Неправильная вселенная

Глава 1. Аномалия.

Кофе в чашке Ингрид остыл ровно за три минуты двадцать секунд. Она знала это точно, потому что засекала время автоматически – профессиональная привычка физика-экспериментатора. Каждый процесс имеет свою скорость, свою предсказуемость. Энтропия не шутит: горячее остывает, холодное нагревается от окружающей среды, и никогда наоборот.

Но когда она вернулась от окна к столу, кофе был горячим.

Не тёплым. Не комнатной температуры. Обжигающе, невозможно горячим – так, что пар поднимался над чашкой густыми клубами, будто она только что налила его из турки.

Ингрид замерла, глядя на поднимающийся пар. За окном лаборатории Копенгагенского университета моросил октябрьский дождь, превращая город в размытую акварель серых и жёлтых пятен. Пятница, шесть вечера, коридоры давно опустели. Только она задержалась, потому что эксперимент с квантовыми флуктуациями требовал проверки данных. Опять.

Она осторожно коснулась пальцем керамической стенки. Обожглась. Выругалась по-датски, сунула палец в рот. Потом медленно, очень медленно, взяла лабораторный термометр с соседнего стола.

Девяносто три градуса по Цельсию.

Ингрид опустилась на стул. Когда она наливала кофе – а было это ровно восемь минут назад, – температура составляла восемьдесят шесть градусов. Она помнила, потому что всегда проверяла: слишком горячий кофе обжигает рецепторы, и вкус теряется. Восемьдесят шесть – идеальная температура.

Восемь минут назад было восемьдесят шесть градусов. Сейчас – девяносто три.

Термометр на стене показывал двадцать два градуса. Комнатная температура. Стандарт для лаборатории. Кофе не мог нагреться сам по себе. Это противоречило второму закону термодинамики, фундаментальному принципу, на котором держалась вся физика.

– Бред, – сказала Ингрид вслух, и её голос прозвучал странно в пустой лаборатории. – Просто недосыпание.

Но рука сама потянулась к компьютеру. Два года назад, после серии краж оборудования, она установила камеры наблюдения. Тогда это казалось параноей. Сейчас – спасением.

Видеозапись загрузилась за несколько секунд. Ингрид перемотала к моменту, когда наливала кофе. Вот она стоит у стола, держит термос. Наливает в чашку. Термометр, торчащий из жидкости, показывает восемьдесят шесть градусов. Всё правильно.

Вот она отходит к окну, скрестив руки на груди. Смотрит на дождь. Задумывается о чём-то – вероятно, об эксперименте, который никак не хотел давать стабильных результатов.

Тридцать секунд. Минута. Две.

На третьей минуте пар над чашкой, который почти исчез, снова начинает подниматься.

Ингрид наклонилась к экрану так близко, что почувствовала запах пластика и тёплой электроники. Перемотала назад. Посмотрела ещё раз.

Пар сначала исчезал. А потом возвращался.

На четвёртой минуте его стало больше. На пятой – ещё больше. На шестой, когда она повернулась от окна, над чашкой клубились облака пара, густые и плотные.

– Нет, – прошептала Ингрид. – Нет, это невозможно.

Она схватила телефон, набрала номер Томаса. Он был не просто коллегой – они вместе защищали диссертации, вместе писали статьи, и он единственный человек, который не посмеялся бы над ней. Томас работал в Стокгольме, в институте теоретической физики, и если кто-то мог объяснить происходящее, то только он.

Гудки. Три. Пять. Семь.

– Ингрид, – наконец ответил Томас, и в его голосе слышалась усталость. – Если это насчёт статьи, то я ещё не.

– Мой кофе нагрелся сам по себе.

Пауза. Долгая, неловкая пауза.

– Что?

– Я налила кофе. Он остыл. Я отошла к окну. Когда вернулась, он стал горячее, чем был изначально. У меня есть видеозапись. Термометр показывает Томас, термодинамика работает наоборот.

Ещё одна пауза. Потом Томас выдохнул – медленно, как человек, который пытается сохранить терпение.

– Ингрид, ты давно спала нормально?

– Я не сумасшедшая! – Она не хотела кричать, но голос сорвался. – У меня есть запись. Температура поднялась с восьмидесяти шести до девяноста трёх градусов за восемь минут. В комнате двадцать два градуса. Откуда взялась энергия?

– Погоди. – В голосе Томаса появилась серьёзность. – Ты говоришь, жидкость спонтанно нагрелась? В закрытой системе?

– В открытой. Обычная чашка.

– Отправь мне запись.

Ингрид переслала файл, не отрывая взгляда от чашки. Кофе всё ещё дымился, хотя прошло уже больше пятнадцати минут. Если бы он просто нагрелся один раз, она могла бы списать это на галлюцинацию. Но он продолжал оставаться горячим. Слишком горячим.

– Получил, – сказал Томас. Шорох, клики мышью. Тишина. – Господи.

– Ты видишь то же, что и я?

– Я вижу, как пар возвращается в чашку. Ингрид, это это физически невозможно. Молекулы не могут спонтанно упорядочиваться. Энтропия должна расти, а не падать.

– Я знаю, что должна! – Ингрид провела рукой по волосам, растрепав и без того хаотичную причёску. – Именно поэтому я звоню тебе.

– Может быть, камера глючит?

– Термометр показывает девяносто три градуса прямо сейчас. Я могу измерить ещё раз, если хочешь.

Она погрузила термометр обратно в жидкость. Ртутный столбик поползла вверх. Девяносто два. Девяносто три. Девяносто четыре.

Девяносто пять.

– Томас, – её голос дрогнул. – Температура продолжает расти.

Тишина на другом конце была такой плотной, что Ингрид услышала собственное сердцебиение. Быстрое. Неровное.

– Отойди от чашки, – наконец сказал Томас.

– Что?

– Просто отойди. Сейчас.

Ингрид отступила на шаг. Потом ещё на один. Чашка стояла на столе, и пар над ней становился всё гуще, превращаясь почти в туман.

– Если энтропия локально обращается вспять, – медленно произнёс Томас, – то у этого должна быть причина. Квантовые флуктуации могут вызывать временные нарушения, но они действуют на микроуровне. Нано, пико, фемтосекунды. Не восемь минут. И уж точно не в масштабах чашки кофе.

– Тогда что это?

– Я не знаю.

Ингрид почувствовала холод, ползущий по спине. Томас всегда знал. У него был ответ на всё – иногда неправильный, но всегда логичный, укоренённый в математике и физике. Услышать от него «не знаю» было страшнее, чем увидеть нагревающийся кофе.

– Проверь другие жидкости, – сказал Томас. – Воду, масло, что-то химически инертное. Если это повторится.

Он не договорил. Не нужно было.

Если это повторится, значит, дело не в кофе. Значит, что-то сломалось в самой структуре реальности.

Ингрид подошла к шкафу с реактивами, достала колбу с дистиллированной водой. Налила в стакан. Комнатной температуры – двадцать два градуса по термометру. Поставила на стол. Отошла.

Засекла время.

Три минуты.

Ничего.

Пять минут.

Ничего.

Она уже начала выдыхать с облегчением, когда над стаканом появился первый призрачный завиток пара.

– Томас, – прошептала она в трубку. – Это происходит снова.

На том конце линии было слышно учащённое дыхание.

– Измерь температуру, – сказал он. – Немедленно.

Двадцать девять градусов. Тридцать два. Тридцать восемь.

Вода начала закипать.

В комнате с температурой двадцать два градуса, без источника нагрева, без причины вода закипела сама по себе.

– Это невозможно, – сказала Ингрид, но слова звучали пусто. Реальность происходящего давила на неё всем своим абсурдом.

– Проверь новости, – резко сказал Томас. – Прямо сейчас. Открывай браузер.

Ингрид подошла к компьютеру, пальцы дрожали на клавиатуре. Набрала адрес датского новостного портала.

Первый заголовок: «Серия необъяснимых пожаров в Орхусе – огонь начинается без источника».

Второй: «Странные явления в больнице Копенгагена – медицинское оборудование выходит из строя».

Третий: «Учёные озадачены спонтанными температурными аномалиями по всей стране».

Ингрид медленно опустилась на стул. Экран размывался перед глазами.

– Это не только у меня, – прошептала она.

– Нет, – ответил Томас, и в его голосе впервые за все годы знакомства она услышала страх. – Не только у тебя.

Чашка с кофе на столе начала трескаться.

Керамика не выдерживала температуры.

Глава 2. Триггер.

Керамика лопнула с тихим хрустом – звук был почти нежным, как треск льда на весеннем озере. Кофе хлынул на стол, растекаясь тёмной лужей к краю столешницы. Ингрид отшатнулась, роняя телефон. Томас что-то кричал из динамика, но она не слышала – весь мир сузился до этой лужи, до пара, поднимающегося от неё волнами.

А потом жидкость остановилась.

Не просто перестала растекаться – замерла на месте, словно время нажало на паузу. Край лужи завис в миллиметре от края стола, тёмная капля дрожала в воздухе, но не падала.

Ингрид сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Протянула руку, коснулась края лужи пальцем.

Жидкость дёрнулась.

Не от прикосновения – сама по себе. Дёрнулась и начала двигаться обратно. К центру. К осколкам чашки.

– Нет, – выдохнула Ингрид. – Нет, нет, нет.

Кофе стекался к разбитой керамике, собирался в единую массу. Осколки шевельнулись. Самый большой кусок медленно, будто нехотя, приподнялся от стола на несколько миллиметров. Другие потянулись за ним.

Ингрид схватила телефон с пола.

– Томас! Томас, ты слышишь меня?

– Что там происходит? Ингрид, что.

– Чашка собирается обратно, – она не узнавала собственный голос. Слишком высокий, слишком тонкий. – Разбитая чашка собирается обратно!

Осколки медленно вращались в воздухе, находя свои места. Трещины смыкались, становились тоньше, исчезали. Кофе поднимался вверх – против гравитации, против всех законов физики – и втекал обратно в восстанавливающийся сосуд.

Минута. Две.

Чашка стояла на столе целая, наполненная кофе до краёв. Ни трещин, ни сколов. Как будто ничего не было.

Ингрид медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к шкафу с оборудованием. Ноги не держали.

– Ингрид, – голос Томаса был напряжённым. – Описывай всё, что видишь. Подробно.

– Я – Она сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. – Чашка разбилась. Потом жидкость остановилась. Замерла. А затем начала течь назад. Осколки поднялись в воздух и собрались обратно. Трещины исчезли. Томас, это не просто спонтанное нагревание. Это обращение времени.

– Не времени, – быстро сказал он. – Времени как такового не существует в физике. Это просто измерение. То, что ты видишь – это обращение энтропии. Локальное уменьшение хаоса.

– Какая разница, как это называть? Реальность ломается!

– Разница огромная. Если мы сможем понять механизм.

Звук разбивающегося стекла оборвал его фразу. Ингрид резко повернула голову. В дальнем углу лаборатории, у стеллажа с реактивами, колба с серной кислотой упала на пол. Жидкость разлилась, стекло рассыпалось.

Ингрид замерла, ожидая.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Ничего.

Она уже начала выдыхать, когда осколки дрогнули.

– Опять, – прошептала она. – Томас, это происходит опять.

Колба собиралась медленнее, чем чашка. Осколки подрагивали, будто сопротивляясь чему-то. Кислота ползла по полу обратно, оставляя за собой чистые дорожки – она разъедала линолеум, но теперь линолеум восстанавливался.

– Сколько времени прошло между двумя событиями? – спросил Томас.

Ингрид посмотрела на часы.

– Семь минут. Может, восемь.

– Интервал. Значит, это не постоянный процесс, а периодический. Волна? Или цикл? Нужно замерить точное время.

– Мне плевать на измерения! – Она встала, всё ещё держась за шкаф. – Мне нужно понять, что это такое и как это остановить!

– Мы не можем остановить то, чего не понимаем.

Ингрид хотела ответить что-то резкое, но звук её собственного дыхания заставил замолчать. Слишком громкий. Слишком эхом отдающийся в пустой лаборатории.

Она медленно повернулась к окну.

Дождь шёл вверх.

Капли поднимались от земли к небу, прочерчивая прозрачные линии в темнеющем воздухе. Медленно, но неотвратимо. Поднимались и исчезали в серых облаках, которые становились всё темнее, всё плотнее.

– Томас, – её голос сел до шёпота. – Посмотри в окно. Прямо сейчас.

Шорох на том конце линии. Шаги. Тишина.

– Господи боже, – прошептал Томас.

– У тебя тоже?

– У меня тоже. Ингрид, это не локальное явление. Это повсюду.

Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Город внизу выглядел почти нормально – горели фонари, двигались машины, люди шли по тротуарам под зонтами. Но дождь падал неправильно. Поднимался вверх, будто реальность показывала запись задом наперёд.

– Нужно связаться с институтом, – сказала Ингрид. – С университетом. С кем угодно, кто может это объяснить.

– Я уже попробовал. Линии перегружены. Все звонят, все в панике. Новостные сайты рушатся от наплыва посетителей.

– А правительство?

– Молчит. Пока.

Ингрид закрыла глаза, пытаясь думать логически. Физик. Она физик. Значит, должна анализировать, а не паниковать.

– Хорошо, – медленно сказала она. – Давай рассуждать. Энтропия локально уменьшается. Процессы обращаются вспять. Период между событиями – семь-восемь минут. Что это может означать?

– Квантовые флуктуации исключены, – быстро ответил Томас, и она услышала стук клавиш. – Масштаб слишком велик. Но если предположить воздействие извне Гравитационная волна? Нет, она бы искривила пространство-время, а не обратила процессы.

– Тёмная материя?

– Мы не знаем, как она взаимодействует с обычной материей. Может быть. Но тогда нужен триггер. Что-то, что запустило процесс.

Ингрид открыла глаза и снова посмотрела в окно. Дождь поднимался всё быстрее. На улицах начиналось движение – люди останавливались, показывали пальцами вверх. Кто-то доставал телефоны, снимал видео.

– Нужно проверить коллайдер, – вдруг сказала она. – Большой адронный коллайдер. Если они проводили эксперименты с высокими энергиями.

– Они всегда проводят эксперименты. И раньше ничего подобного не происходило.

– А что, если в этот раз что-то пошло не так?

Тишина. Потом Томас выругался по-шведски – длинно, витиевато, как он делал это только в моменты озарения или отчаяния.

– Я сейчас проверю архивы ЦЕРН, – сказал он. – Если там что-то случилось.

Свет в лаборатории мигнул. Один раз. Второй. Погас.

Ингрид замерла в темноте. За окном город тоже начал темнеть – фонари гасли один за другим, будто кто-то выключал их волной.

– Электричество пропало, – сказала она.

– У меня тоже.

Аварийное освещение включилось через несколько секунд, заливая лабораторию тусклым жёлтым светом. Но компьютеры не перезагрузились. Экраны остались чёрными.

Ингрид подошла к своему ноутбуку, попробовала включить. Ничего. Батарея была полная, она проверяла перед звонком Томасу. Но теперь машина была мертва.

– Томас, техника не работает.

– Что значит не работает?

– Я не знаю! Просто не включается. Батарея есть, но.

Она замолчала. Посмотрела на телефон в руке.

Экран светился. Связь с Томасом держалась.

– Телефоны работают, – медленно сказала она. – Но компьютеры нет.

– Это не имеет смысла. Электроника есть электроника.

Ингрид обошла лабораторию, проверяя приборы. Телефон работал. Лампочка аварийного освещения работала. Но компьютер, принтер, электронный термометр – всё мёртвое.

– Только простые устройства, – прошептала она. – Сложная электроника отказывает.

– Почему?

– Не знаю. Может быть – Она остановилась у стола с осциллографом. Прибор был выключен, но на экране что-то появилось. Слабое свечение, пульсирующее. – Томас, у тебя есть осциллограф?

– Да, но он не.

– Включи его. Немедленно.

Шорох, шаги. Пауза.

– Он работает, – удивлённо сказал Томас. – Хотя не должен. Питания нет. Но на экране Ингрид, там волна. Синусоида. Частота примерно восемь герц.

Восемь.

Восемь минут между событиями.

Восемь герц на осциллографе.

– Это не совпадение, – выдохнула Ингрид.

– Нет. Это паттерн.

Она прижалась к столу, глядя на пульсирующий экран. Волна поднималась и опускалась с идеальной периодичностью. Как биение сердца. Как дыхание.

Как будто что-то живое.

– Что, если это не физическое явление? – медленно сказала она. – Что, если это воздействие? Извне?

– Ты говоришь о разумном источнике?

– Я говорю, что у этого есть ритм. Структура. Природные явления не так упорядочены.

Томас молчал долго. Слишком долго.

– Если ты права, – наконец сказал он, – то у нас проблемы куда серьёзнее, чем я думал.

Снаружи раздался звук – протяжный, высокий, похожий на сирену. Потом ещё один. И ещё. Городская система оповещения включалась по всему Копенгагену.

Ингрид вернулась к окну. На улицах началась паника. Люди бежали, не разбирая дороги. Машины стояли поперёк дорог, брошенные. Кто-то кричал, но звуков было не слышно через толстое стекло.

Дождь перестал подниматься.

На секунду всё замерло – капли повисли в воздухе, как застывшие в янтаре насекомые.

А потом они упали. Все сразу. Не плавно, не постепенно – обрушились вниз одной массой, как водопад.

Ингрид услышала, как где-то внизу разбивается стекло.

– Что происходит? – спросил Томас. – Ингрид, что ты видишь?

– Конец, – прошептала она, глядя на хаос внизу. – Я вижу конец.

В лаборатории что-то звякнуло. Она обернулась.

Чашка с кофе снова раскололась. Но теперь осколки не собирались обратно.

Они просто лежали на столе, и кофе растекался по столешнице, капал на пол.

Нормально. Как и должно быть.

– Волна прекратилась, – сказал Томас. – Осциллограф показывает ровную линию.

Ингрид медленно выдохнула. Может быть, всё закончилось. Может быть, это была аномалия, сбой, что-то временное.

На улице загорелся фонарь.

Потом погас.

Потом снова загорелся.

Погас.

Загорелся.

– Томас, – её голос дрожал. – Я не думаю, что это закончилось. Я думаю, это только начало.

Глава 3. Распространение.

Эрик Волльстад узнал о катастрофе из крика.

Не новостей, не сирен, не телефонных звонков коллег – именно из крика, который прорезал тишину ночной смены в травматологическом отделении госпиталя Осло. Высокий, пронзительный, полный не боли, а ужаса. Того особого ужаса, когда человек видит что-то невозможное.

Он бросил планшет с медицинской картой и побежал в сторону звука, на ходу натягивая перчатки. Тридцать лет в экстренной медицине научили его не думать – просто двигаться, действовать, решать. Анализ потом, спасение сейчас.

Палата двести восемь. Свет горел, но моргал – явно проблемы с электричеством. Эрик распахнул дверь.

На кровати сидел Андерс Йохансен, сорок три года, автомобильная авария неделю назад. Сложный перелом бедра, множественные разрывы мягких тканей, но всё срослось хорошо. Вчера сняли швы с самого глубокого пореза на левой руке – восемнадцать сантиметров через предплечье, мышцы, задет нерв. Чистая работа, если Эрик сам так говорил.

Но сейчас Андерс держал эту руку перед собой и смотрел на неё так, словно она превратилась в змею.

Потому что шов раскрылся.

Не кровоточил – именно раскрылся, как молния на куртке. Края разошлись ровно, аккуратно, показывая розовую ткань внутри. Не свежую рану, не воспаление. Просто незаконченное заживление.

– Доктор, – Андерс повернулся к Эрику, и в его глазах плескался животный страх. – Что со мной?

Эрик подошёл, взял руку, осмотрел. Никаких признаков расхождения швов – швов просто не было. Как будто он никогда их не накладывал. Рана выглядела трёхдневной давности, хотя заживала уже десять дней.

– Я не – начал он и осёкся.

На его глазах края раны раздвинулись ещё на сантиметр.

Эрик отступил, стянул перчатки, снова натянул новые. Протокол. Нужен протокол. Обработать рану, наложить новые швы, выяснить причину. Аллергическая реакция на нити? Отторжение? Но это не выглядело как отторжение.

Это выглядело как обратная перемотка.

– Оставайтесь спокойны, – сказал он тоном, который использовал для пациентов в шоке. – Сейчас обработаем, наложим.

Крик из соседней палаты оборвал его слова. Потом ещё один. Потом зазвонили все кнопки вызова медсестёр одновременно – пульт управления на посту превратился в мигающую панель красных огней.

Эрик выбежал в коридор. Двери палат распахивались одна за другой. Пациенты выходили – кто-то сам, кто-то опираясь на стены. На лицах застыло одно выражение: непонимание, граничащее с безумием.

Женщина с загипсованной ногой остановилась посреди коридора, глядя вниз. Гипс трескался. Не ломался – именно трескался, покрываясь паутиной мелких линий, будто его сушили на солнце месяц.

– Доктор Волльстад! – Медсестра Кристин выскочила из ординаторской, размахивая планшетом. – У нас массовый я не знаю, что это! Все послеоперационные пациенты.

– Показывайте, – коротко бросил Эрик.

Они пробежали мимо палат. В каждой – одно и то же. Швы расходились. Переломы, которые срослись, вдруг снова становились свежими. Гипс трескался. У одного пациента после операции на сердце грудина, которую скрепили титановыми пластинами неделю назад, начала расходиться.

– Это невозможно, – прошептала Кристин. – Кости не могут разрастаться обратно.

Но могли. Эрик видел это собственными глазами.

Он остановился у поста медсестёр, схватил рабочий телефон. Номер главного врача. Занято. Номер хирургического отделения. Не отвечает. Номер скорой помощи.

– Говорите, – голос диспетчера был на грани срыва.

– Волльстад, травматология, госпиталь Осло. У нас массовое.

– Я знаю. У всех массовое. Вся больница. Весь город. Мы не справляемся. Машин не хватает. Диспетчерская система отказала. У нас.

Связь прервалась.

Эрик медленно опустил трубку. Посмотрел на Кристин.

– Соберите весь медперсонал на смене, – сказал он тихо, но твёрдо. – Немедленно. Разбудите тех, кто спит. Вызовите всех, кто живёт близко. Нам понадобится каждый.

– Но что происходит?

– Я не знаю. Но мы будем делать то, что умеем – лечить людей.

Даже если реальность решила, что исцеление больше не работает.

В трёхстах километрах к востоку Лиза Виртанен стояла на смотровой площадке моста через залив Тёёлё и смотрела, как разваливается её жизнь.

Не метафорически. Буквально.

Мост, который она проектировала три года, строила два года и сдала в эксплуатацию полгода назад, разваливался у неё на глазах.

Медленно. Методично. Болт за болтом.

– Это просто усталость металла, – сказала она вслух, зная, что врёт. – Резонанс. Ветровая нагрузка. Что угодно, но не.

Болт выпал из крепления прямо перед ней. Упал на асфальт с металлическим звоном. За ним второй. Третий.

Они не откручивались. Они просто выходили из резьбы сами, как будто невидимая рука крутила их против часовой стрелки.

Лиза подняла один с земли. Резьба чистая, не сорванная. Металл без следов коррозии. Но болт был снаружи, хотя она лично контролировала каждое крепление. Каждое.

Телефон завибрировал. Номер Маркуса, прораба.

– Лиза, у нас проблема.

– Я знаю. Я на мосту.

– Не только мост. Все объекты. Весь город. Краны складываются обратно. Здания, которые мы строим, разбираются сами. Как будто – он замолчал, подбирая слова, – как будто строительство идёт в обратную сторону.

Лиза зажмурилась. Инженер. Она инженер. Всё имеет логику, всё подчиняется законам физики, математики, прочности материалов. Не бывает невозможного.

Но мост трещал под ногами, и звук был неправильный – не стон перегруженной конструкции, а что-то другое. Более тихое. Более живое.

– Перекрой движение, – сказала она. – Немедленно. Всё.

– Полиция уже перекрывает. Но Лиза мы не можем остановить это. Что бы это ни было.

Она опустила телефон и посмотрела на пролёт моста. Тросы начали провисать. Не рваться – провисать, как будто натяжение ослабевало само по себе. А ведь она рассчитывала их с тройным запасом прочности.

Машина проехала мимо – последняя, до того как полиция установила заграждения. Водитель даже не замедлился, не заметил, что мост под ним умирает.

Лиза побежала к краю смотровой площадки, выглянула за перила. Опоры. Нужно проверить опоры. Если фундамент цел.

Бетон в основании покрывался трещинами.

Не снизу вверх, как при обычном разрушении. Сверху вниз. Как будто время для этого бетона потекло в обратную сторону – к тому моменту, когда он был ещё жидким, ещё не схватившимся.

– Нет, – прошептала она. – Только не это.

Инженеры не верят в чудеса. Они верят в расчёты, в цифры, в материалы. Но сейчас её расчёты не имели значения.