Отражение вечности

Глава 4. Проклятие рода.

Я провела утро, разбирая вещи тети Маргарет. Не потому, что хотела – просто не знала, что еще делать с собой до вечера. Руки требовали работы, чтобы мозг не сходил с ума от мыслей.

В гостиной стояли десятки коробок с книгами. Тетя собирала редкие издания всю жизнь – от средневековых манускриптов до современной литературы на мертвых языках. Я перебирала тома механически, сортируя по темам, и только на третьей коробке поняла закономерность.

Все книги были о магии.

Не фэнтези, не художественная литература. Серьезные трактаты по оккультизму, истории ведовства, древним ритуалам. "Тайные знания друидов", "Гримуар теней", "Пересечение миров: теория и практика", "Порталы в средневековой Европе". Названия становились все специфичнее.

Я открыла один из томов наугад. Страница была исписана мелким убористым почерком на латыни, с подстрочными пометками тети на полях. Рисунок на развороте изображал две реальности, разделенные тонкой линией, и фигуру женщины, стоящей на этой линии. Над ее головой – символ, похожий на глаз с крыльями.

Знак Хранительницы.

Я захлопнула книгу так резко, что поднялась пыль. Сердце колотилось. Все это реально. Совершенно, абсолютно, безумно реально. Не галлюцинации измученного разума, не стресс. Реальность, которая существовала веками, пока я жила в своем маленьком безопасном мирке, реставрируя старинные книги и планируя свадьбу с человеком, которого не любила.

Телефон зазвонил, и я подскочила. Дэвид. Опять.

На этот раз я ответила.

– Наконец-то! – его голос был полон облегчения и раздражения одновременно. – Вероника, что происходит? Ты не отвечаешь на сообщения, не берешь трубку. Я волнуюсь.

– Прости. – Мой голос звучал чужим. – Просто много работы. Вещей тети оказалось больше, чем я думала.

– Слушай, я понимаю, что это тяжело для тебя, – он вздохнул, – но нам нужно обсудить дату. Мама нашла отличное место для банкета, но нужно внести депозит до конца недели. И еще насчет приглашений – дизайнер ждет наше решение.

Свадьба. Банкет. Приглашения. Слова из другой жизни, которая существовала еще вчера и уже казалась нереальной.

– Дэвид, я мне нужно время.

Пауза. Долгая, настороженная.

– Время на что?

– Чтобы разобраться с домом. – Не совсем ложь. – Это сложнее, чем я думала.

– Хорошо. – Голос стал суше. – Тогда я приеду. Помогу тебе. Заодно увижу этот твой загадочный особняк, о котором ты никогда не рассказывала.

– Нет! – Слишком резко. Я сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. – То есть не нужно. Правда. Тут и делать-то нечего, просто перебрать коробки. Скучно смертельно. Зачем тебе тратить выходные?

– Потому что ты моя невеста, – сказал он медленно, – и ведешь себя странно последние несколько дней. Как будто скрываешь что-то.

– Не скрываю.

– Вероника.

– Мне пора. – Я не дала ему договорить. – Увидимся, когда вернусь. Обещаю.

Я повесила трубку и выключила телефон совсем. Руки дрожали. Еще неделю назад я с нетерпением ждала свадьбы. Выбирала платье, составляла список гостей, мечтала о медовом месяце в Италии. А сейчас одна мысль о браке с Дэвидом вызывала ощущение клаустрофобии – будто стены сдвигаются, давят, не дают дышать.

Это магия, сказала я себе. Она меняет меня. Кайден предупреждал – чем ближе к открытию Порога, тем сильнее влияние Иномира. Я становлюсь другой.

Но была ли я когда-нибудь той, за кого себя выдавала?

Следующую коробку я вскрыла с каким-то мрачным азартом. Внутри оказались фотографии – сотни фотографий в конвертах, альбомах, просто россыпью. Я высыпала их на пол и начала разбирать.

Тетя Маргарет в молодости, красивая и смеющаяся. Та же тетя постарше, с усталыми глазами. Женщина, которая должна быть моей бабушкой – похожа на меня, только строже. Другие женщины, незнакомые, но в каждой угадывались общие черты – высокие скулы, темные волосы, серые глаза.

Женщины моего рода. Хранительницы.

И на каждой фотографии, где-то на заднем плане, в отражении окна или зеркала – силуэт. Высокий, с серебряными волосами. Едва различимый, но неизменно присутствующий.

Кайден. Он был с ними всеми.

Я нашла очень старую фотографию – сепия, края обтрепанные. Элеонора Блэквуд в том же платье, что на портрете, стоит перед особняком. Рядом с ней – мужчина в старомодном костюме. Лицо размыто временем, но рост, силуэт, посадка головы я бы узнала его где угодно.

На обороте надпись выцветшими чернилами: "Элеонора и ее страж. 1847 год. Первый день".

Первый день чего? Договора?

Я вернулась в кабинет тети с фотографией в руках. Дневник все еще лежал на полу там, куда я его швырнула вчера. Я подняла его и начала листать, ища начало. Самую первую запись.

Она оказалась не от тети Маргарет. Почерк был другим – более старомодным, с длинными росчерками. Дата: "7 апреля 1847 года".

"Меня зовут Элеонора Кэтрин Блэквуд, и сегодня я совершила ошибку, которая проклянет мой род на века.

Он пришел ко мне три месяца назад, когда мне исполнилось двадцать два. Назвался Кайденом, стражем Порога. Сказал, что я особенная, что в моей крови течет древняя магия, что я могу видеть то, что скрыто от других.

Я не поверила. Смеялась ему в лицо. Но он показал мне Иномир.

Боже всемогущий, как он прекрасен. Небо цвета аметиста, города из света, существа, которых не описать словами. Я провела там всего час, но этого хватило. Я влюбилась. Не в Кайдена – в тот мир. В возможность прикоснуться к магии, которую христианство вытравливало из нашей реальности веками.

Он предложил сделку. Я стану Хранительницей – буду защищать границу между мирами. Взамен получу силу, долгую жизнь, способность творить чудеса. Цена – я не смогу иметь детей. Магия Иномира сожжет эту способность.

Я согласилась не раздумывая. У меня не было детей, не было мужа, не было ничего, кроме этого пустого особняка и приличий викторианского общества. Что я теряла?

Ритуал прошел в ночь полнолуния. Кайден провел меня сквозь Порог. Там, в Иномире, перед Советом Хранителей я приняла Клятву. Почувствовала, как магия врывается в мою кровь, меня на части, переплавляет заново.

Когда все закончилось, Кайден сказал то, о чем умолчал раньше.

Магия передается по крови. Если у меня не будет детей – Порог останется без Хранительницы после моей смерти. Но есть лазейка в договоре: магия может перейти к ближайшей родственнице по женской линии. Сестре. Племяннице. Внучатой племяннице.

Пока существует хоть одна женщина моей крови – Порог будет требовать ее.

Я прокляла его. Назвала лжецом и манипулятором. Но было поздно. Клятва дана, магия принята, путь назад отрезан.

У меня есть сестра – Джоанна. Ей девятнадцать. Она выйдет замуж через месяц, родит детей, и одна из ее дочерей унаследует мое проклятие.

Я хотела свободы, а обрекла свой род на вечное рабство.

Прости меня, дитя будущего, кто читает это. Я не знала. Клянусь, я не знала".

Следующие страницы были записями разных женщин. Дочь Джоанны, Кэтрин, приняла дар в 1889 году. Ее племянница Маргарет-старшая – в 1934. Моя бабушка Элизабет – в 1962. Тетя Маргарет – в 1987.

Каждая начинала с гнева. Каждая проклинала Элеонору за эгоистичный выбор. Каждая в итоге принимала дар, потому что альтернатива была хуже.

И каждая, каждая из них писала о Кайдене.

О том, как он обучал их магии. Как был терпелив и внимателен. Как никогда не переходил границы, но всегда был рядом. Как они влюблялись в него – постепенно, неизбежно, обреченно.

Потому что он был единственным, кто понимал. Единственным, кто разделял их одиночество. Единственным, кто оставался, когда все остальные уходили, старели, умирали.

"Он не дает мне любить его, – писала моя бабушка Элизабет в 1975 году. – Говорит, что это жестоко с его стороны – привязывать к себе смертную. Что он видел слишком много смертей тех, кто ему дорог. Но я вижу, как он смотрит на меня. Вижу боль в его глазах, когда думает, что я не замечаю. Он любит меня. Просто не имеет права в этом признаться".

"Я стареею, – последняя запись тети Маргарет, датированная месяцем до ее смерти. – Сердце отказывает. Врачи говорят – максимум полгода. Я не боюсь смерти. Боюсь оставить его одного. Боюсь, что Вероника возненавидит меня за выбор, который я сделала сорок лет назад. Но больше всего боюсь, что она откажется. И тогда все – вся наша линия, все жертвы – были напрасны.

Кайден, если ты читаешь это (а я знаю, что читаешь – ты всегда читал наши дневники после нашей смерти): прости ее. Она не виновата. Это я выбрала за нее. Это мой грех, не ее.

И если она согласится береги ее. Она сильная, моя девочка. Сильнее, чем я была. Может быть, она сможет то, что не удалось нам – жить, а не только существовать. Любить, а не только служить.

Дай ей шанс, который мы так и не получили".

Я закрыла дневник и прижала его к груди. Слезы текли по лицам сами собой – я даже не заметила, когда начала плакать.

Все это время я думала, что меня предали. Что тетя сделала эгоистичный выбор. Но она все они просто пытались выжить в системе, которую не создавали. Проклятие, начавшееся с одного импульсивного решения Элеоноры, катилось через поколения как снежный ком, увеличиваясь с каждой жертвой.

И Кайден он не был злодеем. Он был пленником того же проклятия. Вечным свидетелем чужих жизней, чужой боли, чужой любви, к которой не мог прикоснуться.

– Ты прочитала, – его голос прозвучал за моей спиной.

Я не обернулась. Просто кивнула, не в силах говорить.

– Я хотел рассказать сам. – Он подошел ближе, и я почувствовала теплоту, исходящую от него. – Но ты должна была узнать от них. От женщин твоего рода. Только их слова имели право осудить или оправдать.

– Элеонора не знала, – я вытерла слезы рукавом. – Ты не сказал ей про магию по крови до ритуала.

– Совет запретил мне говорить. – В его голосе была старая боль. – Сказали: если кандидатка узнает о последствиях – откажется. Лучше поставить перед фактом. Я был молод тогда. Всего триста лет службы. Думал, что Совет знает лучше.

Я обернулась. Он стоял у окна, освещенный вечерним солнцем, и выглядел таким человечным. Усталым. Виноватым.

– Триста лет, – повторила я. – Тебе тогда было триста лет?

– Служба начинается в сотню. – Он улыбнулся печально. – Сейчас мне две тысячи четыреста двадцать один год. Но кто считает?

– Ты видел, как умерли все. Элеонора, ее племянница, все до моей тети.

– Видел. – Простой ответ. – И буду видеть, как умрешь ты. Потом твоя дочь, если решишься родить несмотря ни на что. Потом – ее дочь. Так было, так будет. Пока кто-нибудь не разорвет проклятие.

Я встала, держа дневник как щит.

– Как? Как его разорвать?

Кайден долго смотрел на меня. Потом сказал то, что перевернуло все:

– Выйти замуж за Хранителя.

Тишина. Только тиканье старых часов на стене.

– Что?

– Проклятие существует, потому что Хранительница не может иметь детей от обычного человека. Магия несовместима. Но если она родит от Хранителя ребенок унаследует силу напрямую, без проклятия. Договор будет выполнен – линия продолжится, но следующее поколение получит выбор. Настоящий выбор, без ультиматумов.

Я отступила на шаг.

– Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж?

– Нет. – Он покачал головой. – Это против всех правил. Хранители и Хранительницы не могут быть вместе. Совет казнит нас обоих за попытку нарушить закон. Я просто говорю тебе правду. Которую скрывал от всех твоих предшественниц, потому что не имел права озвучить.

– Почему сейчас?

– Потому что ты последняя. – Его голос стал тише. – После тебя линия Элеоноры прервется. У тебя нет сестер, нет кузин. Если ты умрешь без потомства – проклятие закончится само собой. И мне не придется встречать следующую. Я буду свободен от этого Порога.

Понимание ударило как пощечина.

– Ты хочешь, чтобы я отказалась.

Он не ответил. Но молчание было красноречивее слов.

– Ты хочешь, чтобы я выбрала нормальную жизнь. Вышла замуж за Дэвида, родила детей, умерла в старости, счастливая и запечатанная. И тогда ты наконец освободишься от этого проклятого долга. Больше не будет Хранительниц, которых ты обречен любить и терять.

– Вероника.

– Скажи правду! – крикнула я, и дневник полетел в стену. – Вся эта философия про "твой выбор", про "высший долг" – ложь? Ты манипулировал мной с самого начала? Показывал дневник, чтобы я почувствовала вину? Рассказывал о последствиях, чтобы напугать?

– Я говорил правду, – он шагнул ко мне. – Каждое слово – правда. Да, я устал. Да, я хочу покоя. Но я также знаю, что ты можешь быть великой Хранительницей. Лучшей, чем все, кто был до тебя. В тебе столько силы, столько огня.

– Не смей! – Я замахнулась, и он поймал мою руку. Теплая ладонь сомкнулась вокруг моего запястья, и между нами пробежала искра – буквально. Электрический разряд, заставивший нас обоих вздрогнуть.

Мы замерли так, в паре сантиметров друг от друга. Его глаза – эти невозможные, вечные глаза – смотрели прямо в мою душу.

– Я не хочу, чтобы ты страдала, – прошептал он. – Но также не хочу, чтобы мир погрузился в хаос. Я не знаю, что правильно, Вероника. Впервые за две тысячи лет – не знаю.

Его признание было неожиданным. Уязвимым. Настоящим.

Я высвободила руку и отступила. Нужна была дистанция, чтобы думать.

– У меня до рассвета, – сказала я. – До рассвета я должна решить.

– Да.

– И что бы я ни выбрала – ты не будешь меня убеждать?

– Не буду. – Обещание в его голосе было твердым. – Это действительно твой выбор, Вероника. Только твой. Наконец-то.

Он растворился в воздухе, как дым, оставив меня одну в комнате, полной зеркал и теней надвигающейся ночи.

У меня было несколько часов, чтобы выбрать между двумя будущими.

Оба пугали.

Оба манили.

Глава 5. Разлом.

Я вышла из дома в десять вечера, потому что сидеть в четырех стенах, окруженной зеркалами и призраками прошлого, было невыносимо. Мне нужен был воздух. Город. Реальность, которая не мерцает и не угрожает разорваться по швам.

Эдинбург ночью – это отдельный мир. Средневековые улочки Старого города, замок на холме, туманные фонари и эхо шагов по булыжной мостовой. Я шла без цели, просто шла, вдыхая холодный ноябрьский воздух и пытаясь собрать мысли в кучу.

До рассвета оставалось восемь часов. Восемь часов, чтобы выбрать: обычная жизнь или магия. Свобода или долг. Дэвид или.

Я остановила эту мысль на полпути. Это не про Кайдена. Совсем не про него. Это про меня, про то, кем я хочу быть.

Но почему же тогда его лицо всплывало перед глазами каждый раз, когда я пыталась представить будущее?

Мейл-стрит была почти пустой – слишком поздно для туристов, слишком холодно для местных. Я свернула в узкий переулок, ведущий к Королевской миле, и замерла.

Перед витриной антикварного магазина стоял мужчина. Обычный с виду – средних лет, в пальто и шарфе. Он смотрел на свое отражение в стекле и плакал. Беззвучно, навзрыд, прижав ладонь к груди.

Я хотела пройти мимо – чужое горе не мое дело – но что-то заставило остановиться. В отражении витрины, рядом с мужчиной, стояла женщина. Молодая, в старомодном платье. Она тянула к нему руку, пытаясь дотронуться, но ее пальцы проходили сквозь его плечо.

Призрак.

Я моргнула, и женщина исчезла. Мужчина развернулся резко, как будто почувствовал мой взгляд. Его лицо было мокрым от слез.

– Вы тоже видели? – выдохнул он. – Пожалуйста, скажите, что видели. Она была здесь. Моя Эмма. Она умерла два года назад, но сегодня я видел ее дважды. В зеркале в ванной. Потом здесь. Я не сумасшедший, правда?

Я не знала, что ответить. Хотела сказать "да, видела", но слова застряли в горле. Вместо этого пробормотала что-то невнятное и поспешила прочь.

За углом я прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось. Призрак. Настоящий призрак, которого видел не только я. Это начинается. Порог открывается, и барьер между мирами истончается.

Из-за меня.

Я пошла быстрее, почти бегом. Нужно было вернуться домой, к Кайдену, потребовать объяснений. Но на Королевской миле меня остановило еще кое-что.

Группа подростков стояла посреди улицы и смотрела на часы на башне. Огромные циферблаты светились в темноте, и стрелки.

Стрелки двигались назад.

Медленно, но явно – против часовой стрелки. Минутная стрелка прошла один полный круг в обратном направлении, пока я смотрела.

– Это что, флешмоб какой-то? – спросил один из подростков.

– Не знаю, чувак. Прикольно. Сними на видео.

Я подошла ближе. Воздух вокруг башни мерцал – почти незаметно, но я видела. Искры, как те, что были в моей спальне этим утром. Серебристые, танцующие. Они сгущались вокруг часового механизма, искажая время.

Я протянула руку к ним, не думая. Пальцы коснулись облака искр, и меня ударило током. Не больно – скорее странно. Покалывание, которое побежало по руке, в грудь, распространилось по всему телу.

И я увидела.

Вспышки, образы, наслаивающиеся друг на друга: башня с часами в разные эпохи. Викторианский Эдинбург. Средневековый. Совсем древний, когда здесь не было ничего, кроме холмов. Будущий – с летающими машинами и светящимися небоскребами. Все времена существовали одновременно, в одном месте, разделенные тончайшей пленкой реальности.

И пленка рвалась.

Я отдернула руку, задыхаясь. Подростки больше не снимали видео – они смотрели на меня.

– У вас рука светится, – сказала девушка с синими волосами.

Я посмотрела вниз. Она была права. Мои пальцы, ладонь, запястье – все покрыто серебристыми узорами, пульсирующими в такт сердцебиению. Тот же узор, что появился сегодня утром, только ярче, отчетливее.

– Это татуировка, – соврала я. – Флуоресцентная.

– Крутая, – протянул парень в худи. – Где делали?

Я не ответила, просто развернулась и пошла прочь. Почти бежала. Узоры на руке медленно тускнели, но не исчезали полностью. Магия. Моя магия, которую я даже не умею контролировать, выплескивается наружу, искажая реальность.