Приворот и Порча

Глава 1. Тёмная вода

Сначала был свет.

Не тот мягкий свет, который в книгах обещает умирающему покой, — тёплый, манящий, с силуэтами родных вдали. Этот был белым и жёстким, как вспышка в темноте. Он бил сквозь закрытые веки, и Татьяна отвернулась бы, если бы помнила, как поворачивают голову.

Она не знала.

До этого было другое.

Долго — или совсем недолго, там время не считалось — она существовала в воде. Вода не была ни холодной, ни тёплой: густая, тёмная, без дна и поверхности. В ней было до странности правильно, словно место заранее сделали по её мерке. Ни боли. Ни голосов. Ни решений.

Иногда сквозь воду доходили звуки.

Писк — монотонный, аппаратный. Чьи-то шаги — резкие, каблучные, потом мягкие, больничные. Голос: «Татьяна Александровна, сожмите мою руку, пожалуйста» — и она каждый раз пыталась, честно пыталась, но рука не слышала её, и голос уходил, и вода смыкалась снова.

Иногда приходила бабушка.

Она не говорила ничего важного, только сидела рядом. От неё пахло сухими травами, воском и смолой. Этот запах возвращал детство: больное горло, чабрец с мятой и бабушкину ладонь на лбу — сухую, тёплую, твёрдую, ладонь человека, который знает, что делает.

Однажды бабушка сказала: Пора просыпаться, Танюша.

Татьяна не хотела.

За водой её не ждало ничего хорошего. Там оставалось то, от чего она ушла. Татьяна не помнила событий, но тело помнило боль и выбирало воду.

Но бабушка снова: Танюша. Пора.

В этот раз в безвоздушном пространстве мелькнул красный отсвет — свеча за сомкнутыми пальцами. Потом проступили карты на деревянном столе: тёмные рубашки, стёртые края, бабушкины руки. Они двигались не спеша, будто читали уже написанное.

И потом — фары.

Два белых глаза ударили в лицо. Скрежет вошёл в кости, перестав быть звуком. Татьяна попыталась закричать — и вынырнула.

Потолок был белый.

Она ещё не понимала, что это потолок. Белая матовая плоскость, тонкая трещина у плинтуса: вышла из угла и оборвалась на полпути. Татьяна проследила её взглядом. Трещина никуда не вела.

Потом она поняла, что дышит.

Осознать дыхание как отдельный факт оказалось странно. Воздух с усилием продирался в лёгкие, будто через вату, и отдавал хлоркой, пластиком, чужим помещением.

Она попробовала моргнуть.

Веки послушались с задержкой. Свет резанул, Татьяна снова зажмурилась, переждала и открыла глаза осторожнее. Потолок оставался на месте. Трещина тоже.

Справа размеренно пищал аппарат.

Она попробовала повернуть голову. Шея отозвалась тупой, залежавшейся болью. Рядом стояла капельница; трубка уходила к игле в сгибе локтя. Татьяна долго рассматривала белый пластырь и тонкую синюю вену под ним.

Капля в прозрачной трубке медленно дошла до соединения и исчезла. Татьяна следила за ней, пока глаза не устали. В теле обнаруживались новые точки: жжение под пластырем, сухость губ, тяжесть одеяла на стопах. Каждое ощущение подтверждало, что тело существует отдельно от её воли и всё же принадлежит ей.

Рука была чужой.

Логически она знала: рука её. Но выглядела она чужой — слишком худой, бледной, с кожей, натянутой поверх костей и синей вены.

«Моя рука», — сказала она себе. Горло ответило сухим скребущим звуком, как давно не смазанная дверь.

Она попробовала ещё раз.

— Э, — получилось у неё.

Татьяна остановилась.

Потом снова.

— Э-э.

Голос не принадлежал ей. Вернее, принадлежал, но был высушен, стёрт до одного хриплого контура.

Она лежала и смотрела в потолок.

Слух возвращался быстрее остального. За дверью прошли мягкие больничные шаги, остановились; следом — другие, быстрые, деловые. Вдали переговаривались люди. Радио или телевизор бубнил про погоду.

Татьяна попробовала согнуть пальцы.

Указательный палец послушался сразу, средний — с задержкой, остальные пришлось собирать в движение усилием. Сигнал доходил до них будто по повреждённому проводу.

Она повторила движение ещё несколько раз, не ради результата, а ради последовательности. Согнуть. Удержать. Разжать. Мизинец запаздывал, большой палец дрожал, но команда проходила. Врачебная часть сознания уже составляла карту повреждений; пациентка внутри этой карты пока только терпела.

Она сжала руку в кулак. Разжала.

Сжала снова.

Есть.

Дверь открылась без стука.

Вошла крепкая женщина в голубом халате, с подносом в руках. Она поправляла на нём упаковки и не смотрела на кровать. Потом подняла глаза.

Поднос упал.

Металл о линолеум — оглушительно, в этой тишине особенно. Стакан покатился под кровать. Шприц в упаковке остался лежать посередине пола.

Медсестра стояла и смотрела на Татьяну.

Татьяна смотрела на неё.

— Господи, — выдохнула медсестра. — Господи ты боже мой.

Она почти выбежала. Уже из коридора донёсся её сорванный голос: — Восемь месяцев... Она открыла глаза. Сергея Леонидовича позовите, быстро!

Татьяна смотрела в потолок.

Восемь месяцев.

Цифра не помещалась в голове. Восемь месяцев — май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Сейчас январь. Она перебирала месяцы мысленно, сбивалась и начинала снова.

Май.

Авария была в мае. Это знание сохранилось, как сохраняется факт из жизни до долгого сна: сам момент расплылся, а дата осталась. Май, фары, скрежет. Перед фарами было ещё нечто — причина или предупреждение, — но оно ускользало.

Татьяна не стала тянуться следом.

Их пришло трое.

Их пришло трое. Впереди — высокий врач в очках, с папкой перед грудью. По точным, экономным движениям рук Татьяна определила: невролог. За ним медсестра постарше с блокнотом и молодой ординатор, замерший у двери с выражением человека, которому неловко присутствовать при чуде.

— Татьяна Александровна, — сказал врач. Профессиональный голос удерживал порядок, но облегчение всё же прорвалось. — Меня зовут Сергей Леонидович. Я ваш лечащий врач. Вы меня слышите?

Она попробовала кивнуть. Шея снова отозвалась болью.

— Хорошо. Не двигайтесь пока. Просто моргните, если слышите.

Она моргнула.

— Отлично. — Он сел рядом, взял её за запястье — профессионально, спокойно. — Вы помните, как вас зовут?

Татьяна Александровна Соколова. Тридцать пять лет. Терапевт, поликлиника номер восемь, Москва, Нагатинская набережная. Данные лежали в памяти чётко, как таблица умножения. Горло пока не пропускало их наружу.

— Не торопитесь с речью, — сказал он сразу. — Это нормально. Мышцы восстановятся.

«Нормально». Татьяна попыталась усмехнуться, но лицо едва отозвалось.

Он продолжил осмотр: сжать руку, поднять палец, проследить глазами влево и вправо. Она выполняла команды медленно. Тело знало, что требуется, но каждое движение приходилось заново проводить до мышц. Фонарик ударил в глаза; Татьяна зажмурилась, врач сделал пометку.

Сергей Леонидович проверил чувствительность по обеим сторонам лица, попросил проследить за пальцем, показал два предмета и спросил, различает ли она их. Татьяна моргала в ответ, злилась на невозможность говорить и одновременно отмечала: зрачки реагируют симметрично, понимание речи сохранено, память о себе есть. Эти маленькие факты удерживали лучше любых обещаний.

Медсестра взяла кровь. Игла вошла в уже привычную точку — видимо, брали часто.

— Хорошо, — повторял врач, сверяя показания с листом. — Очень хорошо.

Он убеждал в этом и её, и себя.

Когда все трое ушли, пошептавшись у двери, палата снова стала больничной.

Аппаратура пищала, за окном гудела вентиляция или машины, в коридоре непрерывно ходили. На фоне недавней суеты этот постоянный шум почти заменял тишину.

Через несколько минут вошла та самая медсестра, собрала упавший поднос и, не поднимая глаз, поставила рядом влажную губку для губ. Её руки всё ещё слегка дрожали. Татьяна хотела сказать, что не виновата в испуге, но смогла только коснуться губами воды. Медсестра поняла без слов и осторожно улыбнулась.

Татьяна смотрела в окно.

Окно было сбоку, она видела его краем глаза — серое, зимнее, с полосой неба вверху. Небо было такое же серое, как окно, как стены, как всё здесь. Январское небо над Москвой — она знала этот цвет, ни с чем не перепутаешь.

Январь.

Она пропустила лето — всё целиком. Потом осень, своё тридцатипятилетие в сентябре, Новый год. Месяцы прошли рядом с её кроватью, пока она не знала ни одного из них.

Татьяна поискала в себе горе или злость.

Нашлось только отстранённое любопытство.

Так врач разглядывает снимок и отмечает патологию, ещё не зная, что снимок его собственный.

Восемь месяцев.

Кто платил за палату? Кто приходил? Где Саша?

В памяти всплыло, как Александр ставил чашку на край раковины, хотя она просила не оставлять там посуду. Как быстро отвечал на рабочие звонки и как долго выбирал слова дома. Бытовые детали были целы, а чувство рядом с ними — нет. Это несоответствие беспокоило сильнее, чем отсутствие воспоминаний об аварии.

Мысль о муже возникла по привычке. Саша, конечно, волновался. Наверное, приходил, сидел на этом стуле, держал её за руку.

Рука лежала на одеяле.

Татьяна смотрела на неё.

Но рука, лежавшая поверх одеяла и будто приготовленная для чужой ладони, выглядела неправильно. Не сама рука — ожидание.

Объяснение было рядом, но ускользало. Гнаться не осталось сил: тело налилось тяжестью и потребовало обычного сна — не тёмной воды, а сна с утром после него.

Татьяна закрыла глаза.

Второй раз она проснулась от голоса.

— ...стабильная, все показатели в пределах нормы, с учётом обстоятельств...

Врач говорил за дверью — она слышала его через щель, дверь была прикрыта, но не плотно. Второй голос она не знала. Женский, быстрый, деловой.

— Когда можно будет с ней поговорить?

— Не раньше завтра. Ей сейчас нужен покой. Нервная система...

— Я понимаю нервную систему. Мне нужно знать, когда.

— Завтра, — повторил врач. Твёрдо. — Не раньше.

За дверью на несколько секунд стихли голоса. Потом каблуки удалились по коридору.

Татьяна лежала в полутьме. За окном потемнело — значит, она спала несколько часов. Аппаратура пищала. Капельница капала.

Она не увидела посетительницу и не знала, кто приходил.

В полутьме она проверила дату на электронных часах, потом попросила глазами включить свет над тумбочкой. Медсестра поняла не сразу, поднесла календарь ближе. Январь был напечатан крупно и буднично. Татьяна провела пальцем по числу, будто так могла измерить пропавшее время.

«Успеется», — подумала Татьяна. «Никуда не денется».

На доске у поста меняли дату и фамилию дежурного врача. Татьяна читала буквы по одной, проверяя, не расплываются ли строки. Затем попросила поднять изголовье: в положении полусидя дыхание стало свободнее, но через минуту закружилась голова. Медсестра опустила кровать, отметила реакцию и велела не торопиться. Для первого утра даже сидеть было отдельной нагрузкой.

Фраза насторожила. Почему именно так? Саша всегда был рядом, всегда приезжал. Откуда взялось это странное «никуда»?

Ответ распался прежде, чем оформился.

После восьми месяцев мозг имел право путать привычки, время и людей. Сергей Леонидович называл это нормальным этапом восстановления.

Татьяна прекратила разбирать мысль.

Тело сразу провалилось в сон.

Ночью приснилась бабушка.

На этот раз баба Матрёна была настоящей — маленькой, быстрой, с руками, пахнущими травой. Она сидела за рассохшимся дубовым столом, за которым Татьяна делала уроки, и писала. Скрипела ручка — или перо; во сне различить не удавалось.

— Бабушка, — сказала она.

Баба Матрёна подняла голову и посмотрела не по-бабушкиному мягко, а пристально, будто времени оставалось мало.

— Всё записано, Танюша, — сказала она. — Ищи.

— Что искать? — спросила Татьяна.

Но бабушка уже смотрела в свои бумаги. Перо скрипело.

Бабушка снова склонилась к бумаге. Татьяна ждала, пока не поняла: других слов не будет. Проснулась с острым, собранным чувством — тревога ещё не успела получить имя.

За окном серое утро становилось светлее.

Сон оставил запах трав настолько отчётливым, что больничная хлорка на секунду отступила. Татьяна подняла руку к лицу, ожидая найти на пальцах воск или пыль от старого стола. Пальцы пахли только антисептиком. Разочарование оказалось первым чувством, которое она узнала без усилия.

Всё записано. Ищи.

Бабушка умерла шесть лет назад. Татьяна не успела на похороны: они с Сашей были в Греции, и после звонка она плакала в ванной гостиничного номера, пока он спрашивал из-за двери, выйдет ли она к завтраку. В Барнаул Татьяна приехала через месяц — оформить документы и продать дом. Продать не смогла.

Дом остался стоять с бабушкиными вещами и соседкой, которая за ним присматривала.

Татьяна отвернулась от окна.

Нужно было позвонить Саше. Впрочем, больница наверняка уже связалась с родственниками. Он узнает, приедет — и тогда станет ясно, почему мысль о нём отдаётся пустотой вместо облегчения.

Она попробовала снова сжать пальцы. Все пять — медленно, но послушались.

Хорошо.

Она жива.

Восемь месяцев закончились, тёмная вода отпустила её. Радость пока не приходила, но пальцы слушались — этого хватало для первого утра.

За дверью начался больничный день: белый свет, шаги, равнодушно точный распорядок. Татьяна снова нашла взглядом трещину на потолке.

Смена начиналась одинаково для всех: тележка с бельём, звон посуды, короткие переговоры у поста. Но сегодня в этот порядок добавилась она — открывшая глаза, способная сжать ладонь и удержать взгляд. Для персонала это было событием; для Татьяны — задачей на ближайшие десять минут: не заснуть до следующего осмотра.

Она ждала — врача, Сашу, следующего воспоминания.

И слов бабушки, которым ещё предстояло обрести смысл.

Пока трещина по-прежнему обрывалась на полпути.

Глава 2. Восемь месяцев спустя

На второй день она научилась говорить.

Говорить — слишком сильное слово. Она выдавала звуки, похожие на слова. Горло болело, голос оказался сухим, низким и чужим; Сергей Леонидович обещал, что хрипота уйдёт через неделю-другую. Татьяна кивала, слушала и запоминала.

Врачом она оставалась и в больничной койке. Возможно, здесь это было особенно заметно.

Логопед пришла в десять — молодая, негромкая, с карточками и терпением. Татьяна добросовестно повторяла: «ма», «па», «да». Язык промахивался, слово рассыпалось на середине, и сравнение с ребёнком возникало само, сколько бы она его ни отгоняла.

Логопед просила не увеличивать громкость, а экономить воздух: короткий вдох, одно слово, отдых. После пяти минут у Татьяны дрожала нижняя челюсть, словно после долгого разговора. Она фиксировала усталость по шкале и каждый раз требовала ещё одну попытку. Молодая женщина не спорила, только передвигала карточку ближе.

Мышцы. Координация. Это можно восстановить.

Потом пришла Наташа.

Наташа Соловьёва работала в той же поликлинике: другой этаж, другой кабинет, но общая столовая, перекуры у чёрного хода и усталые разговоры после смены. Близкими подругами они не были. Скорее — своими людьми, которым не нужно объяснять, отчего к вечеру звенит голова.

Наташа вошла с пакетом, в котором звякнуло стекло. Поставила его на тумбочку без разрешения, села, не снимая куртки, и посмотрела на Татьяну.

— Ну, — сказала она. — Привет.

— Привет, — ответила Татьяна. Слово вышло правильным. Почти.

Наташа достала банку домашнего компота и придвинула к казённому стакану, словно сначала требовалось устроить на месте хоть одну нормальную вещь.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного, — согласилась Татьяна.

За окном висел мелкий московский снег. Наташа сидела слишком прямо, ладони прижала к коленям. Пришла она не проведать и не принести компот; новость уже стояла между ними.

Теперь Татьяна узнала и вчерашний деловой голос за дверью. Сквозь больничную щель он казался чужим, почти официальным.

— Таня, тебе надо кое-что знать. Лучше от меня, чем случайно.

— Говори.

Наташа провела большим пальцем по шву на джинсах и только потом заговорила.

— Александр подал на развод в сентябре. Через четыре месяца после аварии. В ноябре суд всё оформил; там был адвокат и назначенный представитель, бумаги выглядят официально. — Наташа говорила, как врач с родственниками: без украшений, чтобы человек успел дослушать. — Квартира на Нагатинской была оформлена на него. Он её продал. Общий счёт в «Сбере» закрыт. Тань, там давно ноль.

Наташа достала из папки закладки и пометила документы цветными стикерами: суд, квартира, счёт, страховка. — Не читай всё сегодня, — сказала она. — Сначала только даты. Остальное завтра. Татьяна кивнула, но сразу попросила ручку. С датами она могла работать даже тогда, когда эмоции не слушались.

Татьяна слушала.

Снег за окном почти не двигался.

— Ладно, — сказала она.

Наташа смотрела на неё.

— Ладно?

— Ладно, — повторила Татьяна. Слово вышло тупым, но других пока не было.

Её руки лежали поверх одеяла. Ни горя, ни ярости — только усталое узнавание, словно тело узнало правду раньше неё и восемь месяцев носило её в одиночку.

— Где он сейчас? — спросила она.

— Таня...

— Наташ. Где он сейчас?

Наташа отвела взгляд к окну.

— С Ириной. Они вместе. Давно. Насколько давно — не знаю.

Татьяна кивнула.

Кончики пальцев похолодели. Тело приняло информацию быстрее, чем сознание.

Ирина.

Семь лет дружбы. Ирина первой услышала о смерти бабушки. Ирина сидела на их кухне после третьей потерянной беременности, молчала и доливала чай. Она знала про Татьяну почти всё.

Ирина однажды ночевала у них после позднего спектакля, ходила утром босиком по кухне и знала, где лежит кофе. Эти воспоминания теперь не исчезали, а меняли температуру: знакомое становилось опасно близким. Татьяна не стала разбирать каждое. Отложила, как откладывают снимки до консилиума.

Наташа ушла в половине четвёртого, оставив компот и пакет, в который Татьяна не заглянула. На потолке по-прежнему обрывалась трещина.

В шесть она попросила телефон у медсестры.

Пожилая медсестра с усталым лицом принесла ужин. Поднос поставила на столик, телефон — на тумбочку.

— Вам помочь набрать? — спросила.

— Нет. Спасибо.

Пальцы уже слушались лучше, хотя по экрану приходилось попадать дважды. Номер Татьяна помнила наизусть: восемь лет не стираются за один больничный день.

Гудок. Второй.

— Алло?

Женский голос — спокойный, узнаваемый.

Татьяна не сказала ничего.

— Алло? Саш, это, наверное, не тебе. — Ирина отвернулась от трубки. — Молчат. Сбрось.

Татьяна нажала отбой.

Татьяна положила телефон на одеяло. Несколько секунд смотрела на погасший экран, потом перевела взгляд на потолок.

После отбоя она проверила журнал вызовов, хотя и так знала, куда позвонила. Номер был прежним, подпись «Саша» сохранилась. Пальцы зависли над экраном: переименовать, удалить, заблокировать. Ни одно действие не было срочным. Татьяна выключила телефон и положила его экраном вниз.

В ушах появился тонкий звон — без ритма, выше больничной аппаратуры.

Алло. Молчат. Сбрось.

Голос Ирины не изменился: спокойный, чуть бархатистый. Такой голос всегда хотелось слушать до конца.

Татьяна закрыла глаза.

Звон не прекращался.

Восемь лет брака — и четыре месяца до заявления на развод. Он не дождался, когда она откроет глаза. Возможно, не верил, что откроет. Хуже было другое: для решения это не имело значения.

Квартира. Счёт. Адвокат.

Чисто. Аккуратно. Юридически.

Ноль.

Слёз не было. Холод внутри держался прочнее слёз, и пока ему не требовался выход.

Медсестра вернулась за телефоном около восьми.

— Поели? — спросила она, заглянув в поднос. — Совсем не поели. Таня Александровна, вам надо есть.

— Поем.

— Сейчас поедите?

— Да.

Медсестра пододвинула поднос и мимоходом задела тыльную сторону её ладони. Темнота мигнула — и сменилась белой ванной под жёсткой лампой. Тест на беременность: две полоски. Испуганный смешок в ладонь. Следом — фотография мужчины в форме, серьёзное лицо, тёмные глаза, и боль под грудиной, настолько чужая и острая, что Татьяна не успела понять, кому она принадлежит.

Когда видение прошло, она оценила ориентировку: назвала про себя имя, дату, место, причину госпитализации. Проверила, нет ли двоения, слабости в руке, нарушения речи сильнее обычного. Всё оставалось прежним. Значит, приступ не похож на новый неврологический дефицит — но сообщить врачу о нём она пока не решилась.

Она отдёрнула руку.

Татьяна резко подняла глаза. Медсестра замерла, пальцы всё ещё держали край подноса.

— Всё в порядке? Больно?

— Нет. — Татьяна убрала руку под одеяло. — Дёрнулось. Рефлекс.

— Понятно. — Медсестра поставила поднос на место. — Ешьте, пожалуйста. Вам восстанавливаться надо.

Она вышла.

Татьяна уставилась в стену.

Что произошло?

После длительной комы возможны нарушения восприятия, спутанность, яркие псевдовоспоминания. Мозг заново сортирует сигналы; Сергей Леонидович наверняка нашёл бы этому медицинское название.

И всё же увиденное было слишком цельным.

Она взяла ложку и заставила себя съесть остывший суп — половину, потом ещё несколько ложек.

Две полоски. Мужчина в форме.

Почему именно эти чужие детали проступили при касании, она не знала. Они держались в памяти, как отпечаток на промокшей бумаге.

Пока это следовало считать галлюцинацией.

Она доела суп, отставила поднос, легла обратно.

За стеной негромко переговаривались. Дежурный смех, шаги, шорох тележки.

— ...странная она, — донёсся голос медсестры с добрыми руками. — Посмотрела, будто про меня всё знает. Неловко стало.

— После комы бывает, — ответил кто-то. — Не обращай внимания.

— Я и не обращаю. Только взгляд у неё...

Голоса стихли. Шаги ушли в другую сторону.

Свет Татьяна не включала. В темноте трещины не было видно, но её место она уже знала.

Квартира. Счёт. Развод. Ирина.

Она перечисляла потери по одной, как пункты в карте: за восемь месяцев прежняя жизнь исчезла, пока тело продолжало дышать под аппаратами.

Не было квартиры с видом на реку, узкой кухни, где они с Сашей всё равно умещались, книжных полок до потолка, собранных за восемь лет по одной книге.

Не было брака в том виде, в каком она его помнила.

Не было и Ирины — той, которую Татьяна считала подругой. Разницу между человеком и своим представлением о нём предстояло разобрать позже.

Остался вопрос: что теперь?

Вопрос был не отчаянным, а практическим.

Жильё. Документы. Реабилитация. Деньги. Работа — когда разрешат врачи. Страховка, больничные, счета: всё требовало проверки, а не догадок.

Список она дополнила именами людей, которым можно позвонить. Наташа — документы и работа. Сергей Леонидович — медицина. Юрист — деньги. Дом в Барнауле — адрес. Даже чужой телефон на тумбочке перестал выглядеть единственной ниткой к прошлой жизни.

Получался список.

Она дописала к списку зарядку, тёплую одежду и копии выписок. Бытовые пункты выглядели скромно, зато каждый можно было выполнить без чужого разрешения.

Со списками Татьяна умела обращаться.

Под одеялом она медленно сжала пальцы до конца, как показывал невролог, и разжала.

Пальцы слушались.

Пальцы слушались. Значит, начинать следовало с них.

Глава 3. Ничья

Ходить было больно.

Боль оказалась терпимой; унизительным было другое. Ноги помнили порядок движений, но команды доходили с задержкой, и каждый шаг приходилось собирать по частям — перенести вес, выпрямить колено, не дать стопе завернуться внутрь.

Реабилитолог Максим Олегович, плечистый мужчина за сорок с невозмутимым лицом, шёл рядом и намеренно не подхватывал. Татьяна понимала методику: лишняя помощь сейчас закрепит беспомощность. От понимания поручень не становился теплее.

— Ещё три метра, — сказал он.

— Вижу, — ответила она.

— Не вижу, чтобы шли.

Левая нога подогнулась на первом шаге. Татьяна удержалась, вцепившись в холодный пластиковый поручень, и перевела дыхание. Впереди оставались три метра жёлтого коридора.

После восьми месяцев неподвижности её темп восстановления выглядел почти неприлично быстрым. Врачи объясняли это сохранностью проводящих путей и тем, что всё время комы с ней работали: меняли положение тела, разрабатывали суставы, не давали мышцам окончательно забыть нагрузку. Но три метра всё равно были тремя метрами.