Лот 404

Глава 1. «Лот 404».

Меня продавали вечером – как всегда продают то, что залежалось.

Ещё утром я был «лот 117» – симпатичный номер, без претензий, почти везучий. Но до обеда дважды переносили расписание, потом вышла из строя система голосования, потом какой‑то бенгальский котик с третьего ряда не то зашипел, не то чихнул прямо в лицо предыдущему покупателю, и всё пошло наперекос. К тому моменту, когда диктор наконец объявил моё имя, я успел промёрзнуть под кондиционером, передумать обо всём на свете и даже немного поспать сидя.

«Лот 404» – сказал диктор. Я дёрнул ухом. Четыреста четыре. В старой системе это означало «не найдено». Смешно, если умеешь смеяться в нужный момент. Я умею. Но не здесь.

Здесь – «Casa de Humanos», главный торговый павильон Нео-Барселоны, центральный, тот самый, что стоит у подножия Саграда Фамилия, перестроенной под гигантскую когтеточку из красного камня. Снаружи павильон выглядит безобидно: стекло, мягкий свет, пальмы в кадках. Внутри пахнет дезинфектором, кормом класса «люкс» и чем‑то сладковатым – это распыляют в воздух специально, чтобы коты не нервничали. На людей эта смесь действует иначе: хочется зевать и никуда не торопиться. Хочется быть удобным.

Я стою за стеклом. Платформа мягкая, тёплая, немного пружинит под ногами – как батут, только маленький и с подсветкой. На шее – голубой ошейник «городской, ручной», зелёная лампочка. Над головой – экран, где по кругу идут мои фото: я подаю поднос с едой, я сплю, я смотрю в закат. Всё это снято в один день, ещё на карантинной базе, в комнате без окон. Закат нарисован. Кот на фото не мой. Но покупателям нравится история, а не правда.

Диктор объявляет:

– Экземпляр класса «домашний универсальный», двадцать четыре года, мужской. Привит, приучен к лотку, тактилен, эмоционально устойчив. Читать не умеет.

Последнее – ложь. Я умею читать на трёх языках. Но в системе написано иначе, потому что я сам попросил написать иначе ещё на первичной регистрации. Пять лет назад. Мне было девятнадцать, и я уже тогда понимал: быть умным здесь – это как ходить по городу с горящим факелом. Рано или поздно найдётся кто‑то, кому нужен огонь, и не факт, что ему понравится, что факел думает сам по себе.

Первые ряды – коты среднего класса. Шотландские вислоухие с модными ошейниками, пара мейн-кунов в деловых жилетках, какой‑то тощий абиссинец, который всё время смотрел в телефон и явно пришёл сюда по ошибке. Они разглядывают меня лениво, как смотрят на товар в витрине магазина, когда вроде бы ничего не ищут, но вдруг что‑то зацепит.

Я улыбаюсь. Спокойно, ровно, без зубов – зубы здесь считаются агрессией. Держу руки на виду, пальцы чуть разведены: «не опасен, не скрываю». Это называется «открытая поза», и её учат в обязательной программе подготовки. Двенадцать часов. Зачёт по итогам.

На меня смотрит молодая пара – серая кошка и рыжеватый британец. Они пришли вдвоём, что уже хороший знак: значит, хотят кого‑то в дом, а не на работу. Кошка что‑то мяукнула партнёру, тот кивнул. Я слышу – у меня хороший слух – что она говорит по‑каталански, высокое мяуканье с барселонским акцентом: «симпатичный, спокойный, молодой ещё». Британец соглашается. Я думаю: вот оно. Тихая квартира, мягкий диван, работа по дому, ничего сложного. Иногда это лучшее, на что стоит рассчитывать.

Торги начинаются.

Диктор называет стартовую цену. Пара тянет голосовалку – маленький пульт в форме лапки. Я слежу за ними краем глаза, не поворачивая головы: так нельзя, это «демонстрация интереса к торгам», за это снижают категорию.

Потом – с четвёртого ряда – поднимается другая лапа.

Я её сразу заметил, но старался не думать о ней раньше времени. Большая, тёмно-серая, с выщербленным когтем на указательном пальце. Принадлежала коту, которого здесь знали все: он сидел в дальнем ряду, в тени, где кондиционер уже не доставал и пахло старой шерстью и чем‑то вроде холодного табака. Мейн-кун. Огромный, как небольшой пуф. Морда вся в шрамах – один шёл через левый глаз наискосок, второй рассекал губу. Звали его Дон Базилио, и это было не прозвище. Это было официальное имя, внесённое в реестр Совета Девяти Жизней, органа управления, о котором в школах для людей говорили вскользь и всегда с понижением голоса.

Серая кошка с британцем переглянулись. Британец опустил пульт.

Умные.

Базилио поднял лапу ещё раз – просто чтобы убедиться, что все видели. Это был не торг. Это было сообщение: «уже куплено, расходитесь». Диктор сделал вид, что ждёт других ставок. Никто не шелохнулся. Тишина в зале стала такой плотной, что я слышал, как гудит собственный ошейник.

– Продано, – сказал диктор. И в его голосе не было ровно ничего.

Стекло платформы поднялось. Вошёл помощник – маленький кот-клерк в жилете с логотипом павильона, протянул мне поводок. Я дал надеть его на ошейник и не дёрнулся, хотя пальцы на секунду сжались.

Базилио не встал. Он ждал, пока меня подведут к нему, как ждут, пока принесут заказанное блюдо. Я шёл сквозь расступающийся зал и думал только об одном: он купил меня не потому что ему нужен кто‑то «тактилен и эмоционально устойчив». Таких здесь три сотни в день. Он купил меня по другой причине.

Я просто ещё не знал, по какой.

Базилио посмотрел на меня снизу вверх – неспешно, как смотрят на карту незнакомого города. Жёлтые глаза, один с бельмом от старого шрама. Он что‑то сказал по‑кошачьи, тихо, почти под нос.

Я понял каждое слово.

И именно поэтому – не шевельнул ни единым мускулом.

Он сказал: «Посмотрим, насколько хорошо ты умеешь притворяться».

Клерк уже тянул меня к выходу. За спиной снова заработал диктор – следующий лот, следующая цена, следующая жизнь. Барселона за стеклянными дверями светилась тысячами огней. Внизу, по нижнему ярусу, шли люди – привычно, тихо, по своим делам. Наверху, по подвесным переходам, скользили коты.

Всё было на своих местах.

Кроме меня.

Глава 2. «Запах мяты и бетона».

Машина была хорошей. Это я понял сразу – по тому, как она не пахла.

Дешёвые транспортники для людей всегда воняют: дезинфектором, чужим потом, иногда чем-то кислым, что въелось в обивку ещё при прошлом владельце. Здесь был только нейтральный воздух, чуть прохладный, с едва уловимым запахом мяты. Сиденья – широкие, без сетки-делителя посередине. Окно – настоящее, не заклеенное матовой плёнкой. Я смотрел в него всю дорогу и делал вид, что мне просто интересно. На самом деле я запоминал маршрут.

Базилио сидел напротив. Не рядом – напротив, на специальном возвышении, которое в народе называли «трон», а в официальных каталогах – «хозяйское место для комфортного надзора». Он не смотрел на меня. Смотрел в окно с другой стороны и время от времени касался лапой планшета. Скучал? Работал? Я не знал. Морда у него была такая, что по ней вообще ничего нельзя было прочитать – не то что у обычных котов, которые злятся или довольны всей физиономией целиком. Базилио умел быть просто никаким.

Клерк из павильона остался позади. Водил машину автопилот. Кроме нас двоих – никого.

За окном шла Барселона.

Я видел её много раз – в учебных фильмах, на картинках в разрешённых книгах, один раз вживую, когда нас вывозили на «ознакомительную прогулку» с карантинной базы. Но тогда мы ехали по нижнему ярусу, и я видел только бетонные столбы, чужие ноги и серое небо в просветах между переходами. Сейчас машина шла по среднему уровню, и город открывался иначе.

Над головой – провисшие мосты-переходы, широкие, с мягкими бортами и сетчатыми крышами. Коты шли по ним сотнями: деловые, неторопливые, каждый сам по себе. Иногда двое останавливались, что-то обсуждали. Иногда кто-то прыгал с перехода на балкон, нырял в окно, исчезал. Жизнь там, наверху, текла легко и без видимого усилия. Жизнь, в которой гравитация – не проблема, а опция.

Внизу – люди.

По нижнему ярусу они шли плотно, деловито, без лишних жестов. Рабочие, курьеры, обслуга. У каждого на шее ошейник – у кого зелёный, у кого жёлтый, у одного мелькнул красный, что означало «временно без хозяина» и почти наверняка какую-то неприятность. Красный носить не хотел никто. Красный – это очередь на переоформление, штрафной блок в документах и три месяца в транзитном лагере на Монтжуике, который в народе звали «Котелком».

Я смотрел на них и думал: любой из них мог оказаться мной год назад. Или я – любым из них. Разница между нами была только в том, что кто-то купил меня первым, а не они.

Потом нижний ярус кончился.

Машина пошла на подъём, вышла на эстакаду, и под нами разверзся город весь – от старого порта до горы Тибидабо, которая тоже была перестроена: на вершине стоял огромный кошачий силуэт из белого камня, подсвеченный ночью снизу, и смотрел на Средиземное море со спокойствием вещи, которая никуда не торопится, потому что уже везде.

«Вершины» начинались за туннелем.

Здесь всё было другим. Дороги – широкие, без трещин. Деревья – настоящие, не в кадках, вросшие в землю. Дома – высокие, с балконами, с зеленью на каждом этаже. И тишина. Не та глухая тишина нижних ярусов, где люди давно привыкли не шуметь, а настоящая, живая: птицы, ветер, где-то далеко фонтан.

Внизу здесь тоже ходили люди – но меньше, и иначе. Медленнее. Лучше одетые. С ошейниками из кожи, не из пластика.

Базилио убрал планшет. Встал, потянулся – весь, от носа до хвоста, с той ленивой точностью, которая есть только у очень больших котов – и не сказал ни слова. Машина остановилась сама.

Дом снаружи выглядел скромно. Для «Вершин» – неприлично скромно. Никакого мрамора, никаких золотых кошачьих морд над воротами. Просто высокое серое здание, чистое, без украшений. Только на крыше – антенны и что-то похожее на обзорную площадку, огороженную низким бортом. Я потом понял, что это не площадка. Это охотничий бордюр – чтобы было откуда смотреть вниз.

Лифт шёл долго. Базилио молчал. Я тоже молчал. У меня уже тогда было ощущение, что в этом доме молчание – не неловкость, а правило.

Пентхаус открылся сразу весь.

Огромный, но странно пустой. Потолки – высокие, под три с половиной метра, вдоль стен – горизонтальные полки на разных уровнях, верёвочные мосты, когтеточки из тёмного дерева. Всё для одного. Никаких парных вещей, никаких следов другой жизни. Мебель для людей – минимальная: топчан у стены, узкий стол, стул. Как будто кто-то добавил это всё в последний момент, из необходимости, а не из желания.

На кухонном столе стоял один поднос. Одна миска. Одна кружка.

Базилио прошёл сквозь комнату, запрыгнул на высокую полку у дальней стены и лёг. Свернулся. Прикрыл глаза.

И вдруг – заговорил.

Не вслух. Через ошейник.

Я почувствовал это как щелчок за левым ухом – короткий, почти неощутимый. Потом в голове возникли слова. Не голос, не звук – именно слова, как будто кто-то напечатал их прямо в сознании.

*«Три правила. Первое: не смотреть мне в глаза дольше двух секунд. Второе: не входить в левое крыло без разрешения. Третье: если в доме что-то произойдёт, ты ничего не видел».*.

Я кивнул. Медленно, как учили: «понимание без инициативы».

*«Хорошо»*, – сказали слова в голове. И всё.

Связь отключилась с тем же щелчком.

Я огляделся.

Никого. Ни другой прислуги, ни охраны, ни второго кота. Только автоматический уборщик – маленький диск на колёсиках – деловито ехал вдоль плинтуса, не обращая на меня никакого внимания. Я проследил за ним взглядом. Потом – за вторым, который выполз из-под дивана. Потом за третьим, у окна.

Роботы. Только роботы.

В таких домах всегда держат людей-слуг. Это правило, почти закон – не писаный, но соблюдаемый строже любого официального: кот категории «элита» держит не меньше трёх человек. Это вопрос статуса. Это как размер ошейника или марка машины.

Базилио держал нулей и меня.

Почему?

Я подошёл к топчану, сел. Снял обувь, как полагается в доме с мягкими полами. Посмотрел на поднос: там была еда, тёплая, хорошая – лучше, чем на базе. Кто-то приготовил её заранее. Кто? Роботы не готовят. Значит, либо сам Базилио, либо кто-то был здесь до меня.

До меня.

Я встал. Тихо. Прошёл по комнате, делая вид, что просто осматриваюсь – новое место, нормальное любопытство, ничего подозрительного. Дошёл до левого крыла – там была закрытая дверь, обычная, без замка на виду, но с маленьким датчиком вверху. Я не прикоснулся.

Прислушался.

Из-за двери – ничего. Тишина. Потом – не тишина. Что-то очень тихое, на самом краю слышимости. Дыхание? Нет. Скорее – движение. Очень медленное, как будто кто-то поворачивался с боку на бок.

Я отошёл. Вернулся на топчан. Взял кружку.

Базилио не шевелился на своей полке. Глаза закрыты. Хвост слабо двигался – раз в несколько секунд, как маятник. Спал или думал – непонятно. Может, и то и другое.

Я смотрел на него ровно две секунды. Ни одной больше.

И только тогда, когда опустил взгляд в кружку, понял: мята. Вот откуда этот запах. В доме везде была мята – в воздухе, в еде, в ткани топчана. Тихий, ненавязчивый запах, который чуть затупляет мысли и делает человека мягким. Я знал об этом. Читал – в одной из книг, которые официально не существовали.

Знание – это хорошо. Но знание без действия – просто лишний груз.

Я поставил кружку обратно. Нетронутой.

За закрытой дверью левого крыла снова что-то едва слышно шевельнулось.

Глава 3. «Тест на рефлексы».

Утро началось с красной точки.

Она появилась на стене прямо перед моим лицом – маленькая, идеально круглая, ярко-алая. Я открыл глаза и увидел её сразу, потому что спал вполглаза всю ночь и к рассвету устал от собственной осторожности. Точка дрогнула. Поползла вверх по стене. Остановилась у потолка.

Я не шевельнулся.

Это был первый правильный ответ.

Базилио сидел на своей высокой полке в том же положении, что и вечером, – казалось, он вообще не двигался с ночи. В лапе держал маленький лазерный излучатель, такой крошечный, что он почти терялся в тёмно-серой шерсти. Жёлтые глаза смотрели на меня без выражения.

– Встань, – сказал ошейник.

Я встал. Медленно, как будто ещё не до конца проснулся. Потянулся – чуть, не слишком, ровно настолько, чтобы выглядеть естественно. Потом замер, опустил руки и стал ждать.

Точка снова двинулась. На этот раз – вниз, по стене, на пол, через всю комнату ко мне под ноги. Остановилась на ботинке.

Я посмотрел на неё. Потом поднял взгляд на Базилио – ровно на две секунды, не больше. Снова вниз.

– Возьми, – сказал ошейник.

Я медленно наклонился, протянул руку к полу. Точка ушла. Пальцы сжались над пустым местом. Я выпрямился, разжал кулак, показал пустую ладонь.

– Хорошо, – сказал ошейник. Без интонации. Как будто ставил галочку в списке.

Так прошло минут двадцать. Точка ползала, я за ней не гонялся. Базилио что-то менял в своих действиях – скорость, направление, паузы. Иногда точка застывала надолго, как приманка. Я стоял рядом с ней и не делал ничего. Это, кажется, было именно то, что нужно.

Потом тест изменился.

– Иди на кухню. Приготовь завтрак. Полка над плитой.

Я пошёл. Нашёл полку. Там стояли несколько контейнеров с едой и инструкция на каталанском, напечатанная мелким шрифтом. Я взял контейнер, повертел в руках, открыл. Понюхал. Отложил. Взял следующий.

– Что ты ищешь? – спросил ошейник.

– Не знаю, – ответил я. – Хочу понять, что правильно.

Это была чистая правда. Но звучала она как растерянность, а не как анализ, и это было важно.

Базилио помолчал секунду.

– Белый контейнер.

Я взял белый. Приготовил по инструкции, которую якобы читал по слогам, водя пальцем по строчкам. На самом деле прочитал за три секунды с первого взгляда. Подал на подносе. Поставил на нужную высоту – я уже успел измерить взглядом расстояние от полки до пола и прикинуть, что для Базилио удобнее.

Он ел медленно. Я стоял рядом, смотрел в сторону окна.

– Повернись.

Я повернулся.

Базилио смотрел на меня. Прямо. Долго – дольше, чем смотрят на что-то неинтересное, но и без той особой концентрации, с которой изучают опасное. Что-то среднее. Оценочное.

– Как тебя зовут?

– Лео, – сказал я.

– Это имя или метка?

Я помолчал ровно столько, сколько нужно неграмотному человеку, чтобы не понять разницы.

– Не знаю, – сказал я.

– Метка, – сказал Базилио. – Имя – это то, что дают сами. Тебе кто-нибудь давал имя?

Давали. Меня звали Энрике. Мама называла меня Эн. Это было давно, ещё до карантинной базы, ещё до того, как система перемолола нас обоих и выплюнула по разные стороны реестра. Я не знал, где она сейчас. Это была одна из вещей, о которых нельзя думать слишком долго, иначе лицо начинает делать то, что ему не положено.

– Нет, – сказал я.

Базилио кивнул. Продолжил есть.

Потом был второй тест. Настоящий.

– Левое крыло. Дверь открыта. Принеси папку с верхней полки.

Я замер на полшага.

Левое крыло. Дверь, рядом с которой я вчера стоял и слушал дыхание за стеной. Запретная зона. Второе правило.

– Ты сказал – не входить без разрешения, – произнёс я осторожно.

– Сейчас я разрешаю.

Я пошёл.

Датчик над дверью не сработал – она и правда была открыта, просто притворена. Я толкнул её плечом и вошёл.

Комната была узкой, длинной и тёмной. Вдоль одной стены – полки с папками и коробками. Вдоль другой – ничего, только голая стена с несколькими крюками, на которых висели пустые ошейники. Разные: голубые, серые, один чёрный, один с треснутым корпусом. Я насчитал семь штук и заставил себя отвести взгляд.

Верхняя полка. Папка – одна, серая, без подписи.

Я взял её и пошёл обратно.

Базилио смотрел, как я возвращаюсь. Я протянул папку. Он взял, но не открыл – положил рядом с собой и продолжал смотреть на меня.

– Что ты видел?

– Полки, – сказал я. – Коробки. Папка была одна.

– Больше ничего?

Семь ошейников. Семь человек до меня. Один из них – старик за соседней стеной, который дышал ночью через закрытую дверь. Один – с треснутым корпусом, что означало удар о твёрдую поверхность или просто очень долгую носку. Я ничего этого не сказал.

– Темно было, – сказал я. – Я не очень хорошо вижу в темноте.

Базилио наклонил голову – чуть-чуть, на пару градусов. У котов это жест, который люди обычно не замечают. Он означает: «интересно». Или: «ты лжёшь». Или и то и другое одновременно.

– Хорошо, – сказал ошейник.

Я выдохнул мысленно. Снаружи – ничего.

Потом был третий тест. Я его не ожидал, потому что он пришёл не от Базилио.

Около полудня в дверь пентхауса позвонили. Базилио не пошевелился.

– Открой. Скажи: хозяин занят.

Я открыл.

За дверью стоял кот – молодой, белый, с той нарочитой небрежностью в позе, которую дорого стоит изображать. Дорогой жилет, планшет в лапе, взгляд с ленивым превосходством. Из тех, кого в народе называют «пушистые клерки» – мелкие чиновники, которые компенсируют незначительность манерами.

Он посмотрел на меня сверху вниз – хотя был ниже меня ростом раза в два.

– Где Базилио?

– Хозяин занят.

– Я из Совета. Мне назначено.

– Хозяин занят, – повторил я ровно, без интонации.

Белый кот прищурился. Потом – медленно – перевёл взгляд на мой ошейник. Считал данные. Я знал, что он видит: лот 404, базовый класс, неграмотный, необученный, три дня как из павильона.

– Ты новый? – сказал он тоном, которым говорят «ты никто».

– Да.

– Передай Базилио: завтра в десять. Совет ждать не любит.

– Передам.

Он ушёл. Я закрыл дверь.

В комнате было тихо. Базилио всё так же лежал на полке, но теперь один глаз был приоткрыт.

– Что он сказал?

Я передал слово в слово. Базилио закрыл глаз.

– Хорошо, – сказал ошейник.

Это «хорошо» было другим. Не то, которым ставят галочку в списке. Это «хорошо» было тёплым. Почти. Настолько, насколько вообще может быть тёплым голос, который транслирует машина в основание черепа.

Я вернулся к топчану. Сел. День шёл медленно, как всегда идёт день, когда ты постоянно за чем-то следишь и притворяешься, что не следишь.

Ближе к вечеру Базилио наконец соскочил с полки. Прошёл по комнате. Остановился рядом со мной – не вплотную, на расстоянии двух шагов – и снова включил ошейник.

*«Последний вопрос на сегодня»*, – сказали слова в голове.

Я ждал.

*«В левом крыле на стене крюки. Сколько их?»*.

И вот здесь я должен был сказать «не знаю» или «я не считал» или «было темно». Любой из этих ответов был правильным. Любой сохранял легенду.

Я не знаю, что произошло в ту секунду. Может, я устал. Может, что-то в интонации вопроса – той интонации, которой нет, потому что это просто текст в голове – подсказало мне, что здесь не ловушка, а нечто другое. Приглашение.

Или я просто ошибся.

– Семь, – сказал я.

Тишина.

Базилио стоял неподвижно секунду. Две. Три. Потом медленно убрал лапу за спину – жест, который у котов означает «разговор окончен», но не «разговор закрыт».

Он ушёл в дальний конец комнаты, и я долго смотрел ему в спину, мысленно прокручивая только что сказанное. Одно слово. Одна цифра. Маленькая, аккуратная, необратимая ошибка.

Или нет?

Потому что Базилио, уже у дальней стены, не оборачиваясь, сказал ошейником одно короткое слово.

Не «хорошо».

*«Наконец».*.

Глава 4. «Шёпот в вентиляции».

Стук начался в три часа ночи.

Не громкий – такой, что я сначала решил, будто что-то приснилось. Лежал с закрытыми глазами, прислушивался к тишине пентхауса, и тишина была правильной: ровный гул вентиляции, далёкий город за стеклом, изредка – шорох автоматического уборщика, который и ночью нарезал свои круги вдоль плинтуса. Потом снова – стук. Три удара. Пауза. Два. Пауза. Четыре.

Я открыл глаза.

Стук шёл из стены – из той части стены, где в полуметре от пола проходила вентиляционная решётка. Маленькая, стандартная, с мелкой алюминиевой сеткой. Я смотрел на неё в темноте и считал: три, два, четыре. Пауза. Три, два, четыре.

Повторяется.

Я знал этот ритм. Откуда – вопрос, на который я не собирался отвечать вслух даже самому себе, потому что ошейник и ночью продолжал работать как датчик, хотя никто официально не говорил, что он пишет. Но я предполагал. Я всегда предполагал худшее – это была привычка, выработанная не за один год.

Три, два, четыре. Это был старый шифр, который придумали ещё в первых транзитных лагерях. Там, где людей держали в общих блоках и не разрешали разговаривать после отбоя. Цифры означали буквы – простейшая замена, никакой математики. Три – «В». Два – «Б». Четыре – «Д».

«В-Б-Д».

Вниз. Будь. Днём.

Я лежал ещё минут десять. Стук прекратился так же внезапно, как начался. Вентиляция шумела ровно. Уборщик тихо скрёб угол у двери.

Базилио спал на своей полке – во всяком случае, не двигался. Лапа свисала вниз расслабленно. Хвост не шевелился.

Я закрыл глаза и до утра не сомкнул их ни на секунду.

Днём Базилио ушёл.

Просто встал, оделся – то есть надел поверх шерсти лёгкий деловой жилет с гербом Совета на нагрудном кармане – и сказал ошейником: «Оставайся дома. Не трогай левое крыло. Я вернусь к вечеру». Потом закрыл за собой дверь, и лифт ушёл вниз.

Я подождал три минуты.

Потом начал искать лестницу.

В таких домах лифт – парадный маршрут, а лестница – служебный. Её не показывают гостям и не указывают на схемах. Но она всегда есть, потому что коды пожарной безопасности писали ещё в то время, когда люди и коты были более или менее равны, и некоторые старые нормы не успели переписать. Лестницу я нашёл за маленькой дверью в торце коридора, прикрытой вешалкой с чужими поводками – несколькими, разной длины и цвета. Я не стал их считать.

Лестница уходила вниз.

Я считал пролёты. Пентхаус – это двадцать второй этаж по официальной нумерации. Ниже – двадцать первый, двадцатый. Жилые этажи, не Базилио. Потом – технический, без окон. Потом – ещё один, без номера на двери. Просто металлическая дверь с простым механическим замком. Без датчика. Без кода.

Механический замок – это интересно. Это значит, что сюда не ходят часто, что здесь нечего контролировать автоматически, и главное – что тот, кто сюда ходит, не хочет оставлять цифровых следов.

Я достал из кармана шпильку – из тех, что нашёл утром в щели между топчаном и стеной. Предыдущий жилец оставил. Или специально спрятал для следующего. Замок открылся за двадцать секунд: несложный, старый, уставший.

За дверью был коридор.

Длинный, низкий, с голыми бетонными стенами и одной полосой аварийного освещения под потолком – тусклой, зеленоватой. Пахло сыростью, старой едой и чем-то кисловатым, что бывает там, где давно не меняли воздух. Я пошёл вперёд.