Враг, которого я должна была разорить

Глава 3

Вероника

Стою посреди чужого двора и анализирую ситуацию.

Факт номер один: местный дикарь только что продемонстрировал мне высший пилотаж неуважения. Игнорирование клиента — это провал любых переговоров еще до их начала.

Факт номер два: я в ловушке. Водитель уехал, до станции двадцать километров, мобильная связь — одна полоска, если повезет.

Факт номер три: я злюсь. Очень злюсь.

Достаю ноутбук из кейса. Сажусь на край старой лавки у крыльца — единственное место, где можно открыть ноутбук в этом пыльном хаосе. Открываю файл «Громовские лозы — предварительная оценка».

Пишу: «Объект демонстрирует критическое состояние не только в финансовом, но и в управленческом аспекте. Собственник проявляет признаки неадекватного поведения и неспособности к конструктивному диалогу.»

Солнце припекает макушку. Пиджак прилипает к спине. Пыль садится на клавиатуру ноутбука. В воздухе висит запах... навоза? Серьезно?

Поднимаю глаза от экрана. Что это за смрад?

Оглядываюсь и вижу: в дальнем углу двора что-то вроде хлева. От него тянет именно тем самым «ароматом». Прекрасно. Сейчас этот букет въестся в мой костюм за две тысячи евро.

Пытаюсь дышать ртом.

В Москве самый сильный запах в моем мире — это кофе из офисной машины. Здесь... здесь совсем другая планета.

Продолжаю печатать: «Санитарно-гигиенические условия объекта требуют серьезной корректировки для соответствия современным стандартам.»

Пот стекает по спине. Блузка намокла подмышками. Вообще-то у меня никогда не потеют подмышки. У меня дорогой антиперспирант и кондиционер в офисе.

А здесь... здесь я потею как обычный человек.

Неприятное открытие.

Каблуки проваливаются в землю каждый раз, когда пытаюсь сменить позу. Туфли Louboutin за восемьсот долларов не предназначены для такого грунта. Сейчас их можно будет только выбросить.

Печатаю дальше: «Инфраструктура объекта не соответствует требованиям современного бизнеса. Отсутствует базовая...»

— Деточка, да что ж ты на солнцепеке сидишь!

Поднимаю голову. Ко мне направляется женщина лет шестидесяти. Невысокая, полная, в цветастом платье и фартуке. Лицо круглое, добродушное. Глаза теплые, без тени той враждебности, которую я только что видела в глазах ее сына.

Это должна быть мать хама.

— Сгоришь ведь, — продолжает она, подходя ближе. — У нас солнце злое, не московское. Пойдем в дом, чаю выпьешь.

Автоматически включаю деловой режим:

— Спасибо, но я работаю. Мне нужно...

— Работать-то в тени лучше, — перебивает она мягко, но настойчиво. — И за компьютером глаза устают. Да и жарко тебе, небось. Пойдем, пойдем.

Не дожидаясь ответа, она берет меня под руку. Прикосновение неожиданно теплое, материнское. Такое... человечное.

Когда меня в последний раз кто-то так трогал? Марк обнимает формально, как положено бойфренду. Коллеги пожимают руки. А это...

Это что-то другое.

— Тамара Петровна я, — представляется женщина. — А тебя как звать?

— Вероника Лебедева. Я представитель...

— Веронечка, — женщина произносит мое имя так, словно мы знакомы сто лет. — Красивое имя. Пойдем, пойдем в дом.

Логика подсказывает отказаться. Нужно соблюдать дистанцию. Нужно оставаться на позиции силы.

Но солнце действительно жжет. Ноутбук нагрелся и начинает тормозить. И этот запах навоза становится нестерпимым.

— На несколько минут, — соглашаюсь.

Тамара Петровна ведет меня к дому. Дом старый, деревянный, но крепкий. Краска на ставнях облупилась, но видно — за всем ухаживают. Ступеньки крыльца протерты до блеска.

Открывается дверь, и меня накрывает волной запахов.

Не духов. Не освежителя воздуха. Не кондиционера.

Пахнет... домом.

Травами, сушеными яблоками, свежим хлебом, деревом. Чем-то теплым и живым. Запахи смешиваются в один букет, который почему-то заставляет меня глубже вдохнуть.

В моей квартире пахнет дорогими свечами. Правильно. Стильно. Дорого.

А здесь... здесь пахнет так, словно в доме живут.

— Проходи, проходи, — Тамара Петровна снимает с меня пиджак, несмотря на мои протесты. — Садись за стол. Сейчас чайку поставлю.

Оглядываюсь. Кухня большая, но простая. Старый деревянный стол, обитые клеенкой стулья, печка времен СССР. На подоконниках горшки с геранью. На стенах — фотографии в простых рамках.

Все не то. Все не так, как должно быть в современном доме.

И почему-то... уютно?

Сажусь на предложенный стул. Дерево теплое, удобное. Не как мои дизайнерские стулья из хрома и кожи, красивые, но жесткие.

Тамара Петровна ставит передо мной тарелку.

— Ешь, — говорит просто.

Смотрю на содержимое тарелки и пытаюсь определить, что это.

Борщ. Густой, красный, с куском мяса и ложкой сметаны. Рядом — ломоть хлеба, еще теплый, с хрустящей корочкой.

Когда я в последний раз ела борщ? Лет десять назад? В студенческой столовой?

— Я обычно не ем...

— Ешь, ешь, — настаивает Тамара Петровна. — Видишь, какая худенькая. Одни косточки.

Худенькая? У меня идеальная фигура, поддерживаемая тренажерным залом и правильным питанием. BMI — 19,2. Процент жира — 16%. Все параметры в норме.

Но ее слова почему-то не обижают. В них нет критики. Есть... забота?

Пробую борщ.

И замираю.

Это... это невероятно. Вкус взрывается во рту десятками оттенков. Сладость свеклы, кислинка капусты, жирность бульона, острота чеснока. Все смешивается в гармонии, которую невозможно воспроизвести в ресторане.

Ем и понимаю — я забыла, что такое настоящая еда.

В моем мире еда — это топливо. Правильное соотношение белков, жиров и углеводов. Полезно, сбалансированно, безвкусно.

А это... это еда с душой.

— Вкусно? — спрашивает Тамара Петровна, садясь напротив.

— Да, — отвечаю честно. — Очень.

И тут же ловлю себя на мысли — зачем я это сказала? Нужно соблюдать дистанцию. Нужно помнить о цели визита.

— Тамара Петровна, мне нужно обсудить финансовое положение вашего хозяйства...

— А ты откуда такая красивая? — перебивает она, не реагируя на мой вопрос. — Москвичка?

— Да, но это не важно. Мне нужна информация о доходах и расходах...

— В Москве-то небось семья есть? Муж, дети?

Вопрос застает врасплох. Не потому что он сложный. А потому что в нем нет скрытых мотивов. Простое человеческое любопытство.

— Нет, — отвечаю. — То есть, есть... молодой человек. Но детей нет.

— А почему? — спрашивает Тамара Петровна так просто, словно интересуется погодой.

Почему? Потому что дети — это ответственность. Потому что карьера важнее. Потому что в мире корпоративных войн нет места сентиментальности.

— Работа, — говорю коротко. — Много работы.

— Работа работой, а жизнь-то одна, — Тамара Петровна качает головой. — Вот мой Максимка... тоже все работает. А годы идут.

Максимка. Она так называет того хама, который меня проигнорировал.

— Тамара Петровна, мне действительно нужно поговорить о бизнесе...

— Он хороший мальчик, — продолжает она, пропустив мои возражения мимо ушей. — Просто... трудно ему сейчас. Отца потерял пять лет назад. Все на него свалилось. Дом, хозяйство, долги...

В ее голосе слышится боль. Материнская боль за взрослого сына.

— Понимаю, — говорю дежурно. — Но факт остается фактом — предприятие убыточно...

— Предприятие, — повторяет Тамара Петровна с легкой усмешкой. — Для нас это не предприятие. Это дом. Здесь дед Максимкин корни пустил. Здесь отец его вырос. Здесь и он вырос.

Корни. Дом. Семья.

Эти слова звучат для меня как иностранный язык. В моем мире есть активы и обязательства. Доходы и расходы. Рентабельность и убытки.

А они говорят о корнях.

— Но вы же понимаете, что сентименты не отменяют экономических реалий? — пытаюсь вернуть разговор в деловое русло.

— Сентименты, — снова повторяет Тамара Петровна. — А для меня это жизнь. Вот, смотри.

Она встает, подходит к комоду, достает фотоальбом. Старый, потрепанный.

— Вот дедушка Максимкин, — показывает черно-белую фотографию. — Михаил Громов. После войны приехал, землю поднимал. Вот он первую лозу сажает.

На фотографии молодой мужчина в гимнастерке стоит рядом с маленьким саженцем. Лицо усталое, но решительное.

— А вот свадьба их с бабушкой, — следующее фото. — А вот дом строят. Сами, своими руками.

Листаю альбом и вижу историю семьи. Рождение детей. Первый урожай. Праздники. Будни. Жизнь.

— А вот мой муженек, — Тамара Петровна указывает на цветную фотографию. — Андрей Михайлович. Вот он лозу обрезает. А вот с Максимкой маленьким. Учит его, видишь?

На фото мужчина лет сорока держит за руку мальчика лет пяти. Мальчик серьезно смотрит на виноградный куст, слушает отцовские объяснения.

— А вот Максимка в школу пошел. А вот институт закончил. А вот когда из армии вернулся...

Листаю дальше. Вижу, как мальчик превращается в подростка, потом в юношу, потом в мужчину.

В того мужчину, который час назад меня проигнорировал.

Но здесь, на фотографиях, он другой. Улыбается. Обнимает родителей. Работает в винограднике с энтузиазмом, а не с мрачной обреченностью.

— Что с ним случилось? — спрашиваю, сама не понимая почему.

— Жизнь случилась, — вздыхает Тамара Петровна. — Отца похоронили. Долги навалились. Девушка его бросила — сказала, что не хочет с неудачником связываться. Вот и озлобился.

Девушка бросила неудачника. Знакомая история. В корпоративном мире слабых не жалеют.

— Но ведь можно начать сначала, — говорю. — Продать землю, расплатиться с долгами, найти другую работу...

— Другую работу? — Тамара Петровна смотрит на меня с недоумением. — Деточка, да это не работа. Это призвание. Это в крови у него. Он виноград чувствует, как я тесто чувствую. Руками, сердцем.

Призвание. Еще одно слово из непонятного мне языка.

У меня тоже есть призвание — эффективно решать бизнес-проблемы. Но почему-то ее слова заставляют меня усомниться.

— Тамара Петровна, я понимаю ваши чувства, но...

— А ты пробовала наше вино? — перебивает она.

— Нет, но...

— Надо попробовать. Тогда поймешь.

Она встает, идет в кладовую, возвращается с бутылкой без этикетки.

— Это прошлогоднее. Максимка сам делал.

Ставит передо мной небольшой бокал, наливает темно-красную жидкость.

— Я за рулем, — пытаюсь отказаться.

— Чуточку, — настаивает Тамара Петровна. — Для понимания.

Пробую. И снова замираю.

Это не вино. Это... симфония.

Вкус сложный, многослойный. Сначала фруктовая сладость, потом танинная терпкость, потом долгое, теплое послевкусие с нотками дуба и специй.

Я пила дорогие французские вина в ресторанах Мишлен. Но это... это другое. В нем чувствуется не технология, а душа.

— Хорошее? — спрашивает Тамара Петровна.

— Да, — отвечаю честно. — Очень хорошее.

— Вот видишь. А ты говоришь — продать, начать сначала. Да разве можно такое продать?

Могу. Более того — должна. Это моя работа.

Но почему-то язык не поворачивается сказать это вслух.

Доедаю борщ. Тамара Петровна подкладывает еще хлеба, наливает чай из настоящего самовара. Чай крепкий, ароматный, с травами.

— Что за травы? — спрашиваю.

— Мята, зверобой, душица, — перечисляет Тамара Петровна. — Сама сушу. Максимка в детстве только такой чай и пил.

Пью и думаю — когда я в последний раз пила чай просто так, не проверяя почту, не планируя встречи, не анализируя проекты?

Не помню.

— Тамара Петровна, — пытаюсь вернуться к делу. — Мне нужны документы. Отчеты о доходах и расходах за последние три года...

— Деточка, а что с Максимкой будет, если вы тут все... как это... оптимизируете?

Оптимизируете. Она даже слово правильно запомнила.

— Он найдет другое применение своим талантам, — отвечаю дежурной фразой.

— Какое другое? — настаивает Тамара Петровна. — Он же ничего другого не умеет. Только землю любить да вино делать.

Ничего другого не умеет. В корпоративном мире это приговор. Узкая специализация — признак слабости.

Но здесь почему-то это звучит как... достоинство?

— В любом случае, решение принимает не он, — говорю жестче, чем хотела. — Решение принимает банк.

— А банк-то людей знает? — спрашивает Тамара Петровна простодушно. — Там сидят люди, которые нашу землю видели? Наше вино пробовали?

Нет, конечно. В банке сидят менеджеры, которые анализируют цифры. Как я.

— Это не важно, — отвечаю. — Важна экономическая эффективность.

— А человек? Человек не важен?

Вопрос прост, но почему-то заставляет меня замолчать.

Человек не важен? Конечно, важен. Но в рамках KPI, мотивации, производительности труда.

А здесь она спрашивает о чем-то другом.

Хочу ответить, но в этот момент скрипнула дверь.

Вошел он.

Максим.

Высокий, широкоплечий, в рабочей одежде. Лицо усталое, руки в земле. Он видит меня за своим столом, в своем доме, и его взгляд становится ледяным.

Температура в комнате падает градусов на десять.

— Максимка, садись, — говорит Тамара Петровна, не обращая внимания на напряжение. — Веронечка наш борщ хвалила.

Веронечка. Она назвала меня так при нем.

Максим молча садится на стул напротив. Не здоровается. Не смотрит на меня. Берет ложку и начинает есть.

Игнорирует. Снова.

Я сижу в его доме, ем его еду, разговариваю с его матерью. И он делает вид, что меня не существует.

Ярость поднимается горячей волной.

— Максим Андреевич, — говорю четко и холодно, — мне нужен доступ к финансовым документам вашего предприятия.

Он продолжает есть, не поднимая головы.

— Также мне необходимо осмотреть производственные помещения и виноградник.

Молчание.

— Я представляю интересы банка-кредитора, и вы обязаны...

— Максимка, — вмешивается Тамара Петровна мягко. — Девочка по делу приехала...

— Знаю, — говорит он. Первое слово за все время. Голос хриплый, низкий. — По делу.

И снова молчание.

Это унижение хуже любой словесной перепалки. Он не считает меня достойной даже разговора.

Встаю резко. Стул скрипит.

— Хорошо, — говорю ледяным тоном. — Раз вы не желаете сотрудничать, я проведу осмотр самостоятельно. Это мое право как представителя кредитора.

Максим поднимает глаза. Смотрит на меня с таким презрением, что хочется дать ему пощечину.

— Валяй, — говорит он. — Осматривай.

Валяй. Как будто разрешает собаке гавкать.

— Спасибо за обед, Тамара Петровна, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал от ярости. — Было очень... познавательно.

— Деточка, да ты чего...

Не дожидаюсь ответа. Иду к двери.

В прихожей беру свой пиджак. Руки дрожат — от злости, от унижения, от странного ощущения, что я делаю что-то неправильное.

Хлопаю дверью.

Стою на крыльце и пытаюсь взять себя в руки.

Анализирую ситуацию.

Он думает, что победил. Думает, что своим хамством заставил меня отступить.

Ошибается.

Я Вероника Лебедева. Я прошла через корпоративные войны, которые сломали бы его за неделю. Я съедала на завтрак акул покруче него.

И этот деревенский самодур думает, что может меня запугать?

Смотрю на виноградник. Ряды лозы тянутся до горизонта. Жара, пыль, непривычные запахи.

Мои туфли совершенно не подходят для такой прогулки. Каблуки будут вязнуть в земле. Ноги устанут через полчаса.

Плевать.

Пойду и осмотрю каждый квадратный метр этого места. Сделаю самый подробный отчет в своей карьере. Покажу этому Максимке, что такое профессионализм.

А он пусть сидит и давится своим борщом.

Делаю первый шаг по направлению к винограднику.

Каблук сразу же вязнет в земле. Выдергиваю, делаю еще шаг.

Назло ему. Назло всем.

Я покажу этому месту, что такое настоящая работа.

Глава 4

Вероника / Максим

Делаю первый шаг с деревянного крыльца, и каблук моей правой туфли тут же проваливается в рыхлую землю почти по самое основание.

Выдергиваю ногу с характерным чавкающим звуком. Черная кожа элегантных «Louboutin», которые я надевала на советы директоров в «Москва-Сити», покрывается слоем густой серой пыли. Эта пыль мгновенно превращается в грязь, смешиваясь с капельками пота, выступившими на щиколотках.

Делаю второй шаг. Третий. Каждый из них — это настоящая борьба.

Солнце печет нещадно, хотя день уже клонится к вечеру. Воздух здесь густой, неподвижный, пахнет нагретыми листьями и сухой почвой. В Москве сейчас работал бы бесшумный кондиционер, обдувая меня прохладным искусственным бризом, а на столе стоял бы ледяной латте на миндальном молоке. Здесь же — пекло, от которого некуда скрыться, и удушающее чувство собственного бессилия.

Мой пиджак, сшитый на заказ, прилипает к спине. Шелковая блузка противно намокла под мышками. Волосы, которые я утром стянула в безупречный, гладкий пучок, начинают выбиваться прядь за прядью и липнуть к влажным вискам.

Но я иду. Иду назло ему. Назло этому высокомерному, угрюмому хаму, который посмел просто встать из-за стола в собственном доме и уйти, проигнорировав мои вопросы. Он думает, что своим молчанием и деревенским снобизном заставит меня отступить? Думает, что я поплачу над испорченным маникюром, сяду в такси и уеду, написав в отчете, что объект не подлежит оценке?

Ошибается. Я Вероника Лебедева. Я выжимала прибыль из мертвых заводов на Урале и увольняла топ-менеджеров, которые годились мне в отцы. И какой-то провинциальный винодел меня не сломает.

Прохожу мимо первых рядов лозы. Вблизи они выглядят как хаотичное скопление зелени. Длинные плети, широкие резные листья, тяжелые гроздья, свисающие вниз. Ничего особенного. Растения как растения. Я пытаюсь прикинуть в уме плотность посадки на гектар, чтобы сопоставить с цифрами в моем файле, делаю резкий шаг в сторону, и вдруг...

ХРУСТЬ.

Звук отвратительный. Окончательный. Резкий, как выстрел в этой звенящей тишине.

Я замираю. Левая нога неестественно подворачивается. Опускаю взгляд и вижу, что тонкая шпилька, обошедшаяся мне в восемьсот долларов, сломалась ровно пополам и теперь торчит из земли под нелепым углом.

Идеальные туфли, которые всегда придавали мне уверенности, которые были моим доспехом на любых переговорах, уничтожены куском кубанского чернозема.

Все. Финита ля комедия.

Внутри меня что-то обрывается. Глухая, горячая ярость поднимается от живота к горлу, затапливая остатки корпоративной выдержки. Я больше не профессионал. Я просто уставшая, потная, униженная женщина, стоящая посреди чужого поля.

— Да пошло оно все к черту! — выкрикиваю я, не сдерживаясь. Голос тонет в просторах виноградника.

Я наклоняюсь, срываю с левой ноги изувеченную туфлю, затем стягиваю правую. С силой, от которой ноют плечи, швыряю обе туфли куда-то в сторону. Они исчезают в высокой траве между рядами лозы.

Выпрямляюсь. Теперь я стою босиком на этой проклятой земле.

И меня накрывает шок.

Земля горячая. Обжигающе горячая. Она хранит в себе все тепло сегодняшнего адского солнца. Под моими ногами — мелкие камешки, сухие, колючие травинки, твердые комья засохшей грязи.

Мои изнеженные городские ступни, привыкшие только к мягким коврам пентхаусов, гладкому паркету и подогреву полов в ванной, протестуют против каждого миллиметра.

Больно. Чертовски больно.

Но я стискиваю зубы и делаю шаг. Потом еще один. Я прихрамываю, морщусь, когда наступаю на острый камешек, но продолжаю идти вглубь виноградника.

Странно, но вместе с болью приходит что-то еще. Это самое яркое, самое настоящее физическое ощущение за последние месяцы моей стерильной, спланированной жизни. Не виртуальное. Не описанное в таблице Excel. Прямое. Живое.

Я прохожу между рядами. Здесь, в глубине, образуется свой микроклимат. Листья создают легкую тень. Воздух пахнет иначе — слаще, гуще. Я начинаю замечать детали: каждый куст отличается от соседнего. Где-то листья темнее и жестче, где-то гроздья крупнее, где-то лоза изгибается под немыслимым углом, цепляясь за проволоку. Это не фабричный конвейер. Это сложная, дышащая экосистема.

Останавливаюсь возле мощного куста, пытаясь перевести дух и унять пульсацию в истерзанных ступнях.

— Заблудилась, милая?

Я резко оборачиваюсь. За соседним рядом лозы стоит пожилой мужчина. Невысокий, жилистый, с лицом, дубленым ветрами и солнцем до цвета темного дерева. Одет в выцветшую клетчатую рубашку и старые, протертые на коленях джинсы. В руках он держит секатор.

Его глаза — светлые, живые, в сеточке глубоких морщин — смотрят на меня с откровенным любопытством, но без насмешки.

— Не заблудилась, — отвечаю я, инстинктивно выпрямляя спину и включая тон начальницы. — Я здесь по делу.

— Вижу, — кивает он, переводя взгляд на мои босые, перепачканные в пыли ноги. — Дело серьезное, раз босиком пошла.

Мне становится мучительно стыдно. Я стою перед ним в дорогом, но насквозь пропотевшем костюме Miu Miu, босая, грязная, с растрепанной головой. Нелепая пародия на москвичку. Но отступать некуда.

— Я представляю банк, — говорю я, чеканя слова. — Мне нужно провести оценку имущества и состояния активов.

— Степан Ильич, — представляется он, игнорируя мой официальный тон. Улыбается тепло, по-доброму. — Можно просто Степаныч. А тебя как звать?

— Вероника Сергеевна Лебедева.

— Веронечка, — произносит он мое имя так же ласково, как это делала Тамара Петровна утром. — Значит, оценщица. Бумаги, цифры... Понятно.

Он подходит ближе, внимательно заглядывая мне в лицо. Не разглядывает мою странную экипировку, не осуждает. Он смотрит прямо в глаза.

— Ты, милая, на цифирь не смотри, — говорит он вдруг очень серьезно. — Ты попробуй.

— Что попробовать? Рентабельность?

Степаныч тихо смеется. Вместо ответа он поднимает руку с узловатыми пальцами, срывает с ближайшего куста одну темно-синюю, почти черную ягоду, покрытую матовым восковым налетом, и протягивает мне.

— Землю попробуй. Земля, она врать не умеет. Это тебе не отчеты бухгалтерские.

Я смотрю на ягоду на его грубой ладони. В голове тут же вспыхивает мысль о микробах, о немытых руках, о нарушении санитарных норм.

— Я не думаю, что это гигиенично, — говорю я, отстраняясь.

— Да ладно тебе, — он качает головой. — Не отравишься. Это наша земля, наше солнце. Дождем умытое, ветром высушенное. Чистое все. Бери.

Какая-то неведомая сила заставляет меня протянуть руку. Я беру ягоду. Она теплая, нагретая послеобеденным солнцем, плотная и упругая на ощупь. Кладу ее в рот и осторожно раскусываю.