- -
- 100%
- +
Глава 1. Пепел падает вверх.
На станции «Авалон-6» пепел всегда падал вверх.
Ян Кройц заметил это в первый же день, три года назад, когда его сюда сослали – красиво, с формулировкой «перевод по оперативной необходимости». Хлопья сгоревшего мусора тянулись к куполу нижнего яруса, туда, где за матовым стеклом висела Земля: мертвая, рябая от ядерных кратеров, затянутая пепельной пеленой Долгой Зимы. Смотреть на нее было неприятно, как на чужой труп, о котором всем всё известно, но никто не решается первым заговорить.
Сектор «Ржавчина» начинался сразу за третьим гравитационным барьером и заканчивался нигде – он просто продолжался, расползался по переборкам и техническим уровням, как плесень по стеклу скафандра. Ян шел по узкому переулку между двумя рядами кустарных мастерских, где торговали всем подряд: старыми имплантами с чужой памятью внутри, поддельными кислородными картами, синтетической плотью для тех, кому уже нечего терять. Над головой мигала реклама – нет, скорее огрызок рекламы, половина букв не горела – «ПРОДАЮ Т ЛО ДЕШЕВ ». Тело. Продаю тело. Дёшево. Ян читал это объявление уже два месяца и всё никак не мог привыкнуть.
Вызов пришел в 03:40 по бортовому времени.
Диспетчер станционной полиции – точнее, то, что от нее осталось после последнего сокращения финансирования – голосом уставшего человека сообщил координаты и добавил: «Там что-то странное, Кройц. Ты лучше сам посмотри». Это означало, что стандартный протокол уже не работает. Это означало – ему это дали понять давно, но он до сих пор каждый раз чувствовал тихое раздражение, – что случилось нечто, чего полиция касаться не хочет.
Девушка лежала в самом конце переулка, у слепой переборки со следами сварки.
Ян остановился в двух метрах. Не торопился. Сначала – воздух. Сначала – тишина. Опытный человек никогда не бежит к трупу, потому что труп уже никуда не денется, а вот тот, кто его создал, – вполне может оказаться рядом.
Переулок был пуст. Над переборкой медленно поднимался пар из порванной теплосети. Где-то далеко, глубоко в жилых секторах, ребенок плакал и никак не мог остановиться.
Он подошел.
Девушке было лет двадцать, может – двадцать два. Не больше. Худая, с коротко остриженными волосами пепельного цвета – точь-в-точь как тот мусор за куполом. Одета в стандартный термокостюм второго уровня, без опознавательных знаков, но качество ткани было заметно выше того, что носят в «Ржавчине». Лицо – спокойное. Почти. Именно это «почти» и зацепило.
Ян активировал нейроимплант – три коротких нажатия на сосцевидный отросток за левым ухом. За сетчаткой послушно развернулась диагностическая матрица.
*Идентификация: неизвестна. Биометрия: заблокирована. Имплантный статус: критический. Причина смерти: каскадная синаптическая перегрузка, зона поражения – кора больших полушарий, лимбическая система, гиппокамп.*.
Он знал, что это значит. Видел раньше – один раз, на допросе в подвалах корпоративного блока «Оникс», куда его занесло в рамках дела о торговле детьми. Тогда следователи «Оникса» вскрывали информацию из головы живого человека. Не хирургически. Без анестезии. Просто гнали ток по синаптическим цепям, пока нужные данные не поплывут через нейроинтерфейс сами.
Разница между тем человеком и этой девушкой была одна: тот выжил. Правда, разговаривать после этого уже не мог.
Ян опустился на колено. На шее, у самого затылка, виднелась татуировка или клеймо – тусклый штрих-код синего цвета. Он поднес визор ближе и позволил имплантному сканеру поработать.
*Классификация: Колониальный флот ООН. Серия «Навигатор». Реестровый номер: CNF-0714. Статус: засекречен / не существует.*.
Ян медленно выдохнул через нос.
Флот ООН не существовал. Официально – триста лет, с момента Последней Войны, когда три колониальных дредноута так и не ушли в прыжок, потому что война закончила всё раньше, чем они успели прогреть гипердвигатели. Это был один из тех исторических фактов, которые все знают и никто не проверяет. Как и то, что Земля когда-нибудь восстановится. Как и то, что «Авалон-6» – временное пристанище, а не постоянный гроб на орбите.
Он хотел встать, но сначала сделал то, чего делать не следовало.
Из-под манжета термокуртки он вытянул личный дата-кабель – тонкий, с золотистым штекером, прикрытый защитным колпачком. Пальцы нашли шейный порт девушки на ощупь. Порт был поврежден, но не до конца. Ян поколебался ровно секунду.
Потом подключился.
Реальность не мигнула – она просто ненадолго исчезла. Вместо переулка, вместо пара и неоновой гнили сектора «Ржавчина» перед ним развернулась темнота, и в ней – свет. Не тот холодный свет, который он привык видеть в цифровых пространствах, не стерильные интерфейсы корпоративных баз данных. Что-то теплое. Что-то почти живое.
Карта.
Звездная карта, нанесенная не на носитель, а, казалось, прямо на пространство – как будто кто-то расчертил небо изнутри. Координаты в шести плоскостях. Маршрут, проложенный через четыре мертвые системы, сквозь поле обломков на краю гелиосферы, к точке, которая пульсировала тихим зеленым огнем.
Рядом с точкой стояла метка. Три символа: «E-D-N».
Эдем.
Ян отключился рывком – его едва не вырвало от резкого перехода. Несколько секунд он просидел, упершись рукой в холодный металл настила, слушая, как в голове гудит и медленно остывает перегретый имплант. Нейроинтерфейс мигал предупреждением: *нелицензированный прямой доступ к закрытому органическому носителю. Возможен штраф. Возможна уголовная ответственность*.
– Спасибо, – буркнул он в никуда. – Буду иметь в виду.
Металлический скрежет за спиной.
Ян не думал. Тело сработало раньше – боевые рефлексы, вшитые шесть лет назад в армейском центре Марсианского корпуса, никуда не делись, просто залегли поглубже. Он ушел вправо, перекатился, выхватил плазменный револьвер. Луч лазерного прицела чиркнул по воздуху в сантиметре от уха и оплавил переборку – та задымилась, роняя капли расплавленного титана.
Из тени вентиляционной шахты вышел человек в термокамуфляже, который почти гасил тепловой след, но не совсем – Ян видел его контуры, чуть более горячие, чем окружающий металл.
– Ты лезешь не в свой сектор, Ищейка.
Синтезированный голос. Хороший вокодер, без дешевых артефактов. Корпоративный.
– У меня вызов от диспетчера, – спокойно ответил Ян, держа оружие двумя руками. – Это мой сектор по определению.
– Больше нет.
Из-за его спины вышли еще трое. Промышленные плазменные резаки – инструмент для вскрытия корабельной обшивки – гудели на разогреве. Так не делают, когда собираются напугать. Так делают, когда собираются не оставить следов.
Ян успел оценить диспозицию за полторы секунды. Четверо. Один раненный – нет, просто прикрывающий тыл. Угол между третьим и четвертым – около сорока градусов, слепая зона. Настил под ногами – решетчатый, магнитный захват не сработает. Стена слева – вертикальная, пятиметровая, с выступами вентиляционных коробов на высоте двух метров.
Он выстрелил дважды, целясь чуть левее первой фигуры – не в нее, а мимо. Первый рефлекторно дернулся вправо, на долю секунды перекрыв сектор обстрела второму. Ян уже летел к стене, активировав магнитные захваты на ботинках одним касанием большого пальца.
Два шага по вертикали. Прыжок.
Он рухнул на первого всем весом – восемьдесят килограммов плюс бронированный экзоскелет на торсе – и почувствовал, как что-то хрустнуло под бронеколенником. Противник сложился без звука. Подхватив выпавший резак, Ян развернулся на месте и без раздумий срезал правую руку второму нападавшему – ту, что держала оружие.
Третий выстрелил. Промахнулся. Стимуляторы в крови делали движения быстрее, чем думал мозг – иногда Ян не мог потом вспомнить, как именно он двигался в бою. Просто: вот он здесь, вот он уже там, и четвертый противник смотрит в потолок с аккуратной выжженной точкой на груди.
Тишина вернулась. Только капает что-то в теплосети. Только ребенок всё плачет, далеко.
Ян постоял несколько секунд, держа резак на весу. Потом опустил. Подошел к первому из лежащих – тот, которого он прижал к настилу, был без сознания, но живой. Термокамуфляж совсем отказал от удара, и теперь было хорошо видно броню: углеродный композит с тиснением логотипа.
«Стеллар Дайнемикс».
Ян знал эту компанию. Все знали «Стеллар Дайнемикс». Они контролировали единственные рабочие врата на краю гелиосферы – те самые, через которые теоретически можно было уйти в прыжок. Теоретически – потому что никто и никогда этого не делал. Врата охранялись тяжелее, чем кислородные резервы верхних колец.
Он снова посмотрел на девушку.
*Серия «Навигатор».*.
Живой навигационный носитель. Не человек – или не только человек. Кто-то создал ее как живую карту к месту, которое не существует. А потом отправил умирать в «Ржавчину» после того, как выжег из нее всё, что мог.
Но не всё.
Ян прижал ладонь к голове, чувствуя гул импланта. Данные лежали внутри – зеленая пульсирующая точка на краю звездной карты. Теперь они были в нём. Теперь он и был навигатором.
Палубы под ногами мелко задрожали – глубокая, нутряная дрожь, какая бывает только от стыковки тяжелого крейсера. Ян посмотрел вверх, на гравидетектор в углу переулка: зеленый огонь сменился желтым.
Корпоративный борт. Входит в доки четвертого кольца.
Он убрал оружие, поднял воротник куртки и пошел в глубину «Ржавчины», туда, где начинались технические шахты. Бежать было еще рано. Бежать – значит привлечь внимание. А внимания сейчас быть не должно.
Но времени тоже почти не было.
Земля висела за куполом, равнодушная и серая, и пепел над ней падал вверх – туда, где начинается всё остальное.
Глава 2. Крысиные тропы.
Технические шахты «Авалона-6» не были нанесены ни на одну официальную схему станции.
Это не значило, что их не существовало. Это значило лишь то, что администрация верхних колец предпочитала не думать о том, как именно теплоноситель добирается от реакторного блока до их подогреваемых полов. Не думать о трубах диаметром в метр, по которым ползают люди – те, кому больше негде ползать. Не думать о целой параллельной топографии, выросшей в утробе станции за три сотни лет, как корни дерева в трещинах асфальта.
Ян знал эту топографию наизусть. Не потому что был особенно умным или дотошным. Просто три года в «Ржавчине» либо убивают, либо учат. А он ещё не умер.
Люк в торце переулка был заварен – старательно, с двух сторон. Ян потратил на него ровно восемь секунд: плазменный резак, прихваченный с тела наёмника, работал тихо и точно. Не то что армейские – те ревели, как пьяный инженер в выходной. Корпоративный инструмент, что ни говори.
Он протиснулся в шахту, задраил люк за собой и несколько секунд просто лежал на спине в темноте, слушая, как гудят трубы.
Горячо. Пахнет машинным маслом, чем-то кисловатым и совсем чуть-чуть – живым. Где-то здесь обитали целые семьи. Он сам однажды выводил отсюда девочку лет семи, потерявшуюся после облавы на нелегалов. Девочка была спокойная, только глаза – как у человека, который давно уже ничему не удивляется.
Имплант снова дал о себе знать.
Не болью – скорее давлением, как будто кто-то изнутри медленно надавливал большим пальцем на глазное яблоко. Ян сжал зубы и активировал диагностику. Строки ответили быстро, слишком быстро – значит, система нервничала: *температура процессорного узла: 71°C. Рекомендуется перезагрузка. Рекомендуется охлаждение. Рекомендуется немедленно прекратить активное использование.*.
– Рекомендуется, – повторил он тихо.
Имплант не любил прямых подключений к органическим носителям. Это была не его работа – он был сделан для тактической разведки, анализа поля боя, обработки визуальных данных в режиме реального времени. Марсианский армейский стандарт, серия М-7, выпуск двенадцатилетней давности. С тех пор прошивки не обновлялись – в «Ржавчине» лицензированное обслуживание стоило как три месяца аренды кислорода.
То, что он сделал с девушкой – прямое подключение к умирающему нейроносителю – было примерно как пустить через бытовую розетку промышленный разряд. Формально работает. Практически – жди последствий.
Последствия не заставили себя ждать.
Когда Ян пополз вперёд по шахте – локти, колени, голова чуть опущена, дыхание ровное, движения тихие – перед глазами начала плыть картинка. Не сильно. Едва заметно. Как будто реальность слегка потеряла резкость по краям. Он видел шахту, видел трубы, видел впереди слабый синеватый свет от ориентировочного маяка – и одновременно, поверх всего этого, фрагментами, проступала звёздная карта. Зелёная пульсирующая точка. Линии маршрута. Что-то похожее на цифры – не те, что он привык читать, не десятичные и не шестнадцатеричные, а что-то старше.
– Ляг и не двигайся, – сказала бы ему любой риппердок. Ян пополз быстрее.
За спиной, сквозь металл переборок, донёсся звук: тяжёлые шаги, много, синхронно. Корпоративная пехота не умеет ходить тихо – не потому что плохо обучена, а потому что незачем. Они привыкли, что все разбегаются сами.
Разветвление. Ян остановился на три секунды. Левый рукав – в сторону реакторного блока, горячо, опасно, зато никто в здравом уме туда не полезет. Правый – к жилым уровням среднего яруса, там людно, там можно раствориться. Прямо – вниз, к самому брюху станции, к старым доковым механизмам, которые не работали лет сто, зато пространство там было огромным, почти как ангар.
Он выбрал правый. Потом передумал и выбрал левый.
Не потому что это было умно. Просто они точно не ждут его там.
Жара в реакторном рукаве была живой – она не просто грела, она давила, лезла под воротник, щипала кожу. Ян снял куртку и намотал её на голову. Термокостюм держал до шестидесяти градусов, после – просто медленнее умирать. Здесь было, на глаз, около пятидесяти пяти. Терпимо.
Имплант снова кольнул – острее, злее.
На этот раз картинка перед глазами не просто поплыла, а ненадолго пропала совсем. Ян врезался плечом в горячую трубу, зашипел сквозь зубы и несколько секунд сидел, прислонившись к стенке, пока зрение не вернулось. В ушах звенело. Сигнал импланта мигал теперь красным: *74°C. Критическая зона.*.
– Знаю, – сказал он трубам.
Трубы не ответили. Зато ответил кто-то другой.
– Заблудился, служивый?
Голос был детский – или почти детский, с той хрипотцой, которую дают годы жизни в прокуренном воздухе нижних ярусов. Ян поднял голову. В нише между двумя трубами охладителя сидел мальчишка – лет четырнадцать, не больше, в прожжённой рабочей робе, с налобным фонарём, от которого осталась одна лента-держатель и огрызок светодиода.
– Нет, – сказал Ян. – Иди отсюда.
– Сам иди. – Мальчишка не двинулся с места. – Ты в реакторный рукав полез. Через двести метров – решётка, дальше не пройдёшь. А они уже в шахтах, я слышал. Много.
Ян смотрел на него несколько секунд. У мальчишки была одна татуировка на запястье – восьмиконечная звезда, знак шахтных кланов, тех, кто рождается и умирает в утробе «Авалона», никогда не видя ни верхних колец, ни звёзд.
– Есть обход?
– Может, есть.
– Что хочешь?
Мальчишка посмотрел на плазменный резак на поясе Яна.
– Не дам, – сказал тот сразу.
– Тогда кислородную карту. На двое суток.
Ян достал карточку – единственную запасную, которую он всегда носил в левом нагрудном кармане. Потянул к себе. Потом отдал.
Мальчишка соскользнул из ниши беззвучно, как ртуть, и двинулся вперёд – не ползком, а согнувшись, быстрым уверенным шагом человека, который в этих трубах провёл больше времени, чем в любом другом месте. Ян шёл следом, стараясь не думать о том, что имплант сейчас работает на пределе и любое резкое движение может спровоцировать принудительную перезагрузку прямо посреди шахты.
Принудительная перезагрузка – это пятнадцать секунд полной слепоты и дезориентации. Пятнадцать секунд – это очень много, когда за тобой идут люди с резаками.
– Как тебя зовут? – спросил он, больше чтобы занять мозг.
– Рыжий.
– Ты не рыжий.
– Знаю. – Пауза. – Папа был рыжий.
Больше Ян не спрашивал.
Обход занял минут десять. Несколько раз мальчишка останавливался, прикладывал ухо к трубе и слушал с таким сосредоточенным лицом, как будто трубы говорили с ним на понятном только ему языке. Один раз резко свернул влево, в щель, которую Ян не заметил бы никогда. Один раз поднял руку – стоп – и они оба замерли на две минуты, пока где-то рядом, за стенкой, кто-то тяжело прошагал и затих.
Выход открылся в самом неожиданном месте: в подсобке кустарной прачечной на третьем жилом ярусе. Сквозь решётку вентиляции лился серый свет и доносился запах синтетического мыла и горячей воды.
Мальчишка поднял люк и жестом предложил: давай.
Ян выбрался, оправил термокостюм. Оглянулся. Рыжий смотрел на него из темноты шахты – только лицо в щели, спокойное, без ожидания благодарности.
– Они убили кого-то в «Ржавчине», – сказал Ян тихо. – Молодую. Ты там ничего не видел?
Мальчишка помолчал.
– Видел, как её привели. Часа два назад, может, три. Двое вели, она шла сама. Думал, покупатели. – Он пожал плечами. – Они все так ходят поначалу.
– Ты видел, как они выглядели?
– Как вы все выглядите. – И без злобы, без ударения: – В броне. С деньгами.
Люк опустился. Мальчишка исчез в темноте, и трубы поглотили звук его шагов за несколько секунд. Ян постоял, глядя на закрытый люк.
Потом имплант дал первое настоящее предупреждение – не строчку текста, а физическое: резкая боль за левым ухом, как удар тупым предметом, и мгновенная вспышка перед глазами. Зелёная точка на звёздной карте снова проступила сквозь реальность – яркая, настойчивая, почти живая.
Ян прислонился к стене прачечной и медленно досчитал до десяти.
*73°C. Рекомендуется немедленная разгрузка процессорного узла.*.
Ему нужен был риппердок. Не тот, что ставит дешёвые тактильные усилители для мелких карманников и берёт оплату натурой. Нужен был настоящий – с оборудованием, с руками, с пониманием того, что армейский имплант серии М-7 – это не бытовая техника.
Такой человек на «Авалоне» был один.
Ян не любил к нему ходить. Не потому что тот был плохим специалистом. Как раз наоборот. Мастера своего дела всегда знают себе цену, а цена у Горана Пела была непредсказуемой и никогда не выражалась в кредитах.
Но выбора не оставалось.
За окном прачечной – узким, с мутным стеклом, выходящим в общий коридор – медленно проплыли двое в форме станционной полиции. Шли не торопясь, поглядывали по сторонам. Ян отступил от стекла. Полиция сейчас – это не его союзники. Если «Стеллар Дайнемикс» купила нужных людей в диспетчерской, то и в полиции тоже наверняка есть свои.
Вопрос в том, сколько их. И насколько быстро они поняли, что он взял данные из девушки.
Ян осторожно выглянул в коридор. Пусто. Где-то на кухне за стеной женщина ругалась с кем-то по-тихому, на смеси русского и корейского – тот особый диалект, который вырос в нижних ярусах сам по себе, без чьей-либо помощи.
Он вышел в коридор, поднял воротник, засунул руки в карманы – не чтобы спрятать оружие, а просто чтобы не выглядеть человеком, который только что полчаса полз по раскалённым шахтам. Хотя по запаху, наверное, уже было понятно.
До Горана Пела было четыре уровня вверх и два сектора в сторону.
Ян шёл ровно, не торопясь, глядя перед собой. Снаружи – спокойствие. Внутри имплант продолжал отсчитывать температуру, и зелёная точка на несуществующей карте продолжала пульсировать, не спрашивая разрешения.
*EDN.* Эдем.
Он всегда считал, что люди, верящие в рай, просто ещё не навидались достаточно ада. Но сейчас, с чужой памятью внутри и корпоративными псами на хвосте, эта зелёная точка казалась самой настоящей вещью во всей этой станции – настоящее, чем кислород, настоящее, чем кредиты, настоящее, чем Земля за мутным куполом.
Глава 3. Риппердок.
Горан Пел не вешал вывески.
Не потому что боялся – он, судя по всему, вообще ничего не боялся, что само по себе должно было настораживать. Просто вывески привлекают внимание, а внимание привлекает клиентов, а клиентов у Горана и без того было ровно столько, сколько он мог переварить. Его находили те, кому надо было найти. Остальные шли к другим риппердокам – к тем, что работали в открытую, брали оплату чистыми кредитами и не задавали вопросов ровно до того момента, пока вопросы не начинали стоить дороже молчания.
Дверь в его мастерскую была обычной – серая, без замка, с едва заметной царапиной в виде угла на уровне пояса. Царапина означала: открыто. Ян знал об этом три года, но пользовался знанием второй раз в жизни.
Первый раз – когда достал пулю из плеча и не хотел объяснений в медблоке.
Сейчас всё было сложнее.
Он толкнул дверь и вошёл в длинную, тускло освещённую комнату, которая пахла спиртом, озоном и ещё чем-то неопределённым – не неприятным, скорее химическим, как в лаборатории, где давно не открывали окон. Вдоль правой стены стояли стеллажи с оборудованием: аккуратно, без хаоса, каждый инструмент на своём месте и лицом к зрителю. Слева – операционное кресло с подлокотниками, оснащёнными магнитными фиксаторами. Над ним – хирургический манипулятор на четырёх шарнирных руках, сейчас сложенный и неподвижный, похожий на дремлющего паука.
За дальним столом сидел сам Горан.
Он был занят: паял что-то мелкое под увеличительной линзой, прикреплённой к оголовью. Когда Ян вошёл, не поднял головы. Сказал:
– Я слышал шаги ещё на лестнице. Ты тяжелее, чем в прошлый раз.
– Броня, – сказал Ян.
– Экзоскелет?
– Торс.
Горан кивнул и только тогда поднял голову. Ему было за пятьдесят – точнее сказать было трудно, потому что он явно сам себе что-то поправлял в плане возраста, но без фанатизма: лицо немолодое, с глубокими складками у рта, зато глаза – ясные, почти пугающе ясные, с тонкими сосудистыми имплантами по краю радужки, которые делали взгляд чуть более пристальным, чем это бывает у обычных людей.
– Сядь, – сказал он. – Ты зажимаешь левое плечо. Либо ушиб, либо задело.
– Труба в шахте.
– Ясно.
Горан отложил паяльник и снял линзу. Встал – двигался он неторопливо, с той спокойной точностью, которая бывает у людей, проведших много лет за тонкой работой. Подошёл к стеллажу, взял небольшой сканер, похожий на толстую авторучку.
– Что с имплантом?
Ян опустился в кресло – магнитные фиксаторы тихо щёлкнули, обхватив запястья, но несильно, скорее обозначая, чем удерживая.
– Прямое подключение к органическому носителю. Предсмертному.
Горан остановился. Посмотрел на Яна поверх сканера. Долго – секунды три, что для него было много.
– Добровольно?
– Необходимость.
– Что успел взять?
– Навигационные данные. Карта. Координаты.
Молчание. Горан подошёл, провёл сканером вдоль левой стороны черепа, не касаясь кожи. Прибор тихо пикнул несколько раз – неровно, что не понравилось Яну.
– Семьдесят шесть градусов, – сказал Горан. – Ты прополз по реакторному рукаву?
– Часть пути.
– Умница. – Без сарказма, просто констатация. – Имплант держит, но граница уже пройдена. Тебе сейчас нельзя активировать боевые протоколы – риск термической блокировки процессорного узла. Слышишь, что я говорю?
– Слышу.
– Это значит: не лезь в драку ближайшие часа три.
– Постараюсь, – сказал Ян.
Горан посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на людей, которые говорят «постараюсь», уже зная, что не смогут.
– Ложись. Голову набок, левой стороной вверх.
Ян лёг. Кресло мягко подстроилось под вес – старое, но хорошее. Горан переключил манипулятор, тот развернул руки и завис над головой детектива. Из одной руки выдвинулся тонкий охлаждающий зонд – не хирургический, не в кожу, просто к поверхности черепа, над имплантом.
Холод пришёл сразу – острый, почти болезненный, потом выровнялся в тупое приятное онемение. Ян почувствовал, как давление за левым ухом начинает отступать.
– Следящие маяки, – сказал Горан, не оборачиваясь, работая с консолью. – Ты в курсе, что у тебя в импланте три пассивных маяка корпоративного происхождения?
– Сколько?
– Три. Один старый – армейский, стандартный, его ты знаешь. Два свежих. Вживлены, судя по временной метке, в течение последних двух часов. – Горан помолчал. – Интересно, когда именно.
Ян думал. Два часа назад он был в «Ржавчине». Подключался к девушке. Наёмники – первый контакт. Нет. Не в момент контакта. Раньше. Вызов от диспетчера.
– Диспетчер, – сказал он.
– Вероятно. Достаточно было кратковременного цифрового контакта – через сеть, через голосовой канал. Они закинули маяк пассивно, пока ты принимал вызов. Хорошая работа. – Последнее звучало как настоящая профессиональная оценка. – Ты сейчас как рождественская ёлка – светишь на всех корпоративных частотах.