Отражение вечности

Глава 1. Наследство.

Эдинбург встретил меня ноябрьским дождем и воспоминаниями, от которых хотелось спрятаться под зонтом вместе с промокшей головой. Я стояла перед особняком тети Маргарет на Рэмзи-лейн, и старый дом смотрел на меня своими темными окнами с таким укором, словно знал – я сбежала отсюда пятнадцать лет назад и не собиралась возвращаться никогда.

Но мертвые имеют власть над живыми. Особенно когда оставляют завещания.

Ключ в моей руке был теплым – странно теплым для металла, пролежавшего в кармане всю дорогу от вокзала. Я провела большим пальцем по витиеватой головке ключа, по гравировке, которую разглядеть было невозможно без лупы, но я помнила каждую линию. В детстве я часами вертела этот ключ в руках, пока тетя читала мне вслух из своих бесчисленных книг. Тогда мне казалось, что в гравировке спрятано заклинание.

Сейчас я знала – заклинаний не существует. Магия – для сказок и наивных дурочек вроде той семилетней девочки, которой я когда-то была.

Мой телефон завибрировал в четвертый раз за последний час. Дэвид. Опять.

Я сбросила вызов, даже не глядя на экран. Мой жених не понимал, зачем мне ехать в «эту промозглую дыру», как он выразился, когда можно нанять агентство по ликвидации имущества. Для Дэвида смерть тети Маргарет была досадной помехой перед свадьбой его сестры, не больше. Он не знал, что я провела в этом доме половину детства. Не знал, потому что я не рассказывала.

Были вещи, о которых я не рассказывала даже человеку, за которого собиралась выйти замуж через три месяца.

Дверь открылась с протяжным стоном, и меня окутал запах – смесь старого дерева, пыли, лаванды и чего-то еще. Чего-то сладковатого и дурманящего, будто кто-то только что прошел по коридору, оставив за собой шлейф дорогих духов.

Я замерла на пороге. В доме никого не должно было быть. Адвокат уверял, что особняк закрыт с момента смерти тети три недели назад.

– Есть кто? – мой голос прозвучал слишком громко в тишине.

Тишина ответила мне шорохом. Легким, почти неразличимым – словно кто-то провел рукой по тяжелым портьерам наверху.

Я сделала шаг внутрь, и дверь захлопнулась за моей спиной сама. От резкого движения воздуха на стене дрогнуло старое зеркало – то самое, в котором я в семь лет впервые увидела его.

Не смотри, сказала я себе. Просто не смотри в зеркало.

Но я уже смотрела.

Мое отражение смотрело на меня из глубины потемневшего стекла. Мокрые темные волосы, бледное лицо, синяки усталости под глазами. За моей спиной была прихожая – деревянная лестница, ведущая на второй этаж, старинный сервант, стена, увешанная фотографиями в рамках.

И никого больше.

Я выдохнула, не замечая, что задержала дыхание. Конечно, никого. Мне двадцать два года, а не семь, и я давно переросла детские фантазии о таинственных незнакомцах, живущих в зеркалах.

Чемодан больно врезался в икры, когда я потащила его вверх по лестнице. Три пролета, скрипучие ступени, которые помнили мои детские пятки. На втором этаже я остановилась перевести дух и услышала музыку.

Тихую, едва различимую. Старинная мелодия, которую тетя Маргарет часто напевала, когда готовила на кухне. Я замерла, прислушиваясь. Звук шел сверху, из ее спальни.

Ноги сами понесли меня по лестнице. Дверь в комнату тети была приоткрыта, и оттуда лился мягкий золотистый свет. Я толкнула дверь шире.

Комната выглядела так, словно тетя вышла из нее только что. Книга на тумбочке, раскрытая на середине. Кружка на подоконнике – я подошла и дотронулась до нее. Теплая.

Невозможно.

Музыкальная шкатулка на комоде крутила свою мелодию, и крошечная балерина внутри кружилась, кружилась, кружилась. Я не помнила, чтобы заводила ее. Не помнила, чтобы вообще кто-то заводил ее последние годы.

Я захлопнула крышку, и балерина застыла в неловком полупируэте. Тишина вернулась, плотная и липкая.

На кровати тети лежал конверт. Толстый, запечатанный красным сургучом с оттиском – тот же самый узор, что на головке ключа. Мое имя на конверте было выведено знакомым почерком тети: "Веронике. Открыть немедленно".

Я сорвала печать. Внутри оказалось письмо и еще один ключ – маленький, старинный, с ажурной бородкой.

"Моя дорогая девочка,.

Если ты читаешь это, значит, я уже ушла, и ты вернулась. Я знала, что ты вернешься, хоть ты и клялась обратное в тот день, когда хлопнула дверью. Некоторым судьбам нельзя сбежать, милая. Можно лишь отсрочить встречу.

Тебе исполнилось двадцать два. Это значит, что время пришло.

Я всю жизнь пыталась защитить тебя. Прятала правду, надеясь, что если ты не будешь знать – сможешь жить обычной жизнью. Выйти замуж за этого своего адвоката, родить детей, состариться в счастливом неведении. Но женщины нашего рода не живут в неведении. Оно само находит нас.

Ты видела его, правда? В детстве. В зеркале. Я знаю, потому что видела его тоже, когда мне было семь. Моя мать видела. Ее мать. И так далее, до самого начала нашей линии, которое теряется в тумане времен, когда мир был другим, а границы между реальностями – тонкими, как паутина.

Его зовут Кайден. Он страж. Хранитель Порога. И он ждал тебя все эти годы.

Этот ключ откроет шкатулку в моем кабинете, за портретом прабабушки Элеоноры. В шкатулке ты найдешь дневник – мой и всех женщин нашего рода, кто был до меня. Читай его. Не все сразу – я знаю, какой ты упрямой бываешь, – но читай внимательно. Там ответы на вопросы, которые ты скоро начнешь задавать.

И Вероника когда он придет – а он придет, – не верь ему сразу. Но и не отталкивай. Выбор всегда был и будет за тобой. Только твоим. Это единственное, что я могу тебе гарантировать в том мире, куда ты войдешь.

Прости меня за то, что я не смогла рассказать при жизни. Некоторые истины слишком тяжелы, чтобы произносить их вслух.

Я всегда любила тебя, девочка моя.

Твоя тетя Маргарет.

P.S. Не разбивай зеркала. Особенно то, что в прихожей. Оно старше этого дома. Старше самого Эдинбурга. И оно помнит."

Я перечитала письмо дважды. Потом еще раз. Рука с ключом дрожала.

Бред. Это бред умирающей женщины, у которой были проблемы с сердцем и, видимо, с головой тоже. Магия. Стражи. Пороги между реальностями. Чушь собачья, которой можно напугать ребенка, но не взрослую женщину с дипломом реставратора и помолвочным кольцом на пальце.

Я скомкала письмо и швырнула его на кровать. Ключ выпал из пальцев и покатился по полу, звякнув о ножку комода.

И тут я увидела его снова.

В большом напольном зеркале, стоявшем в углу спальни. Он стоял за моим левым плечом – такой же, как пятнадцать лет назад. Серебряные волосы до плеч, скулы, которые можно было резать стекло, и эти глаза. Цвета зимнего неба перед рассветом, когда ночь еще не ушла, но день уже дышит в затылок.

Он был одет в черное – строгий костюм, который мог принадлежать любому джентльмену викторианской эпохи или современному франту. На груди серебряная брошь в форме птицы с распростертыми крыльями.

Я обернулась.

За мной никого не было.

Когда я снова посмотрела в зеркало, он улыбался. Медленно, почти печально.

– Прошло пятнадцать лет, Вероника, – его губы не шевелились, но я слышала голос так четко, словно он стоял рядом. – С возвращением домой.

Я отпрянула от зеркала так резко, что споткнулась о край ковра и рухнула на пол. Сердце колотилось, перед глазами плясали черные точки.

Галлюцинация. Стресс после смерти тети. Я не спала нормально неделю. Давление. Мигрень. Что угодно, только не.

В зеркале больше никого не было. Только мое отражение – бледное, с безумными глазами, сидящее на полу посреди чужой спальни.

Телефон снова завибрировал. Дэвид. Я ответила, не думая – просто чтобы услышать нормальный, живой, реальный голос.

– Вероника! Наконец-то! Я уже думал, что ты – он замолчал. – Что с тобой? Ты как будто бежала марафон.

– Я просто тащила чемодан. Лестница. – Мой голос звучал почти нормально. Почти. – Прости, что не брала трубку.

– Слушай, я тут подумал. Может, мне приехать? Помочь тебе? Мама говорит, что можно перенести примерку на следующую неделю, и.

– Нет! – Я сказала слишком резко. – То есть не нужно. Правда. Я справлюсь. Это займет пару дней максимум.

Пауза. Я почти физически чувствовала, как Дэвид хмурится на другом конце провода.

– Ты странная какая-то. Уверена, что все в порядке?

– Абсолютно. Просто устала. Длинная дорога.

– Ладно. – Он не верил мне. – Позвони, когда устроишься. И Вероника я скучаю.

– Я тоже, – соврала я и повесила трубку.

Я встала с пола, отряхнула джинсы и подошла к зеркалу. Мое отражение смотрело на меня настороженно, как на сумасшедшую. Может, так и было.

Я наклонилась, подняла с пола ключ и выпрямилась, глядя себе прямо в глаза.

– Магии не существует, – сказала я своему отражению. – И ты это знаешь.

Отражение ничего не ответило. Но когда я уже повернулась к двери, мне показалось, что оно улыбнулось.

Улыбнулось не моей улыбкой.

Глава 2. Зеркальные осколки.

Кабинет тети Маргарет находился на третьем этаже, в башне. В детстве мне запрещали туда подниматься – единственная комната в доме, куда я не могла войти. Я помнила, как однажды попыталась прокрасться туда ночью и обнаружила, что дверь заперта на три замка. Тетя нашла меня сидящей на ступеньках с отмычкой в руках – я позаимствовала ее из набора для ремонта часов – и впервые за все время повысила на меня голос.

"Никогда, слышишь, никогда не пытайся войти туда без моего разрешения. Это не игра, Вероника. Там вещи, которые ты не должна видеть".

Тогда мне было девять, и я обиделась на целую неделю. Теперь мне было двадцать два, и у меня был ключ.

Точнее, три ключа – я нашла их в шкатулке на комоде, перевязанные выцветшей лентой. К ним была приколота записка: "Для кабинета. Когда будешь готова".

Я не была готова. Совсем. Но поднималась по узкой винтовой лестнице в башню, потому что альтернатива – сидеть внизу и сходить с ума от каждого шороха – казалась еще хуже.

Три замка щелкнули один за другим, послушно. Дверь открылась беззвучно, и меня накрыло волной – не запаха, а чего-то другого. Ощущения. Будто воздух здесь был плотнее, насыщеннее, живее.

Комната оказалась круглой, с окнами на все стороны света. Сумерки уже сгущались над Эдинбургом, и городские огни начинали зажигаться один за другим, как падающие звезды наоборот. Стены кабинета были сплошь завешаны полками с книгами – старинными, новыми, древними фолиантами в кожаных переплетах и современными изданиями в суперобложках.

Но больше всего здесь было зеркал.

Они висели везде, где оставалось свободное место между полок. Маленькие и большие, круглые и квадратные, в резных рамах и без рам вовсе. Некоторые были такими старыми, что стекло потемнело и покрылось патиной, превратившись в мутные окна в никуда. Другие блестели, как новенькие, отражая огни города и мое собственное недоумевающее лицо в десятках копий.

Я медленно вошла внутрь, и все мои отражения вошли вместе со мной. Странное чувство – видеть себя со всех сторон одновременно. Я никогда не замечала, что немного прихрамываю на левую ногу. Старая травма колена, детский подарок от падения с велосипеда.

В центре комнаты стоял массивный письменный стол из темного дерева, а за ним – портрет в золоченой раме. Женщина лет тридцати с лишним смотрела с холста строго и чуть насмешливо. Высокие скулы, темные волосы, собранные в тугой узел, и глаза – серые, холодные, знающие. Мои глаза. Мое лицо, только более резкое, более властное что ли.

Под портретом значилась надпись: "Элеонора Кэтрин Блэквуд, 1823-1891".

Прабабушка. О которой я знала ровно столько, сколько поместилось в одно предложение из завещания тети: "За портретом прабабушки Элеоноры".

Я обошла стол и осторожно сняла портрет со стены. Он оказался тяжелее, чем я ожидала, и я едва не уронила его. Под рамой была ниша, вырезанная прямо в камне стены. А в нише – шкатулка.

Черное дерево, инкрустированное серебром. Такая же птица с распростертыми крыльями на крышке, как на броши того Кайдена. В центре крышки – замочная скважина.

Ключ вошел легко, будто ждал меня. Щелчок, и крышка поддалась.

Внутри лежала книга. Не старинный фолиант, как я ожидала, а обычный толстый блокнот в кожаном переплете, местами потрепанный, со множеством закладок. Я вытащила его и открыла на первой странице.

Почерк тети Маргарет, но более молодой, более уверенный:

"15 марта 1987 года. Мне двадцать два. Сегодня он пришел. Не в зеркале – наяву. Я думала, сойду с ума от страха, но почему-то не испугалась. Странно. Может, потому что ждала этого всю жизнь, с тех пор как мать рассказала мне о Пороге.

Его зовут Кайден. Он выглядит не старше тридцати, хотя говорит, что ему больше, чем этому городу. Я не понимаю, как это возможно, но когда смотрю на него – верю. В его глазах – вечность. Буквально. Как будто заглядываешь в колодец без дна.

Он объяснил правила. В двадцать два года каждая женщина нашего рода должна сделать выбор. Принять дар – и с ним ответственность. Или отказаться – и жить обычной жизнью, но потерять способность видеть Иномир навсегда. Порог закроется.

Мать выбрала дар. Бабушка выбрала дар. Все женщины нашей линии выбирали дар, начиная с Элеоноры, которая первой заключила договор.

Но я я не знаю. Я еще не знаю".

Я перелистнула страницу. Следующая запись была датирована неделей позже:

"22 марта 1987. Кайден приходит каждую ночь. Не спрашивает о выборе, только обучает. Показывает Иномир через зеркала. Боже, как я могла жить двадцать два года и не знать, что по ту сторону стекла – целая вселенная?

Там все по-другому. Цвета ярче, небо – фиолетовое с золотыми прожилками, города парят в воздухе, а леса в тамошних лесах деревья поют. Я слышала их. Кайден взял меня за руку и провел сквозь зеркало в прихожей, и мы оказались Там.

Я хотела остаться навсегда. Но он сказал: так нельзя. Человек может находиться в Иномире лишь короткое время, иначе начнет меняться. Терять связь со своим миром. Забывать.

Мать предупреждала меня об этом. Говорила: дар – это проклятие. Хранительница стоит на границе, но не принадлежит ни одной стороне. Одинокая. Всегда одинокая.

Но когда я с Кайденом – я не чувствую себя одинокой".

Я читала дальше, перелистывая страницу за страницей, пока не стемнело совсем, и мне пришлось включить настольную лампу. История разворачивалась передо мной, как кино. Тетя Маргарет влюбилась в Кайдена. Конечно влюбилась – как можно было не влюбиться в существо из другого мира, которое показывает тебе чудеса и говорит стихами?

Но дальше шло то, что заставило меня замереть:

"17 апреля 1987. Я приняла решение. Сказала Кайдену – выбираю дар. Хочу стать Хранительницей, как мать, как бабушка, как все женщины нашего рода.

Он не обрадовался. Странно, да? Я думала, он будет рад. Но вместо этого он был грустным? Сказал: 'Ты уверена, Маргарет? Цена высока. Ты потеряешь возможность иметь детей. Хранительница не может родить – магия Иномира сжигает эту способность дотла. Твоя линия оборвется на тебе'.

Я не подумала. Боже, я не подумала ни секунды. Просто ответила: 'У меня есть племянница. Если понадобится – она продолжит род'.

И только сейчас, записывая это, я понимаю, что обрекла маленькую Веронику. Ей всего два года. Она даже не знает, что я сделала. Что выбрала за нее".

Дневник выпал из моих рук.

Все это время. Все эти годы. Тетя знала. Не просто знала – она выбрала это для меня. Потому что сама хотела стать Хранительницей и не думала о последствиях.

Я чувствовала, как гнев растекается по венам, горячий и ядовитый. Встала так резко, что стул упал. Схватила дневник и швырнула его через комнату. Он ударился о зеркало, и стекло треснуло.

Тонкая трещина побежала от места удара вниз, разделяя мое отражение пополам.

И в трещине что-то шевельнулось.

Я замерла. В разломе зеркального стекла, в этой тонкой линии между двумя половинками моего отражения – мелькнул силуэт. На секунду. Меньше. Но я видела.

Серебряные волосы. Силуэт в черном.

– Нет, – прошептала я. – Нет, нет, нет.

– Ты разбила зеркало, Вероника.

Голос прозвучал прямо за моим ухом, и я подскочила, как ошпаренная. Обернулась – никого. Но во всех зеркалах, во всех одновременно, стоял он.

Кайден. Так тетя назвала его в дневнике. Он стоял в каждом отражении, в окружении многочисленных копий самого себя, и смотрел на меня с чем-то похожим на сожаление.

– Твоя тетя предупреждала – не бей зеркала. Они – мосты. А разбитые мосты работают иначе. Впускают не только наружу, но и внутрь.

– Ты не настоящий, – мой голос дрожал. – Галлюцинация. Стресс.

– Если бы. – Он сделал шаг вперед в зеркале, и я услышала звук его шагов – четкий, реальный. – Жить иллюзией проще, я знаю. Твоя тетя тоже пыталась убедить себя, что я не существую. Три дня. Потом сдалась.

– Уйди.

– Не могу. Ты разбила зеркало в ночь полнолуния, на двадцать втором году жизни. Печать сломана. Порог открывается, нравится тебе это или нет.

Он был в каждом зеркале. Десятки Кайденов смотрели на меня со всех сторон, и от этого кружилась голова. Я попятилась к двери, но споткнулась о ножку стола.

– Что ты хочешь от меня?

– Того же, что хотел от твоей тети. – Он остановился, и все его отражения остановились синхронно. – Чтобы ты приняла решение.

– Какое решение?

– Стать тем, кем ты должна быть. Или навсегда отречься и жить, как обычный человек. – Пауза. – Но ты уже не совсем обычная, Вероника. Ты чувствовала это всю жизнь, верно? Что ты другая. Что мир немного не в фокусе. Будто ты носишь не те очки.

Я молчала, потому что он был прав. Всегда. С детства. Это ощущение, что я вижу чуть больше, чем должна. Тени, которые двигаются не синхронно с людьми. Отражения, которые запаздывают на долю секунды. Сны, которые слишком реальны, чтобы быть просто снами.

– У тебя три дня, – сказал Кайден. – Полнолуние растет. В ночь, когда луна будет полной, Порог откроется до конца. И ты должна решить: войдешь ли ты в него добровольно или я буду вынужден привести тебя силой.

– Привести? Куда?

– На Суд Хранителей. – Его голос стал жестче. – Каждая женщина твоего рода является потенциальной угрозой для баланса между мирами. Если ты откажешься от дара – тебя запечатают. Магию сотрут, память отредактируют, и ты забудешь все. Вернешься к своему адвокату и проживешь обычную, серую, безопасную жизнь.

– Звучит неплохо.

– Только ты потеряешь все, что делает тебя собой. – Он наклонил голову. – Творческое мышление, способность видеть красоту, умение чувствовать глубже остальных – все это связано с твоим даром. Запечатают магию – запечатают и душу. Ты станешь тенью самой себя.

Я прислонилась спиной к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются.

– А если я приму дар? Стану этой вашей Хранительницей?

– Тогда твоя жизнь изменится навсегда. – В его голосе прозвучала печаль. – Ты будешь стоять на границе между мирами. Защищать людей от того, о чем они не подозревают. Видеть чудеса и ужасы одновременно. И да – ты не сможешь иметь детей. Не сможешь состариться с возлюбленным. Хранительницы живут долго, очень долго, но они всегда одиноки.

– Как тетя Маргарет.

– Как твоя тетя. – Он опустил глаза. – Она была хорошей Хранительницей. Одной из лучших. Но счастливой не думаю.

Я закрыла лицо руками. Это безумие. Все это – полное, абсолютное безумие. Завтра утром я проснусь в своей кровати в Лондоне, и Дэвид принесет мне кофе, и мы будем смеяться над этим нелепым сном.

– Это не сон, – голос Кайдена стал мягче. – Прости, Вероника. Прости, что твоя тетя выбрала за тебя. Прости, что ты родилась в этом роду. Но факты не меняются от извинений. У тебя три дня. Подумай хорошенько.

Когда я убрала руки от лица и открыла глаза – все зеркала были пусты.

Только мои собственные отражения смотрели на меня из разных углов комнаты. Испуганные. Растерянные. Разбитые, как то зеркало с трещиной.

Я спустилась вниз на дрожащих ногах, дошла до гостевой спальни и рухнула на кровать, не раздеваясь. Телефон показывал одиннадцать вечера и три пропущенных от Дэвида.

Я набрала сообщение: "Все хорошо. Устала. Позвоню завтра. Люблю".

Последнее слово было ложью. Я поняла это, только когда нажала "отправить".

Я не любила Дэвида. Может, никогда и не любила. Он был безопасным выбором. Правильным. Предсказуемым.

Совсем не похожим на мужчину с серебряными волосами и глазами цвета вечности, который ждал меня в зеркалах.

Я закрыла глаза и провалилась в сон, полный отражений.

Глава 3. Кайден.

Я проснулась от холода. Не обычного ночного холода старого дома, а чего-то другого – ледяного, пронизывающего, будто кто-то открыл дверь в морозильную камеру прямо в моей спальне.

Мои пальцы на одеяле были покрыты инеем.

Я резко села, и одеяло осыпалось крошечными льдинками. Комната была погружена в предрассветную синеву, но воздух воздух светился. Буквально. Крошечные искры плавали в пространстве, как светлячки, оставляя за собой серебристые следы.

И он стоял у окна.

На этот раз не в зеркале. Наяву. Реальный, трехмерный, отбрасывающий тень на стену. Кайден стоял спиной ко мне и смотрел на спящий Эдинбург, а лунный свет делал его серебряные волосы почти прозрачными.

Я открыла рот, чтобы закричать, но он поднял руку – даже не обернувшись – и из моего горла вырвался только сдавленный всхлип.

– Прости, – его голос был тише, чем вчера. Человечнее. – Но если ты закричишь – разбудишь соседей. А некоторые из них видят больше, чем должны. Привлечем ненужное внимание.

Он обернулся, и я впервые увидела его целиком, не через призму зеркального стекла. Высокий – метр девяносто, не меньше. Стройный, но в черной одежде угадывались четкие линии мышц. Лицо лицо было слишком красивым, чтобы быть человеческим. Идеальные пропорции, которые мог бы создать только скульптор, одержимый совершенством. И глаза – те самые глаза цвета зимнего рассвета, в которых отражалось что-то древнее и усталое.

– Ты не должен быть здесь, – выдавила я. – Вчера ты сказал – три дня.

– Изменились обстоятельства. – Он сделал шаг от окна, и искры в воздухе закружились быстрее, как будто реагировали на его движение. – Вчера ты разбила зеркало. Это ускорило процесс. Порог открывается быстрее, чем я рассчитывал.

– И что это значит?

– Значит, у тебя не три дня. – Его лицо оставалось бесстрастным, но я поймала нечто в голосе – беспокойство? – У тебя, может быть, сутки. До завтрашнего рассвета. После этого Порог откроется сам, хочешь ты того или нет.

Я встала с кровати, все еще в той же одежде, в которой вчера упала спать. Джинсы измятые, свитер сбился на одну сторону. Я выглядела жалко рядом с его совершенством, и почему-то это меня разозлило больше, чем его присутствие в моей спальне.

– Отлично, – я скрестила руки на груди. – Значит, завтра я стану зомби без воспоминаний и эмоций. Или этой вашей Хранительницей-одиночкой. Замечательный выбор. Спасибо, очень утешительно.

– Есть третий вариант.

Я насторожилась.

– Какой?

Кайден прошел через комнату – не обходя кровать, а прямо через нее. Его тело стало полупрозрачным на секунду, потом снова материализовалось по другую сторону. Фокус, от которого мой мозг отказывался верить глазам.

– Ты можешь сбежать, – сказал он просто. – Покинуть этот дом, вернуться в Лондон, притвориться, что ничего не было. Порог откроется здесь, в этом месте. Если тебя не будет рядом – он закроется сам через несколько часов. Без Хранительницы. Без твоего выбора.

– И это плохо?

– Катастрофически. – Он остановился в паре шагов от меня, и я почувствовала странное тепло, исходящее от него. Оно контрастировало с ледяным воздухом вокруг. – Порог без Хранительницы – это дверь без замка. Любое существо из Иномира сможет проникнуть в твой мир. Некоторые из них дружелюбны. Большинство – нет. Через неделю Эдинбург превратится в зону аномалий. Через месяц – вся Шотландия. Через год.

– Понятно, – перебила я. – Конец света. Классика жанра.

– Это не жанр, Вероника. Это реальность, которую ты игнорировала двадцать два года. – В его голосе прорезалась сталь. – Твоя тетя держала Порог закрытым сорок лет. Каждый день. Каждую ночь. Пока ее сердце не сдалось от перегрузки. Магия высосала из нее всю жизнь, но она не жаловалась. Знаешь, почему?

Я молчала.

– Потому что она понимала цену. Одна жизнь ради миллионов. Одно одиночество ради безопасности мира, который даже не подозревает о ее существовании.