Граница восприятия

Глава 1. Великое Молчание.

Дэвид Харрисон всегда помнил этот момент с пугающей точностью – как будто мозг понял важность происходящего раньше, чем это осознал он сам.

Среда, третье октября, 14:47 по восточному времени. Осенний Бостон за окнами лаборатории MIT полыхал янтарём и багрянцем. Студенты спешили на послеобеденные занятия, в кафетерии этажом ниже кто-то уронил поднос – звон разбившейся посуды долетел до физического корпуса. Обычный, невозмутимо обычный день.

А потом стрелка осциллографа замерла.

Не дёрнулась, не упала – просто остановилась посередине экрана, словно кто-то нажал на паузу в реальности. Зелёная линия луча продолжала светиться, но синусоида исчезла. Вместо неё – прямая, идеально горизонтальная.

Дэвид отложил ручку, которой делал пометки в блокноте. Сорок два года в физике выработали у него почти сверхъестественное чутьё на неполадки оборудования. Он различал десятки оттенков отказа техники: сухой треск короткого замыкания, протяжный писк перегретого конденсатора, едва уловимый запах горелой изоляции. Но сейчас не было ничего из этого. Только тишина и замершая стрелка.

Он наклонился к прибору, прищурился. Прибор был включён – индикатор питания горел ровным янтарным светом. Он покрутил ручку усиления. Никакой реакции. Переключил диапазон развёртки. Стрелка не шелохнулась.

– Ну же, – пробормотал Дэвид и постучал костяшками пальцев по металлическому корпусу.

Ничего.

Он выпрямился, потёр переносицу. Хорошо, значит, резервный осциллограф. У него их было три – старая привычка ещё с аспирантских времён, когда единственный прибор мог сломаться за день до защиты диссертации. Он включил второе устройство, подождал прогрева ламп, подключил измерительные щупы.

Та же картина. Прямая линия. Замершая стрелка.

Что-то холодное шевельнулось у него в животе.

Третий осциллограф показал то же самое.

Дэвид медленно выдохнул и огляделся по лаборатории. На столе стоял старый аналоговый вольтметр – советский, ещё отец привёз из командировки в Москву в семьдесят восьмом. Тяжёлый, надёжный, переживший три поколения цифровых приборов. Дэвид щёлкнул тумблером. Стрелка дёрнулась при включении, но вместо того чтобы показать напряжение, замерла на нуле.

– Профессор Харрисон!

Голос был молодой, взволнованный и доносился из соседней комнаты. Дэвид вскочил так резко, что опрокинул стул. Когда он распахнул дверь, его аспирант Майкл Чжоу стоял среди осколков разбитого осциллографа, глядя на свои трясущиеся руки.

– Я не я просто хотел проверить, – парень говорил быстро, глотая слова, – все приборы одновременно это невозможно, профессор, но они все.

– Покажи мне, – Дэвид шагнул в комнату.

Майкл провёл его к измерительной стойке. Семь аналоговых приборов, от простых амперметров до сложного спектроанализатора. Все показывали одно и то же: ничего. Стрелки замерли, экраны погасли, хотя питание поступало исправно.

– Цифровые работают, – Майкл ткнул пальцем в ноутбук, где программа мониторинга показывала нормальные данные от USB-датчиков, – только аналоговые.

Дэвид уже бежал по коридору. Его шаги гулко отдавались в пустом пространстве, но он не обращал внимания. Главная лаборатория находилась в конце коридора, за двойными дверями из матового стекла. Он распахнул их и замер.

Внутри царил управляемый хаос. Профессор Дженнифер Лю, его коллега и друг последние пятнадцать лет, стояла у лазерного интерферометра – жемчужины их лаборатории, прибора стоимостью два с половиной миллиона долларов. Её обычно безупречная прическа растрепалась, очки съехали на кончик носа. Она что-то быстро набирала на планшете, проверяла, качала головой.

Роберт Макдональд, старший техник, методично обходил стойки с оборудованием, щёлкая тумблерами, проверяя подключения. Его морщинистое лицо оставалось непроницаемым, но Дэвид знал Роберта тридцать лет и видел напряжение в каждой линии его фигуры.

Постдок Клаус Вебер сидел на полу, прислонившись спиной к шкафу с реактивами, и просто смотрел в одну точку.

– Дженнифер, – голос Дэвида прозвучал хрипло.

Она обернулась, и он увидел в её глазах нечто, чего там никогда прежде не было. Не просто беспокойство или разочарование от сломанного эксперимента. Страх. Чистый, первобытный страх.

– У тебя тоже? – спросила она.

– Все аналоговые приборы. Три осциллографа, вольтметр, амперметры. Всё мёртвое.

– Здесь то же самое, – она стянула очки и потёрла глаза, – я думала, может, что-то с интерферометром. Может, скачок напряжения, перегрузка. Но тогда бы полетели предохранители. Но нет – всё включено, всё под напряжением, а приборы не работают. Аналоговые. Только аналоговые.

Роберт подошёл к ним, держа в руках советский мультиметр – такой же, как у Дэвида дома.

– Тридцать лет я работаю с этим оборудованием, – его голос был ровным, но в нём звучала сталь, – приборы не выходят из строя одновременно. Это противоречит теории вероятности. Даже если бы произошёл какой-то мощнейший электромагнитный импульс, были бы следы. Сгоревшие схемы, оплавленные контакты, что угодно. Но здесь ничего нет. Они просто перестали работать.

– Тогда это не поломка, – тихо сказал Дэвид.

Повисла тишина. Где-то далеко гудел вентилятор. За окном кричала чайка. А в лаборатории, наполненной самым современным научным оборудованием, воцарилось молчание, которому не было объяснения.

Телефон Дженнифер зазвонил. Резко, требовательно. Она вздрогнула и полезла в карман.

– Алло? Да, это я. Что?.. Нет, у нас тоже Когда именно? 14:47? – она посмотрела на Дэвида, глаза расширились, – подождите, вы говорите, что по всему кампусу?..

Телефон Дэвида завибрировал. Потом зазвонил телефон Роберта. Потом – всех остальных. Лаборатория наполнилась какофонией рингтонов.

Дэвид поднёс телефон к уху. Звонил Джонатан Рид, декан физического факультета.

– Дэвид, скажи мне, что у вас всё в порядке, – голос Джонатана звучал напряжённо.

– Зависит от того, что ты считаешь порядком. У нас вышли из строя все аналоговые приборы. Одновременно.

– У всех так. Весь MIT. Весь чёртов Бостон, судя по звонкам. Дэвид, мне только что позвонили из Гарварда. У них то же самое. И это началось точно в 14:47.

Дэвид почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

– Джонатан, ты же понимаешь, что это означает?

– Говори.

– Если это произошло одновременно в разных местах, значит, феномен глобальный. Не локальная неисправность, не авария на подстанции. Что-то случилось с самим принципом работы аналоговых устройств.

– Это невозможно.

– Полчаса назад я бы согласился с тобой.

Джонатан выдохнул в трубку – долгий, шумный выдох человека, пытающегося сохранить самообладание.

– Собирайте всех. Экстренное совещание через час в конференц-зале. Нам нужно понять масштаб чего бы это ни было.

Дэвид опустил телефон. Дженнифер смотрела на него в ожидании.

– Это везде, – сказал он, – весь Бостон. Возможно, дальше.

Клаус медленно поднялся с пола. Его лицо было бледным.

– Я только что получил сообщение из Берлина, – его английский стал ещё более акцентированным, чем обычно, – мой научный руководитель пишет, что в институте Макса Планка та же проблема. Это было в 20:47 по центральноевропейскому времени. Ровно в тот же момент, что и здесь.

Майкл появился в дверях, держа перед собой планшет как щит.

– Профессор, в сети люди пишут из Калифорнии, Техаса, Канады. Везде одно и то же. Аналоговое оборудование мертво. Радиостанции замолчали. Механические часы остановились. Виниловые проигрыватели не крутят пластинки. Это это по всему миру.

Дженнифер присела на край стола, словно ноги перестали её держать.

– Как это возможно? – прошептала она, – ты не можешь просто выключить физический принцип. Это как если бы гравитация вдруг перестала работать по средам.

– А мы уверены, что не выключили? – неожиданно спросил Роберт.

Все посмотрели на него.

– Что ты имеешь в виду? – осторожно спросил Дэвид.

– Цифровая техника работает. Компьютеры, телефоны, датчики – всё функционирует нормально. Перестали работать только аналоговые устройства. Устройства, которые напрямую измеряют физические величины, преобразуют их в механическое движение или электрический сигнал без цифрового посредника, – Роберт обвёл взглядом лабораторию, – что если изменилось что-то в самой природе взаимодействия? Что если.

Он не закончил, но Дэвид понял. Они все поняли.

Что если мир изменился, а они только начинают это осознавать?

За окном Бостон жил своей обычной жизнью. Машины ехали по дорогам, люди говорили по телефонам, в кафе играла музыка из цифровых колонок. Цивилизация продолжала функционировать, не замечая, что что-то фундаментальное только что сломалось.

Дэвид подошёл к окну и посмотрел на город. Где-то там, в тысячах домов, люди обнаруживали, что их старые радиоприёмники молчат. Что механические часы на каминной полке замерли. Что стрелочный термометр больше не показывает температуру.

И никто пока не понимал, что это только начало.

– Дэвид, – голос Дженнифер вернул его к реальности, – что мы будем делать?

Он обернулся и посмотрел на свою команду. На Дженнифер с её острым умом и пугающей интуицией. На Роберта, который знал о приборах больше, чем половина профессоров. На Клауса с его немецкой педантичностью. На Майкла с его молодым энтузиазмом.

– Мы будем искать ответы, – сказал он, и в его голосе зазвучала уверенность, которой он не чувствовал, – мы физики. Это то, что мы делаем. Мы ищем объяснения необъяснимому.

Но даже произнося эти слова, Дэвид чувствовал, как внутри растёт холодное предчувствие. Что бы ни случилось сегодня в 14:47, это изменило мир. И они ещё не представляли, насколько.

В углу лаборатории тихо тикали настенные часы. Цифровые. Единственные часы, которые ещё работали.

Глава 2. Каскад.

Первые двадцать четыре часа человечество провело в отрицании.

Дэвид наблюдал это с какой-то отстранённой, почти клинической фасцинацией. Люди находили тысячи объяснений. Солнечная буря, хотя магнитосфера была спокойна. Хакерская атака, хотя взломать механические устройства невозможно. Массовый производственный брак, хотя ломались и приборы столетней давности. Коллективная галлюцинация, хотя каждый мог потрогать мёртвое оборудование своими руками.

Дэвид не спал всю ночь. Конференц-зал MIT превратился в военный штаб, где физики, инженеры и математики пытались найти хоть какую-то логику в произошедшем. К полуночи стало ясно: феномен глобальный, мгновенный и абсолютный. От Токио до Лондона, от Кейптауна до Рейкьявика – все аналоговые устройства вышли из строя в один и тот же момент.

– Давайте систематизируем, – Дженнифер стояла у белой доски, исписанной формулами и диаграммами. Её блузка измялась, тушь размазалась под глазами, но голос оставался твёрдым. – Что работает, а что нет?

Роберт зачитывал по списку, который они составляли последние шесть часов:

– Не работает: механические часы всех типов, аналоговые осциллографы, стрелочные измерительные приборы, виниловые проигрыватели, кассетные магнитофоны, радиоприёмники и передатчики, аналоговые телефоны, механические барометры и термометры, старые телевизоры с электронно-лучевыми трубками. Работает: всё цифровое. Компьютеры, смартфоны, цифровые датчики, GPS, интернет.

– Электричество работает? – спросил профессор Чарльз Эванс с кафедры электротехники.

– Да. Лампочки горят, моторы крутятся. Проблема не в электроэнергии как таковой.

– Тогда в чём?

Повисла тишина. Дэвид смотрел на доску, покрытую уравнениями, и понимал, что они смотрят не туда. Они пытаются найти физическое объяснение, но что если объяснение лежит за пределами известной физики?

– Дело в преобразовании, – неожиданно сказал он.

Все обернулись.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Дженнифер.

Дэвид встал и подошёл к доске. Взял маркер.

– Аналоговые приборы преобразуют физические величины напрямую. Напряжение в отклонение стрелки. Звуковые волны в колебания иглы. Температуру в расширение ртути. Это непрерывное, прямое преобразование, – он нарисовал схему, – цифровые устройства работают иначе. Они дискретизируют сигнал, разбивают его на единицы и нули, обрабатывают и выводят результат. Между входом и выходом стоит слой абстракции.

– И что? – не понял Клаус.

– Что если изменилось что-то в самой природе непрерывных процессов? Что если появился разрыв, квантовая граница там, где раньше был континуум?

– Это бред, – отрезал Эванс, – ты предлагаешь, что фундаментальные физические константы изменились за одну секунду?

– Я предлагаю, что мы не знаем, что произошло. А значит, не можем исключать ничего.

Спор мог продолжаться всю ночь, но в 3:47 утра дверь конференц-зала распахнулась, и вошли двое в тёмных костюмах. ФБР – Дэвид узнал их раньше, чем они показали удостоверения.

– Профессор Харрисон? Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

Следующие два часа были сюрреалистичными. Агенты спрашивали о возможных террористических актах, о новых технологиях, о том, может ли это быть оружием. Дэвид терпеливо объяснял, что нельзя создать оружие, которое отключает физические принципы. Они не верили – или не хотели верить.

Когда они наконец ушли, за окнами занималась заря. Бостон просыпался, и Дэвид понял, что сегодня будет хуже, чем вчера. Вчера была шоковая новизна. Сегодня придёт осознание последствий.

Он оказался прав.

К полудню второго дня масштаб катастрофы стал очевиден. Дэвид смотрел новости на большом экране в холле факультета, и то, что он видел, походило на начало конца света в замедленной съёмке.

Аналоговые радиостанции по всему миру замолчали. Это означало, что миллионы людей в отдалённых районах, которые полагались на простые AM/FM-приёмники, остались без связи. В Африке, в Южной Америке, в сельских районах Азии – там, где интернет не дотягивался, а цифровое телевидение было роскошью.

Авиация была парализована. Многие старые самолёты полагались на аналоговые приборы навигации как на резервные системы. FAA запретило все полёты, пока не будет проведена полная проверка. Тысячи рейсов отменены. Аэропорты превратились в муравейники растерянных пассажиров.

Медицина столкнулась с кризисом. Старые, но надёжные аналоговые мониторы сердечного ритма в больницах развивающихся стран перестали работать. Механические тонометры молчали. Простые, дешёвые термометры со ртутью больше не показывали температуру.

– Господи, – прошептала Дженнифер, стоя рядом с Дэвидом, – мы даже не представляли, насколько всё ещё зависим от этой технологии.

На экране премьер-министр Великобритании проводил экстренную пресс-конференцию. Он выглядел измождённым.

– Мы работаем с лучшими учёными мира, чтобы понять природу этого феномена. Пока что могу сказать: цифровая инфраструктура функционирует нормально. Интернет работает. Мобильная связь работает. Электроснабжение не нарушено. Мы призываем граждан сохранять спокойствие.

– Спокойствие, – фыркнул кто-то из студентов, столпившихся вокруг экрана, – когда половина приборов на планете превратилась в мусор?

Телефон Дэвида завибрировал. Сообщение от жены Джессики: «Ты в порядке? Когда вернёшься домой? Мама пытается включить старый радиоприёмник и плачет. Говорит, его дедушка ей оставил».

Он набрал ответ: «Скоро. Обними её от меня».

Но он знал, что не вернётся скоро. Не сегодня. Может, вообще не скоро.

– Дэвид!

Роберт бежал по коридору, размахивая планшетом.

– Что случилось?

– Только что с нами связались из Пентагона. Они хотят консультацию. Срочно.

Через час Дэвид сидел в защищённой видеоконференции с генералом Томасом Уивертоном – старым другом ещё со времён совместной работы над проектом DARPA в девяностых. Томас постарел, седина теперь доминировала в его волосах, но взгляд остался прежним: острый, проницательный, не терпящий ерунды.

– Дэвид, скажи мне прямо: это может быть оружие?

– Том, если бы кто-то создал оружие, способное отключить целый класс физических процессов по всей планете мгновенно мы бы об этом знали. Это потребовало бы технологий, которые на порядки превосходят всё, что у нас есть.

– Тогда что это?

– Я не знаю.

Генерал потёр лицо ладонями.

– У нас проблема. Многие военные системы включают аналоговые компоненты как защиту от цифровых атак. Резервные системы наведения, аналоговая связь на случай глушения. Всё это мертво. Мы слепые и глухие в некоторых спектрах.

– Я так понимаю, другие страны в той же ситуации?

– Хуже. Россия и Китай больше полагались на аналоговые резервы. У них паника на уровне военного командования. Дэвид, – Томас наклонился ближе к камере, – если кто-то решит, что это атака, мы можем получить войну.

– Том.

– Нам нужны ответы. Быстро. Я могу предоставить тебе ресурсы, любые ресурсы. Но мне нужно знать: что случилось с нашим миром?

После разговора с генералом Дэвид вышел на улицу. Ему нужно было подышать, очистить голову. Бостон выглядел почти нормально – машины ехали, люди шли по своим делам, магазины работали. Цифровая цивилизация продолжала функционировать.

Но что-то изменилось. Дэвид видел это в лицах людей. Беспокойство, неуверенность. Ощущение, что мир стал менее предсказуемым.

Он зашёл в небольшую антикварную лавку на углу – обычно там не было покупателей, но сегодня внутри толпились люди. Владелец, пожилой мистер Флетчер, сидел за прилавком, уставившись на коллекцию старых радиоприёмников.

– Сорок лет я их собирал, – сказал он, когда заметил Дэвида, – каждый работал. Каждый имел историю. А теперь.

– Может, это временно, – неуверенно сказал Дэвид.

Флетчер посмотрел на него с грустной мудростью старика, видевшего слишком много.

– Нет, профессор. Я чувствую. Что-то сломалось. Может, починят, а может нет. Но мир уже не будет прежним.

Вечером второго дня Дэвид наконец вернулся домой. Джессика встретила его у двери и просто обняла, не говоря ни слова. Они стояли так несколько минут.

Её мать, миссис Коллинз, сидела в гостиной, держа на коленях старое транзисторное радио.

– Папа подарил мне его на шестнадцатилетие, – тихо сказала она, – мы слушали на нём Битлз. Он был с нами, когда родилась Джессика. Когда когда папа умер, я каждый вечер слушала на нём джаз. Это было как как будто он всё ещё рядом.

Дэвид сел рядом с ней.

– Мне очень жаль.

– Вы почините это? Вы, учёные?

Он хотел сказать «да». Хотел дать ей надежду. Но слова застряли в горле.

– Мы попытаемся, – это было всё, что он мог обещать.

Ночью, лёжа в постели рядом с уснувшей Джессикой, Дэвид смотрел в потолок и думал. Сорок восемь часов назад мир был понятен и предсказуем. Физика работала так, как должна была работать. Причина вела к следствию.

А теперь? Теперь стрелки замерли, радио молчало, а человечество внезапно обнаружило, что стоит на краю пропасти незнания.

Он встал, подошёл к окну. Бостон сверкал огнями – цифровой, яркий, живой. Но Дэвид знал: это иллюзия. Где-то в фундаменте реальности появилась трещина. И с каждым часом она становилась всё заметнее.

Телефон на тумбочке засветился уведомлением. Сообщение от Дженнифер: «Утром прибывают специалисты из ЦЕРН. Говорят, у них есть теория. Встреча в 8:00».

Дэвид посмотрел на часы. Цифровые, разумеется. 03:17.

Он вернулся в постель, но сон не шёл. В голове крутился один вопрос: что если это не конец, а только начало? Что если аналоговые приборы замолчали, потому что мир пытается им что-то сказать?

Глава 3. Теории.

Конференц-зал на восьмом этаже MIT напоминал осаждённую крепость. За три дня после Великого Молчания сюда стянулись лучшие умы со всего мира: физики из ЦЕРН, квантовые теоретики из Стэнфорда, специалисты по космическим аномалиям из NASA, даже двое нобелевских лауреатов, которых Дэвид не видел вне телевизора.

А ещё здесь был цирк.

Камеры CNN, BBC, Al Jazeera выстроились у входа. Журналисты охотились за цитатами, которые можно было превратить в кричащие заголовки. Охранники с трудом сдерживали толпу. Внутри здания на каждом этаже дежурили агенты ФБР – после того как позавчера какой-то конспиролог пытался прорваться в лабораторию с требованием «сказать правду о пришельцах».

Дэвид пил третью чашку кофе за утро и понимал, что кофеин уже не помогает. Он не спал нормально со среды. Каждый раз, закрывая глаза, он видел замершую стрелку осциллографа.

– Господа, давайте начнём, – декан Джонатан Рид встал у трибуны. Его обычно безупречный костюм был измят, галстук ослаблен. – Благодарю всех, кто прибыл так оперативно. У нас есть семьдесят два часа данных по феномену. Давайте систематизируем, что мы знаем, и попытаемся выдвинуть работающие гипотезы.

Профессор Натали Дюпон из ЦЕРН подошла к интерактивной доске. Стройная француженка с седыми волосами, собранными в строгий пучок, она была одним из ведущих специалистов по квантовой механике в мире.

– Первая гипотеза: космическая аномалия, – её английский был безупречен, только лёгкий акцент выдавал происхождение. – Предположим, Земля вошла в область космоса с изменёнными физическими параметрами. Это могло бы объяснить мгновенный глобальный эффект.

– Но наши спутники не фиксируют никаких аномалий, – возразил доктор Раджеш Пател из NASA. – Космическое излучение в норме. Магнитное поле Земли стабильно. Гравитационные параметры не изменились.

– Потому что мы измеряем цифровыми приборами, – тихо сказал Дэвид. – А что если аномалия влияет именно на аналоговые процессы? Мы бы её просто не увидели.

Повисла тишина. Натали медленно кивнула.

– Дэвид прав. Мы можем быть слепы к самой природе феномена. Это как как пытаться увидеть инфракрасное излучение невооружённым глазом.

Клаус Вебер поднял руку.

– Я проверил исторические данные. Подобных событий не зафиксировано никогда. Но есть интересная деталь: в записях обсерваторий девятнадцатого века упоминаются короткие периоды, когда механические хронометры «сбоили». Тогда это списывали на производственный брак.

– Как короткие? – насторожилась Дженнифер.

– Минуты. Максимум часы. Потом всё восстанавливалось.

– Значит, есть прецеденты, – Дэвид почувствовал, как учащается пульс. – Что если это циклический феномен? Что если Земля периодически проходит через назовём это «мёртвую зону» для аналоговых процессов?

– Тогда почему это длится уже три дня? – спросил Роберт.

Никто не ответил.

Профессор Юки Танака из Токийского университета встал.

– Вторая гипотеза: квантовая декогеренция. Возможно, произошёл глобальный сдвиг в квантовом состоянии материи. Аналоговые приборы зависят от макроскопических квантовых эффектов.

– Стойте, – перебил его молодой постдок из Кембриджа, Оливер Грэм. – Если бы изменилась квантовая когерентность на макроуровне, мы бы заметили другие эффекты. Химические реакции пошли бы иначе. Биологические процессы нарушились бы. Но ничего такого нет.

– Пока нет, – мрачно заметил кто-то.

Следующие два часа превратились в интеллектуальную битву. Гипотезы выдвигались, проверялись расчётами и отвергались. Изменение постоянной Планка – нет, это бы разрушило всю химию. Гравитационная волна от слияния чёрных дыр – нет, детекторы LIGO молчат. Солнечная супервспышка – нет, Солнце спокойно. Квантовая флуктуация вакуума – математика не сходится.

Дэвид слушал, записывал, анализировал. И с каждой отвергнутой гипотезой чувствовал растущее беспокойство. Они не просто не могли объяснить феномен – они не могли даже подобраться к правдоподобному объяснению.

В перерыве он вышел на балкон подышать. Дженнифер последовала за ним.

– Мы топчемся на месте, – сказала она, прислонившись к перилам.

– Потому что пытаемся объяснить в рамках известной физики то, что может быть за её пределами.

– Ты веришь в это? Что есть что-то за пределами?

Дэвид посмотрел на Бостон внизу. Город жил, дышал, функционировал. Но что-то неуловимо изменилось в его ритме.

– Десять лет назад я бы сказал «нет». Неделю назад – тоже. Сейчас я не знаю, во что верю, Джен.

Его телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Профессор Харрисон, мне нужно с вами встретиться. У меня информация о феномене. Конфиденциально. – Маркус Холл».

Дэвид нахмурился. Имя было знакомым, но он не мог вспомнить откуда.

– Кто такой Маркус Холл? – спросил он у Дженнифер.

Она задумалась.

– Холл Стой, это же тот самый Холл? Бывший физик-теоретик из Принстона? Который десять лет назад опубликовал безумную статью о «разрывах в континууме реальности» и его выгнали из академического сообщества?