Владимир Коковцов, министр финансов Российской империи

Одной из причин отставки В. Н. Коковцова была толерантность в отношениях с Государственной думой. В ходе этого сотрудничества он постоянно сталкивался с правоконсервативными кругами, которые, добившись его увольнения, настояли на кандидатуре престарелого Горемыкина, выразителя наиболее правого политического курса[121].

В. Н. Коковцов на политической арене был личностью, без сомнения, с достаточным политическим «весом», обладал нужным профессионализмом и необходимыми знакомствами, «словом, был на месте, располагая всеми необходимыми для политического руководителя такого ранга качествами»[122].

Не у всех современников взгляды В. Н. Коковцова вызывали симпатию и понимание.

Особо резкими в плеяде отзывов о рассматриваемой нами личности выглядят характеристики А. В. Кривошеина и А. Н. Шварца. Со А. Н. Шварцем, министром народного просвещения с 1908 года, у В. Н. Коковцова были, «натянутые» отношения. Причиной этому был вопрос о допуске лиц женского пола и еврейской национальности в высшие учебные заведения, по которому В. Н. Коковцов, в отличие от А. Н. Шварца, занимал либеральную позицию. Говоря о своей конфликтности с В. Н. Коковцовым, он выражался примерно так: «С него как с гуся вода. Дня три-четыре притихнет, а там опять за старое»[123]. При этом он выделял целую группу лиц, поддерживающих В. Н. Коковцова: «Пособниками в его тотчас же открытой против меня кампании были прежде всего вскоре после меня назначенный министр торговли и промышленности Шипов и Харитонов, подголоском у них был Извольский, открыто опасавшийся спорить со мной. Уже из этих имен видно, что главными действующими против меня лицами явились матадоры санкт-петербургской бюрократии»[124]. Из приведенных высказываний вряд ли можно сделать какие-либо выводы ввиду пристрастности пишущего. Взаимоотношения В. Н. Коковцова с А. В. Кривошеиным были напряженными из-за вопроса финансирования аграрного развития России. Отсюда нелестные характеристики, обвинения В. Н. Коковцова в «верности своему формализму»[125]. Кривошеин способствовал отстранению В. Н. Коковцова и назначению на должность премьер-министра И. Л. Горемыкина[126].

Николай II «благодарил Коковцова на первом докладе после Совета Министров за то, что, несмотря на его молодые годы, у него такие устойчивые убеждения. Коковцов очень хвалится этим»[127]. Государственный секретарь А. А. Половцов совершенно откровенно заявил, что В. Н. Коковцов – “ярый чиновник с ограниченными способностями, но искусно достигающий личных своих целей при помощи неумолкаемой болтовни, испещренной громкими, закругленными фразами. В бытность его в прошлом году в Москве на съезде заводчиков, он получил от них прозвище «граммофон»[128].

П. Н. Милюков называл В. Н. Коковцова «испуганным бюрократом»[129], но многие, в том числе и он, находили и за что уважать В. Н. Коковцова: «это был странный человек, этот министр финансов, попавший потом в премьеры за то же свое качество: аккуратность и добросовестность в рамках принятого на себя служения. Там он охранял казенный сундук от посторонних покушений, – в т. ч. и царских. И все мы соглашались с его репутацией «честного бухгалтера». Здесь он охраняет вверенные ему интересы патрона, – не считая и сам себя ни в коей мере «политиком», а только верным слугой престола»[130]. В характере В. Н. Коковцова, уточнял Милюков, была черта внутреннего самоуважения и требования признания его от других, которая давала основания шутить над его суетностью и тщеславием. «Я этого суждения, довольно общего, не разделял… То обстоятельство, что В. Н. Коковцов шел на явный неуспех, оставаясь верен себе и своей роли, не могло не вызвать уважения к нему, особенно в связи с его пониманием этой роли»[131].

А. П. Извольский писал, что В. Н. Коковцов – «одаренный исключительными способностями и всесторонне образованный, он прошел по всем ступеням чиновничьей иерархии и приобрел большой опыт не только в финансовых делах, но и в различных областях административной деятельности»[132].

Чиновники министерства финансов отмечали такие качества Коковцова как работоспособность, строгость и требовательность к себе, «сердечное отношение к нуждам чинов ведомства, на какой бы иерархичной ступени они не стояли, во всех житейских невзгодах, обрушивавшихся на них», что породило у лиц, работавших под его руководством «глубокое уважение и искреннюю преданность»[133].

Можно выделить нечто общее во всех этих характеристиках, несмотря на то, что давали их люди, состоявшие в разных отношениях с Владимиром Николаевичем: кто-то восхищался педантичностью и профессионализмом Коковцова, кто-то называл это «формализмом». Тем не менее не оставляет сомнения факт наличия у него собственной позиции, иногда даже слишком конфликтной. Современники отмечали такие качества В. Н. Коковцова, как умение вникать в детали обсуждаемой проблемы, знание законодательства, педантизм, дипломатичность и красноречие.

Развитие таких качеств предполагало работоспособность. Вхождение во все детали делопроизводства требовало времени, не считая обсуждения. А у В. Н. Коковцова вообще это занимало очень много сил и энергии. Например, прошение царю на двух страницах он составлял три дня[134].

Это характеризует индивидуальный стиль деятельности человека и помогает понять, что, очевидно, В. Н. Коковцов не принадлежал к типу реформаторов – разработка программы реформ, возможно, была для него непосильным делом, хотя в бытность его министром финансов он постоянно стремился к сокращению документооборота по ведомству[135].

Таким образом, загруженность текущими делами не предрасполагала В. Н. Коковцова к размышлениям по проблемам переустройства, а собственно выработанная или какая-нибудь заимствованная политическая программа как таковая у него отсутствовала. Возможно, что личные особенности характера В. Н. Коковцова в сочетании с недостатком времени не способствовали ее разработке.

Вместе с тем, исследователи замечают, что В. Н. Коковцов был человеком, который привык много работать[136], поэтому при желании он все же мог уделить время ее выработке. Именно с этой точки зрения, на наш взгляд, стоит посмотреть на его повседневные дела[137]. Большая часть из них была неотъемлемой частью, продолжением его обязанностей как чиновника высокого ранга. Например, В. Н. Коковцов был посетителем светского салона генеральши А. В. Богданович, которая вела дневник, позволяющий нам констатировать этот факт. Её салон был известен своей правоконсервативной ориентацией. С другой стороны, исследователями было замечено, что «у супругов Богдановичей собиралась разношерстная аудитория, объединенная не только приверженностью к стародворянским монархическим идеалам, но и отсутствием каких-либо притязаний на политическую самостоятельность, в равной степени свойственных как правому, так и либеральному дворянству»[138]. Из дальнейшего изложения станет вполне очевидно, что В. Н. Коковцов вполне подходил под это описание. М. Палеолог в дневнике в записи от 22 сентября 1916 г. сообщил, что «обедал сегодня в ресторане «Донон» с Коковцовым и Путиловым. Бывший председатель Совета Министров и богатейший банкир соперничают друг с другом в пессимизме, один превосходит другого» и при этом В. Н. Коковцов заявил, что «мы идем к революции»[139].

Современные оценки чиновничества и его отдельных представителей требуют анализа социокультурной и политической ситуации, в которой действовал человек. При характеристике чиновничества ранее в историографии привлекался не слишком широкий круг источников. Как правило, опора делалась на воспоминания и Табель о рангах. Этот законодательный акт Петра I 1722 года, устанавливающий 14 классных чинов, определил доминирующее значение высшего чиновничества в России. Этот же документ определил, что производство в следующий чин не являлось выборным, в то время как на Западе уже давно существовала конкурсная система. В России такую мысль пробовал провести Сперанский в 1834 году, но указ утвержден не был.

В последнее время круг тем при изучении социальной группы высшего чиновничества значительно расширился.

Большой интерес на данном этапе представляет исследование повседневной жизни, самосознания чиновничества, его политических идеалов, мотивации. Это связано с тем, что во многом чиновничество представляло собой «скелет» государственной структуры. М. Палеолог так выразил эту мысль: «Следуя своим принципам и своему строю, царизм вынужден быть безгрешным, никогда не ошибающимся и совершенным. Никакому другому правительству не нужны в такой степени интеллигентность, честность, мудрость, дух порядка, предвидение, талант; дело в том, что вне царского строя, то есть вне его административной олигархии, ничего нет: ни контролирующего механизма, ни автономных ячеек, ни прочно установленных партий, ни социальных группировок, никакой легальной или бытовой организации общественной воли. Поэтому если при этом строе случается ошибка, то ее замечают слишком поздно и некому ее исправить»[140].

С. Ю. Витте в брошюре «Самодержавие и земство» также выражает взгляд на чиновничество как на становой «хребет» государства[141], а вместе с тем политическая окраска этого «станового хребта» являлась неоднородной[142].

При изучении повседневной жизни и самосознания чиновничества Российской империи, особенно высших государственных деятелей, большое значение имеет исследование таких аспектов как имущественное положение, мотивы поступления человека на государственную службу и цель деятельности уже в бытность высшим государственным деятелем.

По мнению Р. Пайпса, одной из мотиваций русских чиновников было стремление «кормиться от дел», что порождалось правительством, которое «веками не платило жалованья своим чиновникам»[143]. Вряд ли это имело место быть в отношении всей массы чиновничества, особенно высшего. Более того, архивные материалы позволяют сделать вывод, что зачастую царь увеличивал жалованье чиновнику, соглашаясь с просьбами людей, за него хлопотавших[144].

Интерес представляет и мотивация государственной службы чиновничества. Стереотипным представлением является мнение о том, что основная масса высшего чиновничества была, что называется, «серой», неинтеллектуальной, неинтеллигентной, процветали такие явления как «низкая эффективность государственного управления, неправовой характер, произвол чиновников, карьеризм, коррупция и другие не лучшие черты, ярко описанные русскими классиками и иностранцами»[145]. К. Э. Разлогов предложил разделять понятия «интеллектуал» и «интеллигент»: Если для того, чтобы стать признанным интеллектуалом, достаточно образованности и умения формулировать свои мысли, то интеллигент должен быть «хорошим и воспитанным человеком», отстаивающим определенные нравственные постулаты. Далее, речь может идти об уровне образованности и мере влияния на окружающих: не всякий интеллигент интеллектуал»[146]. Развивая эту мысль, можно сделать вывод о том, что высшие государственные деятели Российской империи – интеллектуалы, но лишь по ряду признаков интеллигенты. В результате можно говорить о том, что высшее чиновничество – особый вид интеллигенции со свойственными этой группе политической культурой, идеалами, мотивацией, жизненными стратегиями, методами достижения целей.

Высшая правительственная элита очень сильно влияла на царя, и естественным желанием являлось быть как можно ближе к лицам императорской фамилии, что позволяло более полно реализовать функцию власти. Делалось это, как правило, через фаворитов. Другим методом являлось заполнение своими приверженцами того ведомства, где чиновник получал должность. Не случайно бывали случаи, когда после увольнения с высшего поста за чиновником высшего класса по собственному желанию увольнялись или, воспользовавшись ситуаций, переводились в другие департаменты и низшие. Примером может служить увольнение с постов министра финансов и председателя Совета министров В. Н. Коковцова. При его увольнении трое сотрудников Министерства финансов не захотели оставаться в министерстве под управлением нового министра П. Л. Барка и просили В. Н. Коковцова помочь им перейти в Государственный Совет, или Сенат, «и, в крайнем случае готовы выйти совсем в отставку, так как решительно не в состоянии продолжать работу в Министерстве финансов при изменившихся условиях»[147].

В. Н. Коковцов был признанным современниками интеллектуалом, профессионалом в своем деле, это был человек-аналитик. В любом случае, подводя итог характеристике В. Н. Коковцова как личности, уместно будет выразить вывод словами начальника его охраны В. Ф. Джунковского: «Это был очень корректный, аккуратный петербургский чиновник, безусловно умный, но и только»[148]. Вместе с тем эта характеристика касается профессиональных качеств В. Н. Коковцова.

В политическом имидже В. Н. Коковцова можно найти некоторые черты интеллигентности: он не был замешан в крупных политических или личных скандалах, с его именем нельзя связать агрессивный стиль межличностных отношений. После отставки на его имя шли сочувственные и приветственные телеграммы, которые позволяют характеризовать его с точки зрения обыденной жизни. Это письма и телеграммы от людей разных социальных групп с широким географическим охватом[149]. Родион Гернгросс, присяжный поверенный, юрисконсульт Государственного дворянского земельного, Крестьянского поземельного, Волжско-Камского банков благодарил В. Н. Коковцова за участие в его судьбе[150], «глубокую скорбь» по поводу отставки выразил Э. Л. Нобель с благодарностью, что Коковцов «всегда с большим терпением» его выслушивал, несмотря на загруженность делами. В заключении он подчеркнул, что «все это время будет для меня светлым периодом как в моей частной, так и в деловой жизни»[151]. Очень много телеграмм в связи с отставкой поступило от простых лиц самых разных званий: токарей, «скромных тружеников[152].

Итак, можно предположить, что основными факторами, повлиявшими на становление мировоззрения, самосознания В. Н. Коковцова послужили его дворянское происхождение, обучение в Александровском лицее, личное стремление к познанию, высокая работоспособность. В период постепенного прохождения до высших ступеней в чиновничьей иерархии В. Н. Коковцов приобрел большой опыт законодательной, политической, делопроизводственной деятельности. Он вник в основные вопросы государственного управления, имел опыт участия во многих государственных комиссиях, касающихся самых разнообразных вопросов. Все это способствовало более рельефному оформлению таких черт характера, как умеренный консерватизм, европейская образованность, педантизм в работе и учебе. На политической сцене В. Н. Коковцов был фигурой с четко определившимися государственными интересами. Он показал себя государственным деятелем, не претендующим на выдвижение реформаторских программ. Он пытался подстраиваться под существующее течение политической жизни. В сложившейся политической ситуации это устраивало Николая II, от которого зависело, в конечном итоге, назначение чиновника на самые высшие руководящие посты.

Царь хотел изменений исходя из сравнения положения России и других стран. Но при этом важным было, чтобы это шло от его самодержавной воли. Он очень ревниво воспринимал чужую опережающую мысль. Человека, у которого она появлялась, просили изложить ее на бумаге, а правом царя было запустить ее в жизнь, или нет.

В. Н. Коковцов жил в нормированном обществе, в котором стали происходить различные явления, в том числе и модернизации (вестернизации, развития технологий). «Петербург представлял собой крупный культурный центр, где общественное мнение, даже при надлежащей организованности и при стесненной гласности все же играло значительную роль и имело неоспоримое значение и даже силу»[153]. Помимо этого, существовали явления, которые были известны в истории Российского государства с момента его возникновения: социальное недовольство, межсословные противоречия, разрыв в образовательном уровне между слоями общества и прочие явления, которые можно назвать хроническими социальными недугами, которые не хватало времени решить, и они переходили из одного хронологического периода в другой.

В. Н. Коковцов обладал всеми параметрами (происхождение, воспитание, европейская образованность, личные качества) чтобы выступить с реформаторской инициативой. Деятельность В. Н. Коковцова как министра финансов была многогранна, обширна. Предметом его ведения были факторы, находящиеся и вне его профессиональной и личностной компетенции; он мог задействовать различные управленческие рычаги для реализации своей возможной программы преобразований. Вместе с тем условия социокультурной среды были таковы, что ему необходимо было считаться и принимать во внимание не только свои, но и властные полномочия лиц, находящихся выше в управленческой иерархии, в том числе и монарха, дворца, Государственного совета, Государственной думы, Совета министров, прессы и «темных»[154] сил (Распутин, придворный доктор Бадмаев).

После отставки В. Н. Коковцов продолжает быть в курсе всех событий, касающихся не только его прошлой деятельности, но и ситуации в стране. М. Палеолог, приехав к нему в гости в августе 1916 года, нашел его “настроенным более пессимистически, чем когда-либо. Отставка С. Д. Сазонова и генерала Беляева беспокоят его в высшей степени.

– Императрица, – говорит он мне, – будет теперь всемогущей… Эгоистически я поздравляю себя, что я больше не министр, что на мне не лежит никакой ответственности за готовящуюся катастрофу! Но как гражданин, я плачу о своей стране!”[155]. В надвигающейся катастрофе винил В. Н. Коковцов и императора, о котором он говорил в связи с этим, что “его образования недостаточно, и величие задач, решение которых составляет его миссию, слишком часто выходит из пределов досягаемости его понимания. Он не знает ни людей, ни дел, ни жизни. Его недоверие к себе самому и к другим заставляет его остерегаться всякого превосходства. Т. о. он терпит возле себя лишь ничтожества”[156]. Накануне революции М. Палеолог побывал у В. Н. Коковцова вновь – 4 января 1917 года: “Никогда еще бывший председатель Совета министров, пессимизм которого столько раз оправдывался, не формулировал при мне таких мрачных предсказаний. Он предвидит в близком будущем либо дворцовый переворот, либо революцию… Восстание вспыхнет немедленно в случае поражения или голодного кризиса”. При аудиенции у царя В. Н. Коковцов просил М. Палеолога “сказать ему все то страшное, что грозит России”. Анализ ситуации Коковцовым оправдался.

В. Н. Коковцов не принял революцию, более всего в которой его потрясли толпы “разъяренной черни”. События революционного периода в его изложении потрясают. Это – живые воспоминания о кровожадности и разнузданности толпы, об ужасах его ареста, допросах, состоянии переполненных известными людьми тюрем[157]. Нужно отметить, что причин революции В. Н. Коковцов либо не осознавал, либо не стал раскрывать своих размышлений в воспоминаниях. Он говорил только о неправильных действиях министров тех кабинетов, которые были сформированы после его отставки – он считал, что впоследствии они сыграли “очень печальную роль в последние месяцы перед революцией и заплатили своей собственной жизнью за печальные проявления их неумелой деятельности”. Своей причастности к случившемуся он либо не допускал и в мыслях, либо не захотел писать об этом.

С большими предосторожностями В. Н. Коковцов с женой смог бежать за границу через Финляндию (один из путей незаконной эмиграции среди множества других[158]). Они остановились в Париже, где их поселили “на левом берегу Сены, в гостинице ”Лютеция”, дабы мне было ближе к посольству”. Здесь сыграли свою роль его прошлые связи с представителями французской элиты. Из России он эмигрировал в ноябре 1917 года. “С этой минуты, до последних дней 1918 года, началась моя жизнь в качестве эмигранта, и она продолжается уже длинный ряд лет, и кончится она, очевидно, в тех же условиях, когда наступит предел моей жизни. Говорить об этой поре – не представляет уже никакого интереса”.

Основная помощь эмигрантам оказывалась на правительственном уровне: только правительства имели возможность расселять беженцев, содействовать их трудоустройству[159]. Все русские эмигранты нуждались в поддержке, и её оказывали также различные организации. Марк Раев сообщает, что сначала практически все русские находились под патронажем российских посольств, назначенных ещё царем или Временным правительством (оно направило в Париж Маклакова, и он фактически представлял интересы русских до тех пор, пока Франция в 1924 году не признала советское правительство)[160]. Посольства же выдавали паспорта. Они располагали средствами из кредитов, выданных ещё царскому правительству, или государственной собственностью России за границей. Послы же обращались к западным правительствам с просьбой о выделении средств для беженцев. С признанием Советского Союза эмигранты были лишены всякого официального представительства и защиты, поскольку новые посольства отказывались признать их. Тогда специальные организации, возглавлявшиеся, как правило, дипломатическими представителями (дореволюционными), курировали их и выдавали документы, которые признавались судами и администрацией Франции. К русским эмигрантам в странах их проживания отношение было различным, известно, что во Франции оно было вообще очень либеральным, а для людей с деньгами ограничений в получении вида на жительство вообще не было. Хотя основная их масса занималась тем, к чему не была подготовлена ранее и еле-еле сводила концы. Большую роль для выживания играли личные контакты.

О конкретной деятельности В. Н. Коковцова в эмиграции существует ряд упоминаний в монографии Л. К. Шкаренкова «Агония белой эмиграции». Прежде всего нужно отметить, что В. Н. Коковцов очень хорошо устроился за границей, как говорил он сам, «благодаря личным связям», на должность председателя International Bank of Commerce. Последний дворцовый комендант В. Н. Воейков, говорил, что “на самом деле, большинство эмигрантов, проев последние спасенные крохи своих состояний, превратились в чернорабочих в приютивших их странах”[161]. Тем не менее и В. Н. Коковцов с горечью писал о “тяжелом”, “бесправном положении русских эмигрантов”, хотя и устроился несравненно лучше многих своих соотечественников. Относительно жены его сведений нет, женщинам тем более трудно было найти хорошую работу, хотя известно, например, что жена Кривошеина, благодаря знаниям, преподавала в эмиграции историю в русской школе для девочек. В. Н. Воейков, также живший в Париже, говорит, что, “хотя нашу эмиграцию и разделяли личные несогласия, и рознь как в политических, так и в религиозных вопросах, всё же почти не было людей, не мечтающих о том дне, когда все мы вернемся на родину”[162]. Поэтому эмиграцию отличала непримиримая позиция по отношению к Советскому государству. Создавались различного рода объединения. В Париже, например, с лета 1921 года, – съезд русского национального объединения. Б. Савинков создал “Народный союз защиты родины и свободы” и др. Известно, что В. Н. Коковцов участвовал в борьбе против советской власти. В 1921 году, в марте, “Правда” приводила выдержку из милюковских “Последних новостей”, которые, ”ссылаясь на мнение русских эмигрантских торгово-промышленных кругов, писали о необходимости во что бы то ни стало поддержать тех, кто содействует падению большевиков. “Последние новости” сообщали, что Российский финансовый торгово-промышленный союз в Париже во главе с Н. Х. Денисовым, международный банк во главе с графом В. Н. Коковцовым, Николь-Мариупольское торговое общество и другие организации капиталистов за рубежом перевели на эти цели крупные суммы”[163]. Ещё одним известным фактом мы располагаем, характеризуя деятельность Коковцова в этот период его жизни. В 20-е годы ВЧК проводила целые операции с целью внедриться во многие зарубежные контрреволюционные организации – для разгадки и предотвращения крупных антисоветских акций. Например, в Париже была проведена крупная операция “Трест”, в ходе которой советским шпионам удается завязать отношения с Врангелем и великим князем Николаем Николаевичем. Постепенно в орбиту “Треста” попадают всё новые люди, в том числе и В. Н. Коковцов, и А. И. Гучков. В ходе этой операции поймали крупного шпиона Сиднея Рейли. Это небольшое упоминание Шкаренковым Коковцова позволяет нам живо представить тот род деятельности, которым он был увлечен, в каких кругах общался, каковы были его мысли в тот период. И это упоминание говорит само за себя, подтверждая непримиримую позицию В. Н. Коковцова к новому режиму. Известно также, что он был одним из лидеров одной из 78 эмигрантских организаций в Париже[164].

О повседневных настроениях безбедных парижских эмигрантов подробнее можно узнать из воспоминаний В. Н. Воейкова. Например, он сообщает, что в 1925 году группировка русских эмигрантов организовала в Париже “подобие русского правительства, которое существовало на деньги из сумм, оставшихся за границей и принадлежащих настоящему русскому правительству времен императора Николая II. Главой его был великий князь Николай Николаевич. В нем были только монархисты”. Наверняка среди них был и В. Н. Коковцов.