Роковая сделка

— Как удобно.

— Удобство здесь ни при чём.

Она смотрит на серебряную ручку рядом с терминалом. Я продолжаю:

— А потом увидел её на записи офисной камеры.

Диана мгновенно накрывает ручку ладонью. Поздно. И слишком личный жест.

— Вы узнали ручку?

— Да.

— Откуда?

— Видел у вашего отца.

Тишина. Вентиляция гудит слишком громко.

— Вы были знакомы?

— Нет. Видел несколько раз. Этого недостаточно, чтобы говорить, будто знал его.

— Тогда хотя бы здесь мы согласны.

Она встаёт из-за терминала. Резко.

— Вы видели его и ничего не сделали.

— Что именно я должен был сделать?

— Не знаю. Предупредить. Остановить. Не дать вашей семье его уничтожить.

Вот она. Настоящая причина. Не документы. Не фамилия. Семь лет обвинения, которое она уже вынесла до суда.

Я говорю тише.

— Вы не знаете, что произошло.

— Я знаю достаточно.

— Нет.

Она делает шаг ко мне.

— Мой отец потерял компанию после сделки с вашей семьёй. Через несколько недель его нашли мёртвым. Через два дня сгорел архив. А вы хотите сказать, что это просто набор совпадений?

— Я хочу сказать, что вы собрали виновного раньше, чем собрали факты.

— А вы устроили проверку раньше, чем спросили меня прямо.

Удар точный. Я молчу секунду.

— Да.

Она явно не ожидала согласия.

— Что именно вы проверяли?

— Что вы сделаете с доступом, который получили. Куда пойдёте. Что попытаетесь вынести. Кому сообщите.

Глаза расширяются. Чуть-чуть.

— Значит, «Икар» вы дали мне специально.

— Специально. И только в том объёме, который счёл безопасным.

Она сжимает пальцы.

— То, что я сегодня видела?

— Историческая выборка настоящая. Ограниченная. Полный архив вам не открыт.

— Вы специально положили туда документы моего отца.

— Да.

Сказать правду вслух оказывается хуже, чем сформулировать её в голове. До этой секунды контролируемый доступ к «Икару» был операцией: источник, канал, маркировка, контроль. Теперь передо мной стоит человек, для которого приложенный исторический файл — не элемент ловушки, а кусок жизни её мёртвого отца. Этого не было в таблице рисков. Точнее, было. Я просто назвал это «эмоциональным фактором» и решил, что термин делает поступок нейтральнее.

Не делает. Теперь молчит она. Я вижу момент, когда злость находит точную форму.

— Вы больной.

— Возможно.

— Это всё, что вы скажете?

— Нет. Скажу, что у компании реальная утечка. Кто-то получает закрытую информацию до официального выхода. Ваше появление совпало с атакой на наши активы. В старой истории вашего отца есть Самарин. В текущей атаке он тоже появляется.

Имя действует сильнее, чем фамилия Соколова. Диана едва заметно отступает. Вот оно. Она знает его.

— Где вы слышали это имя? — спрашивает она.

— Я задал бы тот же вопрос вам.

— Не уходите от ответа.

— Я вижу связанные структуры вокруг наших контрагентов. И Кирилл узнал название проекта ещё до того, как должен был увидеть его в официальном пакете.

Она бледнеет. Совсем немного. Но я замечаю.

— Вы встречались с Самариным?

— Нет.

Ложь. Слишком быстрая. Я не приближаюсь.

— Диана.

— Не называйте меня так.

— Это ваше имя.

— Для вас — Веретьева.

— Уже нет.

Она смотрит так, будто хочет ударить. И имеет причины. Но не двигается.

— Вы использовали меня. Следили. Подбросили документы.

— Использовал — да. Наблюдение было только в корпоративной системе. Исторические документы настоящие, просто доступ к ним я ограничил.

— Очень красивое оправдание.

— Я не оправдываюсь.

— Конечно. Вы же Черногоров.

Фамилия звучит как приговор. Я чувствую злость. Не на неё. На то, насколько знакома эта интонация. Так говорили об отце.

Так говорят обо мне. Как будто фамилия объясняет каждое решение заранее.

— Мой отец был жёстким человеком, — говорю я. — Иногда переходил границы, которые я не считаю приемлемыми. Я спорил с ним. В том числе по сделкам того периода.

— Письма.

— Вы их видели.

— Несколько строк.

— Потому что остальное закрыто до тех пор, пока я не пойму, кому вы собирались передать данные «Икара».

Она резко отворачивается.

— Никому.

— Тогда почему Самарин вызвал такую реакцию?

— Потому что я нашла его фамилию в старых документах.

Не вся правда. Но часть.

— Только поэтому?

— Вы не следователь.

— А вы не обвинитель.

Она поворачивается обратно.

— Мой отец умер.

В голосе впервые появляется трещина. Не слёзы. Хуже. Глухая усталость человека, который слишком долго держал одну версию мира, потому что без неё не знал, куда идти.

— Я знаю.

— Нет. Вы знаете факт.

Я не отвечаю. Она права. На стене возле двери загорается красный индикатор. Потом раздаётся короткий сигнал. Диана оборачивается.

— Что это?

Я смотрю на часы. Двадцать два ноль ноль. Чёрт.

— Ночной режим.

Я подхожу к двери и прикладываю карту. Красный. Ещё раз. То же самое.

— Откройте.

— С удовольствием.

— Черногоров.

— Это не моя идея держать архивный контур на двойном подтверждении после десяти.

— Вы генеральный директор.

— Именно поэтому знаю, что система не должна верить даже генеральному директору.

Она смотрит на меня так, будто ненавидит ещё и за хорошую процедуру. Я достаю телефон. Связь внутри зоны нестабильна. Одно деление. Ночной режим устроен именно так, как я когда-то потребовал после внутренней проверки безопасности: после десяти архивный контур не выпускает одного пользователя по его же карте. Нужен второй уполномоченный снаружи. Тогда это казалось разумной защитой от принуждения и компрометации доступа.

Сейчас собственное решение выглядит издевательством. Сообщение Марине уходит не сразу. Закрылись в L3. Подтверди выход.Ответа нет.

— И сколько?

— Несколько минут.

— Отлично.

— Вы можете продолжить обвинять меня. Времени хватит.

— Не провоцируйте.

— Я? Никогда.

Она отворачивается. И вдруг хватается рукой за край стола. Я замечаю сразу.

— Диана?

— Всё нормально.

Нет. Кожа белеет. Дыхание слишком частое. Она делает шаг и пошатывается. Я оказываюсь рядом раньше, чем успеваю подумать.

Ловлю за талию и плечо. Тело у неё неожиданно лёгкое.

— Отпустите.

— Когда перестанете падать.

— Я не падаю.

— Уже спорите с гравитацией?

Она пытается выпрямиться. Колени подводят. Я опускаю её на пол у стены. Не красиво. Зато безопасно.

— Сядьте.

— Я уже сижу. И да, всё ещё вас ненавижу.

— Это сейчас не медицинский показатель.

Она закрывает глаза. Дышит быстро. В зоне действительно душно. Плюс стресс, ночь, вероятно, почти без еды.

— Смотрите на меня.

— Не хочу.

— Диана.

Глаза открываются. Злые. Хорошо. Злость лучше обморока.

— Медленно вдохните.

— Не командуйте.

— Тогда считайте это предложением.

— Плохим.

— Всё равно вдохните.

Она делает. Слишком резко.

— Ещё раз. Медленнее.

Я дышу вместе с ней. Человеку проще выровнять ритм, когда рядом есть другой, более медленный.

Через минуту цвет возвращается к лицу. Я понимаю, что всё это время злюсь не на неё за ложь, а на себя за мгновенный страх, когда она пошатнулась. Слишком сильная реакция для сотрудницы. Слишком личная для подозреваемой.

Ещё неделю назад я мог назвать её рискованным активом и поставить в таблицу. Сейчас язык начинает лгать раньше мысли. Она не актив. И именно поэтому рядом с ней мой привычный контроль работает хуже.

Я замечаю ещё одну вещь: даже сейчас она не просит помощи и не цепляется за меня. Как только головокружение отпускает, её плечо снова становится жёстким под моей ладонью. Не слабость — временный сбой, который она уже пытается спрятать. Это узнаваемо. Я сам всю жизнь делаю то же самое. Я всё ещё держу ладонь у неё на плече.

Она замечает. Я тоже. Но не убираю сразу. Наши лица слишком близко. Сантиметров двадцать.

Может, меньше. Её волосы выбились у виска. В глазах злость смешалась с чем-то, что я не хочу называть. Моя рука поднимается сама. Пальцы касаются её щеки.

Легко. Она не отстраняется. Это хуже любого отказа. Внутри поднимается желание, совершенно неуместное рядом с архивом её мёртвого отца и моей ловушкой. Я должен убрать руку.

Убираю через секунду позже, чем следовало.

— Зачем вы пытались остановить ту сделку? — спрашивает она тихо.

Вопрос возвращает воздух.

— Потому что видел риск.

— Только риск?

— Тогда — да. Я не был героем. Не знал, чем всё закончится.

— А ваш отец?

— Считал, что Соколов сам отвечает за свои решения.

Её лицо снова закрывается.

— Удобно.

— Возможно. Но конкретную схему с векселями продвигал не он.

— Самарин?

Я смотрю на неё. Она понимает, что сказала имя слишком быстро.

— Вы всё-таки с ним говорили.

— Я не обязана вам отвечать.

— Пока нет.

— А потом?

— Потом решите сами, на чьей стороне стоять.

Она горько усмехается.

— Вы уверены, что есть только стороны?

— Нет.

Это самый честный ответ за вечер.

— Я уверен только в одном: полного доказательства того, что произошло с вашим отцом, у меня сейчас нет. Есть документы по финансовой схеме. Они указывают на Самарина. Но превращать это в доказательство смерти — значит сделать то же, что сделали вы со мной семь лет назад.

Она смотрит долго. Больно.

— Вы хотите, чтобы я извинилась?

— Нет.

— Что тогда?

— Чтобы вы перестали путать уверенность с доказательством.

Красный индикатор у двери меняется на зелёный. Щёлкает замок. Сообщение Марины приходит одновременно:

Открыла. И я даже не буду спрашивать, что вы двое делаете там после десяти. Пока.Я встаю первым и протягиваю Диане руку. Она смотрит на неё. Потом поднимается сама, держась за стену.

Разумеется. Я не настаиваю. Она собирает вещи. Прячет серебряную ручку в сумку. У двери останавливается.

— Вы знали, кто я, и всё равно дали мне «Икар».

— Да.

— Значит, всё это было проверкой.

— Да.

— И она закончилась?

Перевожу взгляд на неё.

— Нет.

— Тогда хотя бы честно.

Она выходит в коридор. Я иду следом. У лифта она нажимает кнопку. Между нами снова несколько шагов. Безопасная дистанция.

И почему-то именно она ощущается неправильной. Двери открываются. Диана входит. Я остаюсь снаружи.

— Идите домой, Диана Соколова.

Она резко поднимает глаза.

— Не называйте меня так в офисе.

— Не буду.

Это обещание. Она слышит. Перед тем как двери закрываются, я добавляю:

— Завтра игра станет опаснее.

— Для кого?

Створки начинают сходиться.

— Для всех, кто до сих пор думает, что контролирует её.

Двери закрываются. Я остаюсь один в пустом коридоре. И впервые понимаю, что говорил не только о Самарине.