Враг, которого я должна была разорить
- -
- 100%
- +
И замираю.
Это... взрыв. Настоящий вкусовой взрыв. Сначала рецепторы обжигает резкая, почти дикая кислота, от которой сводит скулы. Но уже через секунду она сменяется густой, обволакивающей сладостью. В этом крошечном шарике словно сконцентрировано все: жар солнца, которое пекло мне макушку, терпкость сухой земли, по которой я иду босиком, свежесть утренней росы. Вкус сложный, многослойный, он раскрывается во рту, оставляя долгое, бархатное послевкусие.
Это не имеет ничего общего с тем водянистым, идеальным по форме виноградом, который я покупаю в московской «Азбуке Вкуса». Это концентрат самой жизни.
— Ну как? — тихо спрашивает Степаныч. — Хорошо?
— Да, — отвечаю я честно, забыв о своей роли холодного аудитора. — Необычно. Очень... насыщенно.
— Вот видишь. А в отчете своем для банка ты как это опишешь? Цифрами?
Его вопрос ставит меня в тупик. Действительно, как? «Органолептические свойства в норме»? «Высокое содержание фруктозы»? Разве эти термины передают то, что я сейчас почувствовала?
— Я... я не знаю, — признаюсь я, чувствуя себя глупо.
— То-то и оно, Веронечка, — кивает старик, возвращаясь к своему кусту. — Не все в этом мире в таблицы помещается.
Я стою, обдумывая его слова, и машинально окидываю взглядом ряды лозы вокруг нас. Мой мозг, привыкший анализировать любую информацию, начинает работать. В самолете я не спала — я читала статьи по агрономии и виноградарству, чтобы понимать специфику бизнеса, который собираюсь закрывать.
— Степан Ильич, — говорю я, вглядываясь в конструкцию опор. — А можно профессиональный вопрос?
— Задавай.
— Почему вы используете здесь шпалерную подвязку, а не традиционную чашевидную? Ведь для старых виноградников этого региона, тем более с учетом такого угла падения солнечных лучей, чаша более характерна и дешевле в обслуживании?
Степаныч останавливается. Его секатор замирает в воздухе. Он поворачивается и смотрит на меня с совершенно новым выражением — с уважением.
— Ого, — тянет он, приподнимая густые брови. — А ты, я погляжу, подготовилась, девка.
— Я всегда готовлюсь к своим проектам, — говорю я не без гордости, чувствуя, как ко мне возвращается уверенность. — Так почему шпалера?
Степаныч хитро щурится и кивает куда-то мне за спину.
— А это не ко мне вопрос. Это Максимка тебе ответить должен. Он тут главный по винограду. Я только помогаю.
Максим
Я стою в тени дверного проема своей мастерской и наблюдаю за ней.
Еще минут пятнадцать назад я увидел, как она выскочила из дома. Злая. Походка резкая, спина прямая, как палка, подбородок вздернут. Вышагивала по грунтовой дорожке на своих дурацких тонких каблуках, как генерал на параде.
Мне было смешно. И одновременно тошно. Городская кукла. Приехала в нашу глушь, нацепила костюм, который стоит как половина моего трактора, и думает, что может строить тут всех своими банковскими бумажками.
Я стоял, облокотившись о косяк, и ждал. Ждал того самого момента.
И он наступил. Взмах, неверный шаг, хруст. Каблук ломается.
Я криво усмехнулся. Сейчас начнется истерика. Сейчас она расплачется, достанет свой последний айфон, начнет звонить начальству, жаловаться на невыносимые условия и ковылять обратно в дом, чтобы пожаловаться моей матери на испорченную обувь.
Но она не расплакалась.
Я смотрел, как она застыла на секунду. Как ее плечи напряглись. А потом она сорвала с ног туфли и с силой, в которой было столько первобытной ярости, швырнула их в траву.
И пошла дальше. Босиком.
По моей земле. По сухой, колючей, раскаленной солнцем земле, о которую даже в сапогах иногда ноги сбиваешь.
Моя усмешка медленно сползла с лица. Я следил за тем, как она идет. Она прихрамывала, морщилась, я видел, как ей больно, но она не останавливалась. Упрямо перла вперед, прямо вглубь виноградника.
Упрямая стерва.
Я бросил ветошь на верстак и вышел из мастерской. Пошел следом, стараясь держаться в соседнем ряду, скрытый листвой. Мне было интересно, на сколько ее хватит.
Она дошла до старого участка и встретилась со Степанычем. Я подошел ближе, замер за широким кустом Каберне, слушая их разговор. Слышал, как старик угостил ее виноградом. Ждал, что она брезгливо сморщит нос, скажет, что это немытое, нестерильное.
Но она съела.
Глухое, тягучее раздражение начало подниматься в груди. Зачем Степаныч с ней лясы точит? Зачем кормит ее нашим виноградом? Она не гостья. Она пришла с ножом к горлу нашего хозяйства. Она — ликвидатор.
Я сделал шаг из-за лозы, готовый резко прервать эту милую беседу, отправить Степаныча работать, а ее — обратно в дом.
Но тут я услышал ее голос.
— ...А почему вы используете шпалерную подвязку, а не традиционную чашевидную?
Я замер на полушаге. Ботинок так и завис над землей.
Что?
Это не был вопрос случайной туристки, которая прочитала буклет. Это не был вопрос банковской крысы, которая знает только дебет и кредит. Это терминология. Она знает разницу между формировками куста. Она понимает зависимость от инсоляции.
Как она... откуда она это знает?
Я вышел из-за ряда лозы. Степаныч тут же заметил меня и хитро улыбнулся, кивнув в мою сторону.
Она обернулась.
Ее лицо раскраснелось от жары. Дорогая блузка прилипла к телу. На щеке — мазок серой пыли. Но взгляд... Взгляд был колючим, умным и абсолютно бесстрашным.
Злость смешалась во мне с каким-то странным азартом. Она хочет играть на моем поле? Хорошо.
— Потому что чаша дает больше сахара, — говорю я, подходя ближе. Голос звучит резко, грубее, чем я планировал. — А мне нужна кислотность для баланса танинов. Мы не компот здесь варим, а вино делаем. Понятно?
Вероника
Я вздрагиваю.
Его голос раздается прямо за моей спиной — низкий, рокочущий, с хрипцой. Он заговорил со мной. Впервые с того момента, как я приехала и он процедил свое «экскурсии не проводим».
Я медленно поворачиваюсь к нему всем телом.
Он стоит всего в двух метрах от меня. Широкоплечий, огромный, в пыльной рабочей футболке, которая обтягивает его грудь. Его лицо мрачное, челюсть упрямо сжата. Он смотрит на меня сверху вниз, ожидая, что я стушуюсь от его резкого ответа, что я опущу глаза и признаю свое поражение на его профессиональной территории.
Не дождется.
Внутри меня вспыхивает холодный, контролируемый адреналин. Тот самый, который всегда накрывает меня в зале суда или на жестких переговорах с кредиторами. Чувство маленькой, но очень важной победы. Я заставила его говорить. Я нашла кнопку, на которую нужно нажать.
Я расправляю плечи, игнорируя то, что стою босиком в грязи, и смотрю ему прямо в эти темные, враждебные глаза.
— Это спорный аргумент, Максим Андреевич, — говорю я ровно, четко выговаривая слова. — Но при правильном управлении листовым аппаратом и грамотном контроле нагрузки на куст, можно регулировать сахаристость и на чашевидной формировке. Вы добились бы комплексности вкуса за счет более равномерного освещения гроздей, при этом сократив затраты на замену шпалерной проволоки и столбов на пятнадцать процентов ежегодно.
Я делаю крошечный шаг к нему, не разрывая зрительного контакта.
— Вы теряете деньги там, где могли бы экономить без потери качества. Это не виноделие, это просто неэффективный менеджмент.
Я замолкаю, ожидая его реакции. Это дуэль. И я только что сделала свой выстрел.
Максим
Она замолкает, продолжая сверлить меня взглядом.
«Управление листовым аппаратом». «Контроль нагрузки». Она бьет меня моими же терминами, привязывая их к своим чертовым банковским процентам. И делает это безупречно, со знанием дела.
Она не моргает. Не отступает ни на миллиметр.
Я молчу, просто разглядывая ее так, словно вижу впервые в жизни.
Мой взгляд невольно скользит вниз, по ее фигуре в измятом, дорогом костюме. Опускается к ее ногам. Маленькие, изящные ступни стоят прямо на жестких комьях земли. На белой коже красные царапины от сухой травы, пальцы перепачканы в черной пыли. Ей должно быть адски больно стоять так.
Мой взгляд поднимается выше. К тяжело вздымающейся от жары груди. К шее, по которой стекает капелька пота. К растрепанным волосам, выбившимся из строгой прически. К лицу, на котором нет ни грамма страха.
И эти глаза. Светло-серые, сейчас они потемнели и горят сумасшедшим, диким азартом.
Мои кулаки сами собой разжимаются.
Она больше не была стерильной, пластиковой куклой из Москвы, которую можно просто проигнорировать и прогнать. Она стояла здесь, на моей земле, босая, грязная, злая, бросая мне профессиональный вызов, вцепившись в мою реальность мертвой хваткой.
Воздух между нами вдруг становится плотным, тяжелым. Дышать тяжело.
И я, к своему собственному ужасу, чувствую, как где-то глубоко внутри, под слоями ненависти к ней и к банку, который она представляет, рождается резкий, горячий укол интереса.
Не делового. Настоящего, первобытного, мужского интереса к этой невыносимой, невероятно упрямой женщине.
Глава 5
Максим
Вечер. Работаю в мастерской, делаю новые колышки для подвязки. Руки заняты, а голова... голова думает о ней.
О том, как она стояла босиком на моей земле. Как задавала умные вопросы. Как смотрела мне в глаза, не отводя взгляда.
Черт возьми, почему я не могу выкинуть ее из головы?
Она же враг. Приехала разрушить мою жизнь. Превратить дедов виноградник в цифры в отчете.
Но когда она спросила про шпалерную подвязку...
Стук мотора во дворе прерывает мои мысли. Поднимаю голову. Еще одна машина? Второй раз за день — это уже подозрительно.
Выглядываю в окно и сразу понимаю — беда.
Во двор въезжает белый «Лексус». Блестящий, дорогой, наглый. Знаю эту машину. Знаю и ее хозяина.
Артур Манукян.
Стервятник приехал.
Выхожу из мастерской. Артур уже выбирается из машины — высокий, худощавый, в белой рубашке и дорогих джинсах. Волосы зачесаны назад, на запястье поблескивают золотые часы. Улыбается белозубой улыбкой.
Все в нем кричит об успехе. О деньгах. О том, что он — хозяин жизни.
Ненавижу его всеми фибрами души.
Не потому что он армянин — мне плевать на национальность. А потому что он — все, что не так с этим миром. Бизнес без души. Деньги без совести. Успех без чести.
Он превратил виноделие в конвейер. Делает дешевое пойло для туристов и продает его втридорога, называя «авторским вином».
— Максим! — кричит он, широко разводя руки. — Дорогой мой! Как дела, как жизнь?
Подхожу медленно. Руки сжимаются в кулаки. Хочется врезать ему в его довольную рожу.
— Что тебе надо, Артур?
— Да ты что, старик! — он продолжает улыбаться, но в глазах холодок. — Так встречаешь старого друга?
Друга. Мы никогда не были друзьями. Он просто сосед, который много лет назад пытался купить у отца часть земли. Отец послал его подальше.
— Говори, зачем приехал.
— Слышал, у тебя гостья, — Артур оглядывается по сторонам. — Из Москвы. Красивая, говорят.
Откуда он знает? Впрочем, в нашем районе новости разносятся быстро. Особенно такие, как приезд московской оценщицы.
— И что с того?
— Да ничего, ничего, — Артур машет рукой. — Просто подумал — может, помочь чем? У меня связи есть, опыт в работе с такими... дамами.
Опыт в работе с такими дамами. Знаю я его опыт. Обаяние, деньги, дорогие подарки. А потом — контракты на его условиях.
— Не нужна твоя помощь.
— Максим, Максим, — качает головой Артур. — Ты же понимаешь, что рано или поздно все равно придется продавать? Долги никуда не денутся. Так может, лучше по-хорошему? Я готов предложить справедливую цену...
— Справедливую? — усмехаюсь. — Как ты предлагал отцу?
— Это было давно, — отмахивается Артур. — Сейчас другие времена. Другие возможности. Я же не враг тебе, Максим. Наоборот — хочу помочь.
Помочь. Ага. Как волк помогает овце — съедает, чтобы та не мучилась.
В этот момент из дома выходит она.
Вероника.
Она переоделась — теперь на ней простые джинсы и белая блузка. Босиком больше не ходит — нашла где-то резиновые шлепанцы. Волосы собрала в конский хвост.
Выглядит... проще. Естественнее. Красивее.
Артур мгновенно забывает о моем существовании. Поворачивается к ней, и его лицо озаряется хищной улыбкой.
— Вероника Сергеевна! — он идет к ней с распростертыми объятиями. — Наконец-то! Артур Манукян, — представляется, протягивая руку. — Слышал о вашем приезде. Добро пожаловать в наши края!
Она пожимает его руку вежливо, но настороженно.
— Здравствуйте.
— Я ваш сосед, — продолжает Артур, не отпуская ее руку. — У меня тут неподалеку винодельня. «Золотая лоза» называется. Может, слышали?
— Нет, — отвечает Вероника коротко.
— О, это не страшно! — смеется Артур. — Мы исправим это упущение. Вы же наверняка хотите получить полную картину местного виноделия? Понять все нюансы рынка?
Она кивает. Артур делает шаг ближе. Слишком близко.
— Тогда завтра утром я заеду за вами. Покажу, как выглядит современное, эффективное виноградарство. Не то что... — он небрежно машет рукой в сторону нашего виноградника, — эти старомодные методы.
Старомодные методы. Он говорит о трехвековых традициях, как о пережитке прошлого.
— Я слышал, вы из Москвы, — продолжает Артур. — Наверняка привыкли к цивилизации. К комфорту. А здесь... — он сочувственно качает головой, — здесь, боюсь, вам будет непросто. Помогу вам побыстрее закончить дела в нашей глуши и вернуться домой.
Он говорит с ней так, словно меня здесь нет. Словно я — часть декораций, а не хозяин земли, на которой он стоит.
Ярость поднимается в груди горячей волной.
— Ей не нужна твоя помощь, — говорю резко, подходя ближе.
Артур поворачивается ко мне с удивленным видом.
— А, Максим! Ты еще здесь? Думал, ушел заниматься своими... хозяйственными делами.
Своими хозяйственными делами. Он умеет унижать, не повышая голоса. Мастер.
Встаю между ним и Вероникой. Вплотную. Так, чтобы он почувствовал — здесь моя территория.
— Мы заняты, — говорю холодно.
— Заняты? — Артур смеется. — Чем же? Показываешь госпоже Лебедевой, как правильно разоряться?
— Артур, — предупреждаю.
— Что «Артур»? — он разводит руками. — Я же добра желаю! И тебе, и красивой даме. Ты же понимаешь, Максим, что рано или поздно все равно придется продавать. Так зачем тянуть? Зачем мучить и себя, и людей?
Людей. Он говорит так, словно заботится обо мне.
— Моя земля, мое дело, — цежу сквозь зубы.
— Пока твоя, — Артур усмехается. — Пока. А потом... потом будет принадлежать тому, кто сможет за нее заплатить.
Он поворачивается к Веронике:
— Вероника Сергеевна, мое предложение остается в силе. Завтра утром покажу вам настоящее производство. Увидите разницу между бизнесом и... — он презрительно оглядывается, — хобби.
Хобби. Мою жизнь он называет хобби.
Кулаки сжимаются до хруста костяшек. Еще секунда, и я не смогу сдержаться.
— Подумайте, Вероника Сергеевна, — добавляет Артур мягко. — Мое предложение в силе.
Садится в машину, заводит мотор. Машет рукой и уезжает, оставляя за собой облако пыли и запах дорогого бензина.
Стою и смотрю ему вслед. Дышу тяжело. Руки дрожат от сдерживаемой ярости.
— Кто это был? — спрашивает Вероника.
— Сосед, — отвечаю коротко. — Артур Манукян. Хозяин «Золотой лозы».
— Ваш конкурент?
— Не конкурент, — качаю головой. — Стервятник. Скупает разорившиеся хозяйства. Превращает их в туристические аттракционы.
Она молчит, обдумывая услышанное.
— А что он имел в виду под «предложением»?
— Хочет купить мою землю, — объясняю. — Давно хочет. Еще отцу предлагал. Теперь думает, что время пришло.
— И пришло?
Вопрос прямой, жесткий. Она не пытается меня пожалеть или приободрить. Просто хочет знать правду.
— Посмотрим, — отвечаю.
Небо начинает темнеть. С запада наползают тучи. Воздух становится влажным, тяжелым. Пахнет дождем.
— Сейчас начнется ливень, — говорю. — Южные дожди не шутят. Лучше зайти в дом.
Но она не слушает. Стоит, глядя в сторону, куда уехал Артур.
— Он прав? — спрашивает. — То, что он сказал про современное производство?
— Смотря что понимать под современным, — отвечаю. — Если делать дешевое пойло в промышленных масштабах — да, он прав. Если делать настоящее вино — нет.
— А разница большая? Финансово, я имею в виду.
Финансово. Конечно, ее интересуют только цифры.
— Большая, — признаю. — Его оборот в десять раз больше. Прибыль — тоже.
— Тогда почему вы не используете его методы?
Потому что я не могу. Потому что это не мое. Потому что, делая пойло, я предам память отца и деда.
Но как ей это объяснить?
— Потому что это не вино, — говорю. — Это подкрашенная водка для туристов.
Первые крупные капли дождя падают на землю. Потом еще. И еще.
— Идем в дом, — повторяю.
Но в этот момент небо разверзается.
Ливень обрушивается на нас стеной воды. За секунду промокаем до нитки.
Вероника вскрикивает от неожиданности, пытается прикрыться руками. Бесполезно. Южный ливень не знает пощады.
— Бежим! — кричу, перекрывая шум дождя.
Хватаю ее за руку, тащу к дому. Она спотыкается, чуть не падает. Шлепанцы скользят по мокрой земле.
Добегаем до веранды. Останавливаемся под крышей, тяжело дышим.
Она насквозь промокла. Белая блузка прилипла к телу, просвечивает. Волосы мокрые, прилипли к лицу. С ресниц капает вода.
Красивая. Черт возьми, красивая.
Она дрожит. От холода, от неожиданности. Обхватывает себя руками, пытается согреться.
— Подождите здесь, — говорю хрипло.
Захожу в дом. Мама на кухне, готовит ужин.
— Максимка, дождь начался? — спрашивает она.
— Да. Веронечка промокла. Где у нас полотенца?
— В шкафу. Большие, махровые. И плед отцовский возьми, в комоде лежит.
— И скажи ей, что гостевая свободна, — добавляет мама уже тише. — Водитель уехал, до станции далеко, а в такую погоду я ее никуда не отпущу. Чемодан Степаныч занес наверх.
Иду в комнату, достаю большое махровое полотенце. Потом открываю комод, нахожу отцовский плед. Старый, шерстяной, но теплый.
Возвращаюсь на веранду. Она все еще стоит, дрожа. Прижала руки к груди, пытается унять дрожь.
Протягиваю полотенце. Наши пальцы касаются. Ее рука холодная, мокрая.
— Спасибо, — говорит тихо.
Кладу плед на стул рядом.
— Этот тоже возьмите. Когда вытретесь.
Она кивает. Начинает вытирать лицо, волосы. Я стою рядом, смотрю.
Не могу отвести взгляд.
Мокрая блузка облепила ее тело. Видны очертания, изгибы. Она не носит лифчик — или носит очень тонкий. Соски просвечивают через мокрую ткань.
Кровь приливает к лицу. И не только к лицу.
Отворачиваюсь, смотрю на дождь. Льет как из ведра. Двор превратился в озеро. Хорошо, что виноград любит воду.
— Максим, — ее голос тихий, осторожный.
Оборачиваюсь. Она завернулась в плед. Большой, он почти скрывает ее целиком. Только лицо видно, бледное, с мокрыми волосами.
— Спасибо, — повторяет она. — За полотенце. За плед. За то, что... защитили от этого Артура.
Защитил. Она заметила.
— Не за что, — отвечаю грубо. — Просто не люблю, когда на моей земле ведут себя как хозяева.
— Но вы же понимаете, — говорит она медленно, — что он не ошибается? Что его методы действительно более... эффективные?
Эффективные. Опять эти проклятые цифры.
— Эффективные для чего? — спрашиваю резко. — Для получения денег? Да, эффективные. Для создания вина? Нет.
— А разве не деньги главное в бизнесе?
— Для кого-то — да. Для меня — нет.
— А что для вас главное?
Хороший вопрос. Что главное?
Земля. Традиции. Честность. Вино, которое делаешь с душой, а не на конвейере.
Но как ей это объяснить? Она же из мира, где все покупается и продается.
— Вы не поймете, — говорю.
— Попробуйте объяснить.
Смотрю на нее. Она серьезна. Не издевается, не подкалывает. Действительно хочет понять.
— Видите дождь? — киваю на ливень.
Она кивает.
— Артур поставил бы систему орошения. Эффективную, автоматическую. Можно регулировать количество воды, время полива, добавлять удобрения. Очень современно.
— И что в этом плохого?
— А то, что дождь — живой. У него есть характер. Сегодня он один, завтра — другой. Виноград чувствует эту разницу. Запоминает. И потом отдает вину свой характер, свою душу.
Она молчит, обдумывая мои слова.
— Но ведь так нестабильно, — говорит наконец. — Один год дождей много, другой — мало. Урожай непредсказуемый.
— Да, — киваю. — Нестабильно. Рискованно. Не подходит для бизнес-планов.
— Тогда зачем?
— Потому что настоящее не бывает стабильным. Настоящая любовь, настоящая дружба, настоящее вино — все это живое. А живое непредсказуемо.
Она смотрит на меня долго, внимательно.
— Вы странный, — говорит наконец.
— Знаю.
— В вашем возрасте мужчины обычно думают о стабильности. О деньгах. О семье.
О семье. Больная тема.
— А вы? — спрашиваю в ответ. — О чем думаете?
— О работе, — отвечает без колебаний. — О карьере. О том, как решить очередную задачу.
— А о семье?
Она молчит долго.
— Семья — это риск, — говорит наконец. — Нестабильность. Можно вложить в человека всю душу, а он уйдет к другой.
Уйдет к другой. Значит, была история. Больная.
Как у меня с Катькой.
Дождь начинает стихать. Из ливня превращается в обычный дождик. Воздух свежий, чистый. Пахнет мокрой землей и травами.
— А знаете, что забавно? — говорит она вдруг.
— Что?
— Ваш Артур прав насчет эффективности. Но не прав насчет вас.
— В каком смысле?
— Он думает, что вы слабый. Что легко сдадитесь. А вы... вы не такой.
Не такой. Интересно, какой я в ее глазах?
— Какой же я?
— Упрямый, — усмехается она. — Принципиальный. Готовый драться за свое до конца.
— И это хорошо или плохо?
— Смотря для кого, — отвечает уклончиво.
Дождь почти прекратился. Только редкие капли падают с крыши.
— Мне пора переодеться, — говорит она. — А то простужусь.
Встает, плед соскальзывает с плеч. На секунду вижу ее тело под мокрой блузкой — и забываю вдохнуть.
— Да, конечно, — хрипло отвечаю.
Она идет к двери, останавливается на пороге.
— Максим, — говорит, не оборачиваясь. — Спасибо. За все.
Заходит в дом. Я остаюсь на веранде один.
Смотрю на плед, который она оставила на стуле. Отцовский плед. Теплый, надежный. Как сам отец при жизни.
Интересно, что бы он сказал об этой женщине? Одобрил бы или покачал головой?
Наверное, покачал бы. Отец не любил сложностей. А она — сплошная сложность.
Но черт возьми, как же она красива...
Особенно мокрая. Особенно в его пледе. Особенно когда смотрит на меня этими серыми глазами и пытается понять, кто я такой.
Беру плед, нюхаю. Пахнет ею. Легкими духами, дождем и чем-то еще — теплым, женским.
Иду в свою комнату. Закрываю дверь, сажусь на кровать.
Образ ее мокрого тела стоит перед глазами. Не могу выкинуть из головы.
Ненавижу ее. Ненавижу за то, что она приехала разрушить мою жизнь.
Ненавижу ее начальника, который ее прислал.
Ненавижу Артура, который строит ей глазки и предлагает «помощь».
Но больше всего ненавижу себя.
За то, что хочу ее.
За то, что образ ее тела под мокрой блузкой заставляет меня забыть обо всем.
За то, что мне отчаянно захотелось вернуться, укутать ее в этот плед и согреть своим теплом.
Защитить от холода. От дождя. От Артура. От всего мира.
Хотя она — мой враг.
Хотя она приехала меня уничтожить.
Хотя между нами — пропасть, которую не перешагнуть.
Ложусь на кровать, закрываю глаза.
Но сон не идет. Перед глазами — только она.
Мокрая, красивая, недоступная.
Моя погибель.
Глава 6
Вероника
Утро встречает меня криком петуха где-то в глубине двора. Я открываю глаза и первые несколько секунд не могу понять, где нахожусь. Потолок незнакомый — деревянный, потемневший от времени. Пахнет старым деревом и какими-то травами. Не антисептиком и дорогими свечами, как в моей московской квартире.
А потом память накрывает меня, как холодная волна. Виноградник. Этот невыносимый, угрюмый мужчина. Его презрительный взгляд вчера, когда он просто развернулся и ушел, оставив меня одну с моими деловыми вопросами.
Я сажусь на кровати и смотрю на свои руки. Вчера, когда я шла по винограднику босиком, земля оставила следы под ногтями. Странно, но это не вызывает у меня отвращения. В Москве я бы немедленно побежала делать маникюр.