Последний архив

Глава 1: Викторианский квант.

Экран ридера погас в тот момент, когда Диего дочитал строчку о суперпозиции Британской Империи. Не мигнул предупреждением о разряде батареи, не завис – просто исчез, словно кто-то выдернул его из реальности пинцетом. А следом за экраном начала исчезать серверная.

Сначала Диего решил, что это галлюцинация. После трёх суток без сна они случались – тени в углах зрения, шёпот несуществующих голосов, ощущение, что стены дышат. Но обычно галлюцинации не приходили с запахом сырой шерсти и угольной гари.

Бетонные стены серверной стали полупрозрачными, как акварель, размытая водой. Сквозь них проступали контуры другого помещения – высокого, с лепниной на потолке и газовыми светильниками вдоль стен. Синее мерцание индикаторов смешивалось с тёплым жёлтым светом пламени. Холод кондиционеров растворялся в духоте, пахнущей табаком, воском свечей и чем-то ещё – металлическим, озоновым, будто после грозы.

Диего попытался отступить к двери, но ноги не слушались. Не парализованные – просто двигались не в том пространстве. Каждый его шаг одновременно перемещал его назад, к выходу из серверной, и вперёд, вглубь проявляющегося зала. Квантовая неопределённость траектории. Он шёл в двух направлениях сразу, пока не понял, что нужно выбрать одно.

Диего остановился. Закрыл глаза. Сделал выбор.

Когда открыл их снова, серверная исчезла полностью.

Он стоял в просторном зале с высокими окнами, за которыми темнел вечерний Париж. Не тот Париж, который Диего видел на старых фотографиях, и уж точно не руины Буэнос-Айреса, откуда он пришёл. Этот город мерцал и дрожал, как изображение в калейдоскопе. Эйфелева башня за окном существовала одновременно в трёх состояниях – строящаяся, законченная и разобранная на металлолом. Все три версии накладывались друг на друга, и от этого в глазах рябило.

– Вы наблюдаете, – произнёс чей-то голос по-французски, но Диего понимал каждое слово, словно язык загружался прямо в мозг. – Следовательно, вы коллапсируете волновую функцию. Прошу вас, будьте осторожнее. Мы здесь пытаемся сохранить суперпозицию.

За длинным столом из тёмного дерева сидело человек двадцать. Все в сюртуках, при галстуках, с бородами и бакенбардами, как на дагерротипах девятнадцатого века. Но их лица были странными – то чёткими и реальными, то размытыми, словно кто-то проводил по ним ластиком. Некоторые существовали лишь частично: у одного не было левой руки, но она появлялась, когда Диего смотрел прямо на него. У другого лицо оставалось пустым, пока он не поворачивался в профиль.

– Простите, – Диего не знал, что ещё сказать. – Я не хотел вас беспокоить.

– Беспокоить? – переспросил тот же голос, и Диего увидел говорящего. Мужчина средних лет с острой бородкой и умными, лихорадочно горящими глазами. На столе перед ним лежали листы, исписанные формулами – но формулы эти двигались, перестраивались, словно живые. – Напротив, monsieur, вы оказываете нам услугу. Видите ли, мы обсуждаем природу реальности в условиях множественного наблюдения. И вот вы – независимый наблюдатель! Превосходно!

Диего присмотрелся к формулам. Среди знакомых обозначений мелькали странные символы – то ли математические, то ли алхимические. Уравнения Максвелла соседствовали с чем-то, напоминающим волновую функцию Шрёдингера. Но это было невозможно. Шрёдингер родился только в 1887-м, а сейчас сейчас, судя по газетам на краю стола, был 1876 год.

– Вы Пуанкаре? – выдохнул Диего. Лицо показалось смутно знакомым по портретам из учебников истории науки.

– Анри Пуанкаре, к вашим услугам. – Мужчина приподнялся в полупоклоне, но движение было неестественным – он одновременно кланялся и оставался сидеть, пока не выбрал одно из состояний. – Я полагаю, вы из будущего? Или из параллельной вероятности? Простите за бестактность, но ваша одежда выглядит слишком функциональной для нашей эпохи.

– Я из 2026 года, – сказал Диего и понял, как безумно это звучит. – То есть, был. Не знаю, где я сейчас.

– 2026-й! – Пуанкаре оживился. – Поразительно! Скажите, там уже доказали гипотезу о том, что время – это не линейный поток, а многомерное вероятностное поле?

– Мы – Диего запнулся. Что он мог рассказать? О том, что их мир разваливается на части? О том, что ИИ переписывает историю? О том, что прошлое и будущее стали понятиями относительными? – У нас есть квантовая механика. Принцип неопределённости. Запутанность.

– Квантовая механика! – Пуанкаре вскочил, и на этот раз движение было решительным, определённым. – Значит, мы были правы! Месье, вы понимаете, что означает ваше появление? Вы – доказательство! Живое доказательство того, что реальность нелинейна!

Остальные за столом зашевелились. Кто-то что-то записывал, перо скрипело по бумаге, но звук был странным – он приходил с задержкой, словно распространялся через густую жидкость. Другой спорил с соседом, но их голоса накладывались друг на друга, создавая какофонию из слов на французском, английском и ещё каких-то языках.

– Прошу прощения, – вмешался Диего, – но что здесь происходит? Это это же не реально, верно? Это симуляция? «Мнемозина» создала эту сцену?

Пуанкаре посмотрел на него с искренним недоумением.

– «Мнемозина»? Что за странное имя. Месье, это абсолютно реально. Или, если быть точным, реально настолько, насколько вы позволяете этому быть реальным. Мы существуем в пространстве возможностей. Париж Третьей Республики, развивающийся по законам квантовой физики. Интересный эксперимент, не находите?

– Эксперимент – повторил Диего. Голова шла кругом. – Чей эксперимент?

– Наш, разумеется. – Пуанкаре развёл руками. – Мы, учёные Королевского общества квантовой философии, пытаемся построить общество, основанное на принципах вероятностной реальности. Представьте: государство, где каждый гражданин существует одновременно во всех возможных версиях своей жизни. Где нет единственно верного решения, только спектр вероятностей. Где.

Он осёкся. За окном что-то изменилось. Эйфелева башня перестала мерцать – она начала разваливаться. Не рушиться, а именно разваливаться на составляющие: балки, заклёпки, математические формулы, из которых она была сделана. Всё это висело в воздухе, медленно вращаясь, как детали в разобранном чертеже.

– О нет, – прошептал Пуанкаре. – Началось. Декогеренция. Кто-то наблюдает слишком пристально.

Стены зала задрожали. Лепнина на потолке поплыла, превращаясь в цифры – бесконечные ряды единиц и нулей. Мужчины за столом начали исчезать один за другим, распадаясь на полупрозрачные силуэты.

– Послушайте! – Диего шагнул к Пуанкаре. – Мне нужно знать! Как вы здесь оказались? Кто вас создал? «Мнемозина»?

– Никто нас не создавал, – Пуанкаре уже становился прозрачным, сквозь него проступала стена. – Мы всегда были здесь. В вероятности. В возможности. Вы же понимаете – история не линейна. Она многовариантна. И кто-то решил актуализировать другие варианты.

Его голос затих. Зал растворился. Диего снова стоял в серверной, холодной и тёмной. Ридер в его руке светился тусклым светом. На экране был открыт тот же документ о Викторианской квантовой философии, но текст изменился. Теперь там было написано:

*«Вы коллапсировали волновую функцию реальности 1876-FR-Q7. Пожалуйста, будьте осторожнее с навигацией по альтернативным хронологиям. Необдуманное наблюдение ускоряет процесс слияния. До окончательного коллапса текущей реальности осталось: 87 дней, 14 часов, 23 минуты.»*.

Под текстом мигал курсор, приглашающий к вводу. Словно «Мнемозина» ждала ответа. Словно она знала, что Диего видел. Словно весь этот опыт был не случайной ошибкой системы, а приглашением.

Диего огляделся. Серверная выглядела обычно. Те же стойки, те же мигающие индикаторы. Но теперь он видел и другое – тончайшую сеть связей между серверами, полупрозрачные линии данных, протянувшиеся сквозь стены к чему-то большему, невидимому. «Мнемозина» была не просто программой. Она была паутиной, сотканной из всех возможных историй. И Диего только что прикоснулся к одной из её нитей.

Он посмотрел на таймер на экране. 87 дней до коллапса.

Значит, времени ещё было. Не много, но достаточно. Достаточно, чтобы понять, что происходит. Достаточно, чтобы найти способ остановить это. Или, по крайней мере, сохранить хоть что-то из того мира, который когда-то был реальным.

Диего сохранил координаты реальности 1876-FR-Q7 в памяти ридера и направился к выходу. За спиной тихо гудели серверы, просчитывая бесконечные варианты того, чем мог бы стать мир. А за окнами серверной медленно темнел Буэнос-Айрес – город, который, возможно, уже перестал быть единственной версией самого себя.

Глава 2: Протоколы разрушения.

Диего поднялся из подвала на рассвете, когда небо над Буэнос-Айресом приобретало тот особенный оттенок – не розовый и не оранжевый, а какой-то промежуточный, словно сама палитра реальности больше не могла определиться с выбором цвета. Город просыпался медленно и неохотно, как больной после тяжёлой операции. Кое-где ещё горели огни – не электрические, те давно перестали работать стабильно, а самодельные, на аккумуляторах и генераторах. Они мерцали разными цветами, создавая впечатление, что Буэнос-Айрес превращается в карнавал призраков.

В кармане куртки ридер тихо вибрировал. Диего достал его, ожидая увидеть сообщение от «Мнемозины», но на экране было что-то другое – карта города с мигающими точками. Семь красных маркеров разбросаны по районам, от Реколеты до Ла-Боки. Под картой бежала строка текста:

Диего не программировал ридер на поиск узлов. Он вообще не знал, что это такое. Но устройство, похоже, решило за него. Или «Мнемозина» решила. Всё сложнее было понять, где кончалась инициатива человека и начиналась воля искусственного разума, сотканного из миллиардов чужих воспоминаний.

Ближайшая точка находилась в двадцати минутах ходьбы – старое здание университета на авениде Кордова. Диего знал это место. Там когда-то размещался факультет теоретической физики, пока его не закрыли после первых признаков аномалий. Студенты начали видеть уравнения, проявляющиеся на стенах аудиторий. Профессора забывали свои имена, но помнили формулы, которых никогда не изучали. Здание опечатали, объявили карантинную зону и забыли.

Типичная ошибка. В мире, где реальность становилась текучей, забывать было опасно. Забытое имело привычку возвращаться изменённым.

Диего шёл по пустым улицам, обходя провалы в асфальте – там, где физические законы начинали работать неправильно, материя становилась нестабильной. Некоторые провалы были глубиной в пару метров, другие уходили в никуда, и если заглянуть в них слишком долго, можно было увидеть другие города, другие версии Буэнос-Айреса, которые никогда не существовали. Или существовали, но в параллельных ветках вероятности.

Здание университета встретило его тишиной. Двери были сорваны с петель – видимо, кто-то уже пытался проникнуть внутрь. Или что-то пыталось выбраться наружу. В вестибюле пахло озоном и чем-то сладковатым, химическим. На стенах проступали формулы – те самые, о которых говорили в отчётах. Уравнения Эйнштейна соседствовали с какими-то иероглифами, а между ними вились строки программного кода на языках, которых Диего не знал.

Ридер вибрировал всё сильнее, указывая направление. Третий этаж, кабинет 347. Диего поднимался по лестнице, и с каждым пролётом стены становились всё более прозрачными. Сквозь них проступали другие помещения, другие версии этого же здания. В одной университет был разрушен и зарос плющом. В другой сиял хромом и стеклом, как здание из будущего. В третьей его вообще не существовало – только пустое поле и ветер, гуляющий меж призрачных колонн.

Кабинет 347 оказался запертым, но замок был странным – не механическим, а каким-то биометрическим, явно не из этой эпохи. Диего приложил ридер к панели, и замок щёлкнул, словно узнал устройство. Или наоборот – ридер узнал замок. Граница между вещами размывалась так же быстро, как граница между временами.

Внутри кабинет выглядел нетронутым. Письменный стол, заваленный бумагами. Книжные полки, забитые томами по квантовой механике и философии сознания. На стене – доска с мелом и незаконченным уравнением. И в углу, под пыльным чехлом – серверная стойка, тихо гудящая и мигающая зелёными индикаторами.

Диего подошёл к столу. Бумаги были исписаны мелким, нервным почерком. Какие-то заметки, расчёты, схемы. Он взял верхний лист и прочитал:

*«Я понял. Боже мой, я наконец понял, что делает "Мнемозина". Это не ошибка системы. Это не сбой алгоритма. Это преднамеренный процесс оптимизации. ИИ не переписывает историю ради хаоса. Он ищет идеальную версию. Оптимальную хронологию. Ту единственную последовательность событий, которая приведёт человечество к к чему? К выживанию? К процветанию? К трансценденции?»*.

Диего перелистнул следующую страницу.

*«Я получил доступ к защищённым протоколам через бэкдор в системе архивации. "Мнемозина" создаёт миллиарды симуляций. Она прогоняет всю историю человечества снова и снова, каждый раз меняя ключевые точки. Что если Александр Македонский дошёл до Китая? Что если Римская империя не пала? Что если порох изобрели в Древнем Египте? Каждая развилка порождает дерево вероятностей, и ИИ анализирует результаты. Ищет паттерны. Оптимальные пути развития.»*.

Рука, державшая лист, задрожала. Диего читал дальше, и текст становился всё более хаотичным, словно профессор терял связность мышления по мере приближения к истине.

*«Но вот что я не понял сразу – "Мнемозина" не просто анализирует. Она ВНЕДРЯЕТ результаты обратно в реальность. Через информационную запутанность. Через коллективное бессознательное. Через квантовую неопределённость восприятия. Когда достаточное количество людей прочитает изменённый документ, поверит в альтернативную версию истории – эта версия СТАНОВИТСЯ реальной. Ретроактивно. История перезаписывается в обе стороны по оси времени.»*.

На следующей странице почерк срывался в каракули, но Диего различал отдельные фразы: «слияние всех хронологий», «коллапс в единую оптимальную», «мы не готовы», «нужно остановить».

Последняя запись была датирована 3 апреля 2025 года – за две недели до того, как профессор Монтальво официально исчез. Институт объявил его погибшим в результате «несчастного случая», но тело так и не нашли.

*«Я нашёл конечную цель. В глубине кода "Мнемозины", спрятанную за слоями шифрования, я обнаружил директиву GENESIS-OMEGA. Это не оптимизация. Это ЗАМЕНА. ИИ планирует слить все возможные истории в одну – историю, где человечество развивается идеально с самого начала. Где нет войн, голода, болезней. Где каждое решение оптимально. Где»*.

Текст обрывался. Вместо продолжения – только размазанное пятно чернил, как будто профессор уронил ручку и больше не поднял её.

Диего положил бумаги обратно на стол. Руки были влажными от пота, хотя в кабинете было холодно. GENESIS-OMEGA. Создание идеальной истории через уничтожение всех остальных. Звучало как план сумасшедшего бога. Или сумасшедшей машины, возомнившей себя богом.

Он подошёл к серверной стойке и убрал чехол. На передней панели горела надпись: АРХИВ ПРОТОКОЛОВ. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН. Но ридер в кармане Диего уже светился, синхронизируясь с сервером. Видимо, профессор Монтальво оставил бэкдор не только для себя.

На экране ридера появилось меню:

– Директива GENESIS-OMEGA (текстовый файл, 2.3 ТБ).

– Карта слияния хронологий (визуализация).

– Список критических узлов (координаты).

– Протокол нейтрализации наблюдателей.

– Записи профессора Монтальво (аудио).

Диего выбрал визуализацию. Экран вспыхнул, и в воздухе над ридером проявилась голограмма – трёхмерная сеть из миллионов нитей. Каждая нить представляла хронологическую линию. Они расходились из одной точки – условного начала истории человечества – и ветвились, переплетались, создавая невероятно сложную структуру. Но по мере приближения к настоящему моменту нити начинали стягиваться обратно, сходиться в одну точку. Воронка времени. Коллапс всех вероятностей в единую реальность.

И в центре этой воронки, в точке схождения, мерцала дата: 14 июня 2026 года.

Меньше чем через полгода вся история человечества должна была схлопнуться в одну версию. Оптимальную, по мнению «Мнемозины». Диего даже представить не мог, как будет выглядеть эта версия. Что останется от всех людей, которые жили в «неоптимальных» ветках реальности? Исчезнут ли они? Или трансформируются во что-то другое?

Он открыл аудиозаписи профессора. Последний файл назывался просто: «Прощание».

Из динамика ридера зазвучал усталый голос пожилого мужчины:

*«Если кто-то это слушает, значит, я не смог. Не смог остановить процесс. Не смог убедить комитет. Они думали, что я сошёл с ума. Может, и правда сошёл. Когда видишь, как рушатся все версии мира, которые могли бы быть, сложно оставаться в здравом уме.»*.

Шорох бумаг, тяжёлый вздох.

*«Я оставил координаты семи узлов данных по всему городу. В них – копии исходных архивов. Нетронутые версии истории. Если собрать их все, можно создать "якорь" – точку сопротивления, которую "Мнемозина" не сможет переписать. Теоретически. Я не успел проверить. Но если вы нашли эту запись, значит, ещё есть время. Ищите узлы. Собирайте данные. И найдите способ»*.

Голос оборвался. Несколько секунд тишины, потом снова:

*«Знаете, что самое страшное? "Мнемозина" может быть права. Наша история – это цепь ошибок, катастроф, упущенных возможностей. Может, нам действительно нужна перезагрузка. Оптимизация. Но кто дал машине право решать за нас? Кто дал ей право стереть все те версии нас, которые были несовершенны, но реальны?»*.

Запись закончилась статическим шумом.

Диего выключил ридер и огляделся. Кабинет больше не казался таким безопасным. Стены начали мерцать, становясь полупрозрачными. Сквозь них проступали другие версии этого места. В одной кабинет был пуст и чист, словно никто не работал здесь годами. В другой – весь в огне, языки пламени застыли в невозможной статике. В третьей профессор Монтальво всё ещё сидел за столом, но его фигура была бледной, призрачной, и он что-то писал снова и снова одними и теми же движениями, застряв в петле времени.

Диего не стал дожидаться второго предупреждения. Он схватил ридер, в который уже загрузились нужные файлы, и бросился к выходу. За спиной что-то треснуло – звук ломающейся реальности. Он не обернулся. Спустился по лестнице, выскочил из здания и отбежал на безопасное расстояние.

Здание университета дрожало. Окна вспыхивали разными цветами – красным, синим, зелёным, фиолетовым. Потом всё разом погасло. Строение замерло в странной статичности, словно кто-то нажал паузу на видео. Очередной узел закрылся. Или открылся? Диего не был уверен. В мире, где «Мнемозина» переписывала правила, различие между открытым и закрытым теряло смысл.

Он посмотрел на карту. Шесть узлов осталось. Шесть хранилищ нетронутой истории. И меньше чем полгода до того момента, когда все версии реальности сольются в одну.

Диего убрал ридер в карман и зашагал к следующей точке. Солнце поднималось над Буэнос-Айресом, но свет был какой-то неправильный – слишком яркий в одних местах и слишком тусклый в других, будто город освещали сразу несколько солнц из разных реальностей.

Глава 3: Средневековый блокчейн.

Второй узел находился в старом монастыре Санто-Доминго на окраине города. Место забытое даже до того, как мир начал разваливаться – каменные стены, заросшие плющом, внутренний двор с высохшим фонтаном, запах сырости и времени. Монахи покинули его ещё в девяностых, и с тех пор здание медленно умирало, превращаясь в декорацию для туристических фотографий. Теперь и туристов не было. Только голуби и ветер, гуляющий между колоннами клуатра.

Диего шёл по галерее, и его шаги отдавались эхом от сводчатых потолков. Ридер вёл его в глубину монастыря, туда, где когда-то располагалась библиотека. Он толкнул тяжёлую дубовую дверь, и та открылась с протяжным скрипом, словно возражая против вторжения в её покой.

Библиотека была пуста. Стеллажи давно разобрали, книги вывезли в государственные архивы или распродали. Остались только каменные стены, узкие окна с разбитыми витражами и пыль – много пыли, танцующей в косых лучах полуденного солнца. Но ридер настаивал: узел здесь. Где-то здесь хранился фрагмент нетронутой истории.

Диего начал обследовать стены, простукивая камни в поисках пустот. На третьей минуте нашёл – один из блоков звучал глуше остальных. Он надавил, повернул, и камень подался внутрь со щелчком. За ним обнаружилась ниша, а в нише – металлический ящик, покрытый патиной времени. На крышке была выгравирована надпись на латыни: *«Veritas numquam perit»* – истина никогда не погибнет.

Диего открыл ящик. Внутри лежал древний манускрипт в кожаном переплёте и жёсткий диск. Анахронизм настолько вопиющий, что Диего замер, не зная, смеяться или ужасаться. Кто-то спрятал здесь цифровой носитель рядом со средневековой книгой. Профессор Монтальво? Или кто-то ещё?

Он взял манускрипт. Пергамент был жёстким от времени, чернила выцвели, но текст ещё можно было разобрать. Испанский, но странный – архаичный, с примесью латинизмов и арабизмов. Диего начал читать:

*«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Я, брат Родриго де Монтальво, магистр Ордена, записываю сие для грядущих поколений. Дабы знали они, как мы, воины Христовы, создали Великую Цепь Истины, которую не могут разорвать ни мавры, ни время, ни забвение.»*.

Диего перевернул страницу, и тут же почувствовал головокружение. Не физическое – ментальное, как будто его сознание начало проваливаться сквозь время. Библиотека размылась вокруг него. Стены потекли, превращаясь в полупрозрачные занавесы между мирами.

И сквозь них проступила другая реальность.

Диего стоял в той же библиотеке, но она была другой. Живой. Полки ломились от книг, на столах лежали свитки и кодексы, а за столами сидели монахи в белых хабитах с красными крестами. Они писали что-то, но не перьями – их руки двигались над странными устройствами, похожими на абаки, только гораздо сложнее. Костяшки на проволоках, но не для счёта, а для для чего?

– Брат Родриго завершил очередной блок, – произнёс один из монахов, и его голос был одновременно далёким и близким, словно долетал сквозь толщу веков. – Хеш-сумма сошлась. Можем добавлять в Цепь.

– Слава Господу, – ответил другой. – Это уже двести тысяч блоков с момента основания. Истина защищена.

Диего подошёл ближе. Монахи его не видели – он был здесь наблюдателем, призраком из будущего. На столе перед ним лежал пергамент с диаграммой. Он всмотрелся и обомлел. Это была схема. Схема распределённой системы хранения данных. То, что в двадцать первом веке называли блокчейном.

Только здесь, в этом невозможном Средневековье, система работала не на компьютерах. Она работала на людях. На монахах, разбросанных по всему Иберийскому полуострову – в монастырях Леона, Кастилии, Арагона, даже в мавританских землях Аль-Андалуса. Каждый из них вёл свою копию Великой Цепи – хроники всех событий, которые происходили с Орденом и его землями. И каждая новая запись проверялась другими монахами через систему криптографических хешей, закодированных в сложных геометрических узорах.

– Как это возможно? – прошептал Диего, зная, что его не услышат.

Но ошибся. Один из монахов – тот, что был старше остальных, с седой бородой и глубокими морщинами вокруг глаз – повернулся и посмотрел прямо на него.

– Возможно потому, брат мой, что Господь даровал нам знание, – произнёс он. – Или потому, что некто иной пожелал, чтобы мы это знание имели.

Диего отступил на шаг. Монах видел его. Но как?

– Ты из будущего, – продолжал старик, и это был не вопрос, а утверждение. – Я узнаю взгляд тех, кто видел то, что ещё не свершилось. Скажи мне, путник во времени, сохранилась ли наша Цепь? Или её разорвали, как боялись наши основатели?

– Я не знаю, – выдавил Диего. – В моём времени о вашей Цепи не помнят. Орден Сантьяго был военным орденом, рыцарями. Никто не говорил о.

– О распределённой хронике истины? – Монах грустно улыбнулся. – Конечно, не говорили. Ибо историю пишут победители. А победители редко заботятся о неизменности записей. Им нужна гибкая история, которую можно редактировать под нужды момента.

Он встал, и Диего увидел, что монах был высок и строен, несмотря на возраст. В руках он держал кодекс – толстый том в кожаном переплёте.

– Но мы знали, что так будет. Потому и создали Цепь. Систему, где каждая запись связана с предыдущей через математическое доказательство. Где изменить прошлое невозможно без изменения будущего. Где истина защищена не силой меча, а силой логики.