. Мужчина, чьё имя я вписала в документ, стоял в нескольких шагах и выглядел достаточно живым, чтобы лично спросить, когда именно успел жениться.
Рейнар скользнул взглядом по моему лицу, платью и золотой дуге на запястье.
— Мы знакомы?
Говорил он спокойно, без обвинения, но мне всё равно захотелось спрятать руки за спину, словно свежие чернила могли проступить на пальцах.
— Нет. Сегодня мы видимся впервые.
В зале стало тихо, а Кассиан повернулся ко мне всем корпусом, Орен рядом едва заметно усмехнулся. По его едва заметной усмешке я решила, что хотя бы одному человеку в зале наконец стало хорошо.
— Тогда объясните, — сказал регент.
Можно было придумать тайную встречу, обещание, письмо или церемонию в лесу. Только вокруг стояли люди, которые знали Рейнара, а сам он не помнил восемнадцать месяцев. Любая красивая ложь прожила бы до второго вопроса и сделала моё положение ещё хуже.
— Я нашла в архиве отца пустой брачный бланк с его кровной печатью. Сегодня утром вписала своё имя и поставила дату из его тетради — за три дня до вашего исчезновения.
Орен сразу шагнул к Эстену и потребовал:
— Признание подделки внесите дословно.
— Свежесть записи уже внесена, — ответил регистратор, но перо всё равно поднял.
Рейнар продолжал смотреть на меня, и в его лице ничего не изменилось, только взгляд стал внимательнее.
— Зачем?
Этот вопрос прозвучал уже лично, не как требование Совета и не как обвинение Орена.
— Меня собирались выдать замуж за герцога вместе с домом и архивом отца. Если бы я отказалась, в полдень меня отправили бы в долговую крепость. Ваш документ давал право на проверку и двадцать один день.
— Поэтому вы сделали меня мёртвым мужем.
— Мёртвым вас сделал Совет. Я только воспользовалась уже оформленным решением.
У Дарена возле двери дёрнулась щека; возможно, он сдержал улыбку, а возможно, хотел возразить. Рейнар повернулся к регенту и спросил:
— Совет признал меня погибшим?
— После восемнадцати месяцев без следа, — ответил Кассиан. — По закону.
Два слова «по закону» прозвучали так, будто ими можно было закрыть восемнадцать месяцев чужой жизни, похороны без тела и уже назначенную передачу короны. Рейнар, судя по тому, как посмотрел на брата, услышал примерно то же самое.
— И назначил твою коронацию.
— Стране нужен носитель ядра. Щит слабеет.
Я не понимала половины сказанного, но главного хватало: пока Рейнар считался мёртвым, Кассиан собирался получить корону, а моя претензия остановила процедуру. Неудивительно, что регент смотрел на меня без особой благодарности.
— Теперь, когда найден живой претендент, — сказал он, обращаясь ко мне, — вы можете отозвать заявление. Совет отдельно рассмотрит обстоятельства подделки и дела вашего отца.
Очень заманчиво: добровольно отказаться от единственной защиты и надеяться, что люди, уже отправившие меня в крепость, проявят снисхождение.
— Сначала я хочу понять, почему отец хранил королевскую печать и зачем Орену понадобился архив до официальной описи.
Герцог повернул голову и заметил:
— Вы опять произносите моё имя рядом с обвинением.
— Потому что вы опять стоите рядом с документом, который хотели получить.
— Леди Мира, — жёстко произнёс Кассиан, — речь сейчас не о герцоге.
— Для вас, возможно. Для меня речь о том, почему я должна доверить Совету расследование, если Совет уже решил мою судьбу до допроса.
Селия подняла руку, не давая регенту ответить. Потом объяснила Рейнару, что моя претензия позволяет требовать независимое Испытание личности и не даёт допросить нас раздельно до решения Палаты.