Проект Сомнамбула

Глава 1. Тупик в пустыне Атакама.

Пустыня Атакама не терпит стоячего металла.

Я узнала это на третьи сутки простоя, когда начала слышать, как «Агуила-Норте» скрипит. Не так, как скрипит дерево на ветру – мягко, с достоинством. Нет: поезд скрипел, как живое существо, которое пытается вытащить себя из собственной шкуры. Термическое расширение, сказал бы кто-нибудь рациональный. Да, конечно. Термическое расширение.

Снаружи – тридцать семь в тени. Внутри – духота, запах пота и машинного масла, и ещё что-то третье, безымянное. Запах ожидания, может быть. Или страха, который уже не выбрасывает адреналин, а просто висит в воздухе тяжёлым влажным облаком, пропитывая одежду и мысли.

Я сидела в третьем купе и катала между пальцами капсулу «Сиесты-7». Синяя, гладкая, чуть больше горошины. По инструкции – шесть часов глубокой фазы, полная синхронизация с бортовой системой «Сомнамбулы», построение маршрута в режиме коллективного сна. По опыту – шесть часов в местах, которые ты предпочёл бы не видеть никогда.

– Ты опять с ней разговариваешь, – сказал Элиас.

Он стоял в дверях, заняв почти весь проём. Бывший военный – это такая категория людей, которые не умеют просто стоять: они всегда занимают пространство намеренно, как флаг на завоёванной территории. Элиас был невысокий, но широкий, с кривым носом – сломанным, по его словам, в трёх разных местах и ни разу не в одном и том же – и со взглядом человека, который привык первым делом оценивать расстояние до ближайшего укрытия.

– Я с ней думаю, – поправила я. – Это разные вещи.

Он хмыкнул, вошёл без приглашения, сел напротив, поставил на столик две жестяные кружки с тем, что на «Агуиле» гордо называлось кофе. На самом деле – цикорий с привкусом резины и слабой надеждой на лучшее, но придираться к деталям в нашем положении было роскошью, которую мы не могли себе позволить.

– Воды – на сутки, – сказал он, глядя в окно. – Максимум полтора, если урезать ещё.

– Я знаю.

– И пути никуда не ведут.

– Это я тоже знаю, Элиас.

Он повернул ко мне голову. В его глазах было то, что я научилась читать за три месяца совместной работы: не паника и не отчаяние, а нечто хуже – спокойная, холодная уверенность в том, что выхода нет, и при этом полное нежелание умирать. Опасная комбинация. Такие люди совершают непредсказуемые поступки.

– Как Соль? – спросила я.

Он помолчал секунду. Именно секунду – достаточно, чтобы я всё поняла до того, как он открыл рот.

– Говорит, что в порядке.

– А на самом деле?

– На самом деле вчера ночью я нашёл её в коридоре. Стояла босиком, глаза открыты, смотрит в стену. Я окликнул – ноль реакции. Минуты три стоял рядом, как дурак. Потом что-то щёлкнуло в ней – повернулась, посмотрела и говорит: «Извини. Я проверяла пути».

Я поставила кружку на стол.

Соль была нашим Навигатором. Ей было шестнадцать лет, она была родом из Вальпараисо – из той его части, что осталась стоять после Большого Разлома, – и она видела сны так, как другие люди дышат: непрерывно, глубоко, без усилий и без права выбора. Таких людей в реестре «Сомнамбулы» числилось сорок два на весь Южный конус. Большинство работало на государство или на корпорации, в специальных центрах с белыми стенами и охраной на выходе. Соль работала с нами – потому что больше было некому, и потому что три года назад Капитан вытащил её из «лагеря для одарённых», который на самом деле был чем угодно, только не лагерем и не для одарённых.

Она была хрупкой, как ртутный термометр, и примерно такой же опасной при неосторожном обращении.

– Нам нужна синхронизация, – сказала я.

– Понимаю.

– Но если она нестабильна —.

– Понимаю, Инес.

Мы замолчали. За окном пустыня слала нам своё молчание – снисходительное, как у существа, которое пережило всё и переживёт ещё. Солончаки растрескались в геометрические паттерны, похожие на карту несуществующего города. Небо было белым – не голубым, не серым, а именно белым, плоским, как выгоревшая бумага. Солнце в нём не выглядело небесным телом. Оно выглядело как дырка.

Я всегда думала: если конец света придёт, он будет выглядеть именно так. Не огонь и не потоп – а вот это. Белый свет, неподвижный воздух и ощущение, что часы идут, но время стоит.

Динамик под потолком кашлянул.

– Экипаж. Говорит Капитан. Прошу всех собраться в штабном вагоне через пятнадцать минут.

Голос у Капитана был такой же, каким бывает сам «Агуила-Норте» в хорошие дни: тяжёлый, надёжный и немного усталый. Капитана звали Рубен Агирре, ему было под шестьдесят, он носил одну и ту же льняную рубашку – кажется, никогда не стиранную – и умел молчать так, что молчание становилось полноценным высказыванием. Человек, который не произносит слов впустую. Если он собирал всех – значит, время впустую уже кончилось.

Мы встали одновременно, не сговариваясь.

Штабной вагон «Агуилы» был сердцем проекта «Сомнамбула».

Девять спальных капсул, расположенных в три ряда – похожих на гробы из хромированного металла, только тёплых и с мягкой подкладкой, что не делало их менее жуткими. Именно в них мы ложились, принимали «Сиесту» и уходили. На стенах – мониторы с биометрией: пульс, энцефалограмма, фаза сна. Посередине – Карта.

Не бумажная, не цифровая – живая голографическая проекция маршрута, который строился прямо сейчас, в режиме реального времени, по мере того как мы спали. Дорога, которой не существовало в природе, пока мы её не видели. Поезд ехал по рельсам, которые возникали под колёсами из нашего общего бессознательного – секунда в секунду, сон в сон.

Сейчас Карта показывала точку. Одну неподвижную точку в квадрате, обозначенном как «сектор 7-Б, коридор Атакамы». Мы стояли на месте семьдесят два часа. Дорога впереди не строилась – потому что Соль три дня не могла войти в стабильную фазу.

Весь экипаж уже был здесь.

Механик Торо – лысый, вечно в машинном масле, с лицом, будто вырезанным из куска твёрдого дерева кем-то, кто торопился. Сёстры-медики Паула и Карина – близнецы, которых я до сих пор различала только по манере смотреть: Паула – прямо в глаза, Карина – чуть левее, куда-то в пространство между собеседником и его отражением. Радист Хосе-Луис, тихий, как тень, и такой же незаметный. Охранники – братья Контрерас, которых все звали просто «Контрерасы», без имён, будто они были одним существом с двумя телами.

И Соль.

Она стояла у дальней стены, обхватив себя руками – маленькая до такой степени, что казалась дополнительной тенью, случайно забытой кем-то более весомым. Под глазами – синяки такого цвета, которого не бывает от простого недосыпа. Тёмно-фиолетовые, почти чёрные, как будто кто-то давил на неё изнутри.

Капитан Агирре вышел вперёд. Посмотрел на всех по очереди – медленно, внимательно, как смотрят, когда хотят запомнить.

– Запасов воды – на сутки, – сказал он без предисловий. – Ближайшая точка пополнения – посёлок Кальяма, сто восемьдесят километров. Без работающей Карты мы туда не доберёмся: участок нестабильный, полотно в трёх местах разрушено Разломом. Нам нужен маршрут.

– Соль не готова, – сказала я.

– Знаю. – Он не спорил. – Поэтому идём на принудительную синхронизацию. Все девять капсул, через час.

Тишина в вагоне сгустилась.

– Принудительная – это «Сиеста-9», – медленно произнёс Элиас. – Двенадцать часов. Без гарантии стабилизации.

– Без гарантии, – согласился Капитан. – Но без воды – вообще без вариантов.

Я посмотрела на Соль. Она стояла так же неподвижно, глаза в пол. Потом медленно подняла голову, и наши взгляды встретились.

В её глазах было что-то, чему я не могла подобрать рационального объяснения. Не страх. Не усталость. Что-то похожее на лицо человека, который уже видел финал истории – и теперь вынужден притворяться, что не знает, чем всё кончится.

– Я войду, – сказала она тихо. – Только не дайте мне потеряться.

Капитан кивнул.

Я крепче сжала в кулаке капсулу «Сиесты». Синяя. Гладкая. Холодная, как кусочек чужого будущего.

Через час мы должны были заснуть.

А дорога – появиться из ничего.

Глава 2. Стеклянный лес.

Погружение всегда начинается одинаково – с тишины.

Не той тишины, которая бывает в пустыне ночью: там хотя бы дышит земля, скрипит металл поезда, где-то всхрапывает во сне Торо. Нет – это другая тишина. Та, которая наступает за секунду до того, как «Сиеста» окончательно гасит свет в голове. Полная. Беззвучная. Как будто тебя вынули из мира и поставили на паузу.

А потом – запах.

Всегда запах первым. Не знаю, почему так устроен мозг: может, обоняние последним сдаётся темноте. В этот раз пахло озоном и чем-то металлическим – холодным, острым, как лезвие, которое только что вынули из ножен.

Я открыла глаза.

И поняла, что мы опоздали.

Стандартная задача была простой, насколько вообще могут быть простыми задачи внутри чужого подсознания. Нам нужно было построить мост. Не красивый, не вечный – просто функциональный, достаточно широкий для «Агуилы», достаточно прочный, чтобы выдержать сто двадцать тонн железа над каньоном Рио-Лоа. Соль генерирует пространство, мы с Элиасом удерживаем её от отклонений, Торо закладывает техническую конструкцию. Двенадцать часов сна – примерно десять минут реального времени на маршрут. Стандартная процедура.

Только ничего стандартного в этот раз не было.

Вместо каньона я стояла в лесу.

Точнее – в том, что назвало себя лесом, потому что больше было некому. Деревья – если это можно было назвать деревьями – росли вертикально из белого каменистого грунта, высокие и тонкие, как иглы, брошенные великаном в землю. Они были прозрачные. Каждое – отдельный монолит стекла, без ветвей, без листьев, только тонкие трещины внутри, по которым ломалось и рассыпалось мутное серое небо. Лес уходил в обе стороны сколько хватало глаз. Никакого моста. Никакого каньона. Только стекло, стекло, стекло – и тишина, в которой при каждом шаге что-то тихо звенело.

Я опустила взгляд на ноги. Под подошвами – осколки. Острые, многогранные, как друза кварца. Я стояла на них, и они не резали меня только потому, что ещё не решили, стоит ли.

– Инес.

Элиас возник справа – будто соткался из воздуха, что в принципе и происходило: внутри сна мы материализовывались не плавно, а рывками, как изображение на плохом экране. Он был в том же, в чём заснул: тёмная куртка, тяжёлые ботинки. Инстинктивно огляделся по периметру – старая военная привычка, от которой не избавляет даже смерть.

– Вижу, – сказала я.

– Это не по плану.

– Блестящее наблюдение.

Он поморщился. Внутри сна эмоции проявлялись острее, чем снаружи – это одна из вещей, к которым я так и не привыкла. Здесь Элиас не скрывал, что злится. Здесь Элиас вообще почти не скрывал ничего – что само по себе делало его опасным и немного более человечным.

– Где Соль? – спросил он.

Я посмотрела между деревьями. Долго смотрела.

– Она – это и есть всё это, – ответила я наконец.

Потому что так оно и было. Когда Навигатор нестабилен, сон не строится по заданию – он строится по состоянию. Соль была измотана, перепугана и одна с чем-то, о чём не сказала нам вслух. И вот результат: вместо моста из её бессознательного вырос этот лес – прозрачный, холодный, безмолвный. Красивый и абсолютно враждебный одновременно. Как сама Соль в плохой день.

– Значит, нужно найти её здесь, – сказал Элиас.

– Найти и вытащить на маршрут. Иначе поезд не сдвинется.

Он кивнул. Потом посмотрел на свою правую руку – и я увидела, что он держит мачете. Тёмная сталь, деревянная рукоять, стёртая до белизны на хвате. В реальности у Элиаса не было мачете. Здесь – было: сон дал ему то, что соответствовало его природе.

Я посмотрела на свои руки.

Пусто.

– Хорошо, – сказала я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. – Что мне нужно? Думай.

В этом и состояла работа «Стабилизатора»: внутри сна не бороться с пространством, а убеждать его. Находить точку, в которой твоя воля и логика сна совпадают, и тянуть за неё, как за нитку. Я не была таким же прирождённым сновидцем, как Соль. Я была аналитиком – человеком, который умеет не теряться.

Я сосредоточилась.

Стекло. Острое. Опасное при резком движении.

Мне нужно что-то, что не боится острого. Что-то жёсткое снаружи и мягкое внутри.

В моей левой руке появилась перчатка. Толстая, из чего-то похожего на кевлар. Я надела её, не задумываясь, и протянула руку к ближайшему дереву. Пальцы коснулись стекла – оно было холодное, как лёд из глубины, и вибрировало на низкой ноте, которую слышало тело, а не ухо.

– Здесь есть путь, – сказала я. – Где-то есть просвет.

– Или его нет, – возразил Элиас. – И тогда мы ходим кругами, пока «Сиеста» не кончится, а поезд так и стоит.

– Спасибо за оптимизм.

Мы пошли.

Лес не хотел нас пускать.

Не агрессивно – без ловушек, без тупиков, без очевидных стен. Он просто повторялся. Мы шли прямо, я считала деревья, запоминала ориентиры – вот то дерево с трещиной в форме молнии, вот то с тёмным пятном у основания. Через двести шагов молниеносное дерево снова было справа. Ещё через двести – снова.

– Петля, – сказал Элиас.

– Вижу.

– Соль нас держит.

– Или Соль нас просто не отпускает. Это разные вещи.

Он остановился. Посмотрел вверх – туда, где стеклянные стволы упирались в серое небо. Потом взял мачете двумя руками и ударил по ближайшему дереву.

Звук был такой, что я зажмурилась инстинктивно. Не грохот, не звон – что-то среднее, что отдалось в костях черепа. Дерево не сломалось. Оно треснуло – от удара до самой кроны пошла белая трещина, и из неё посыпались осколки, мелкие и частые, как снег.

А потом лес ожил.

Я услышала их раньше, чем увидела: высокий режущий свист, многоголосый, как будто кто-то провёл ногтем по сотне стеклянных стаканов одновременно. Птицы. Они вылетели из крон – десятки, может быть, больше – и каждая была сделана из того же материала, что и деревья. Прозрачные тела, острые крылья-лезвия, пустые глазницы, в которых преломлялся серый свет.

Мыслеформы. Защитные реакции подсознания Соль.

– Стой, – бросила я Элиасу.

– Уже вижу.

– Не маши мачете.

– Я не маш—.

Одна птица спикировала на него. Он уклонился – профессионально, без паники, – но крыло зацепило рукав куртки и распороло его от запястья до локтя ровным, хирургическим движением. Ткань. Только ткань, не кожа – в этот раз.

– Они реальные, – сказал он, глядя на рукав.

– Они столько же реальные, сколько реален этот лес. – Я медленно отступила к ближайшему стволу, прижалась к нему спиной. – Но если здесь режет – там тоже порежет. Помнишь Иркутский инцидент?

Помнил. Все помнили.

Птицы кружились над нами, не атакуя – пока не атакуя. Изучали. Или ждали команды.

Я смотрела на них и думала: откуда берутся птицы в голове шестнадцатилетней девочки из Вальпараисо? Что она видела такого, что её бессознательное строит стеклянных птиц вместо мостов?

– Нам нужно к ней, – сказала я тихо. – Не сражаться с этим. К ней.

– Каким образом?

Я посмотрела на птиц. Потом – на деревья. Потом снова на птиц.

И поняла кое-что, что должна была понять с самого начала.

Лес был Соль. Птицы были Соль. Петли и повторения – тоже она. Всё здесь было ею. Значит, где-то в центре этого всего был её страх – конкретный, персональный, тот самый, который не давал ей стабилизироваться уже три дня. Найти страх – найти её.

– Нам нужно идти туда, куда мы не хотим, – сказала я.

Элиас посмотрел на меня с выражением, которое в реальности он бы скрыл.

– Глубже, – уточнила я. – Не наружу. Вниз.

Я присела, положила перчаточную руку на землю. Под осколками было что-то твёрдое – не камень, нет. Холоднее. Глаже.

Стекло уходило вглубь.

Целый мир из стекла, насквозь.

И где-то там, в самом центре, Соль стояла одна – с теми образами, которые не хотела нам показывать.

– Идём, – сказала я.

Птицы снова свистнули – теперь ближе.

Элиас поднял мачете.

– Ты говорила, не надо махать.

– Я передумала.

Мы шли сквозь стеклянный лес, и каждый наш шаг звенел, и птицы держались в пяти метрах, не ближе и не дальше, как конвой – или как почётный эскорт, это уж с какой стороны смотреть. Я не знала, куда именно нужно идти. Я просто шла туда, где становилось холоднее. Где стволы стояли гуще. Где серый свет делался совсем уж белым, слепым, таким, что глаза начинали слезиться.

Туда, где страшнее.

Потому что Соль была именно там.

Потому что она всегда была именно там – в самой глубине собственного кошмара, одна, без нас, и ждала, пока кто-нибудь додумается прийти не снаружи, а изнутри.

За спиной – поезд, стоящий в пустыне. Вода на сутки. Солнце, прожигающее металл до костей.

Впереди – стеклянный лес и где-то за ним девочка, держащая в руках весь наш маршрут.

Я сжала перчатку в кулак и пошла дальше.

Глава 3. Похмелье реальности.

Выход из «Сиесты-9» – это не пробуждение.

Это – выламывание.

Как будто ты застрял в дверном проёме, который меньше тебя самого, и тело тянут наружу, не спрашивая разрешения, и каждая клетка мозга сначала сопротивляется, потом сдаётся с таким усилием, что слышно хруст. Не метафорически – в ушах именно хрустит. Капитан говорит, что это шейные позвонки. Паула, старший медик, говорит, что это слуховые галлюцинации, остаточный эффект препарата. Торо говорит, что это звук того, как реальность захлопывается за тобой.

Я думаю, все трое правы.

Я открыла глаза – и первое, что увидела, был потолок капсулы. Белый, в сантиметре от носа, исцарапанный чьими-то ногтями. Чьими? Моими, видимо. Хотя я не помнила. Я никогда не помнила, что делали руки, пока я была там.

Крышка откинулась с шипением.

Я лежала и дышала. Просто дышала – вдох, выдох, убеждая себя, что воздух настоящий, что потолок над головой – это металл и заклёпки, а не стекло и птицы.

Пахло. Резко, сложно: озон, который бывает после грозы, – и поверх него что-то медное. Кровь. Не моя – я проверила себя быстро, по-деловому, как учили: руки, шея, грудь. Нет. Не моя.

Я выбралась из капсулы.

Штабной вагон встретил меня тишиной нехорошего сорта. Не пустой – насыщенной.

Остальные капсулы уже были открыты. Карина стояла над капсулой Элиаса с марлевым тампоном в руке и выражением человека, который видел многое, но к этому конкретному «многому» не привык до конца. Торо сидел на краю своей капсулы, уставившись в пол. Сёстры Контрерас – оба, разом – смотрели на правый борт вагона.

Я проследила их взгляд.

Стена была покрыта инеем.

Не тонкой плёнкой, не лёгким конденсатом – настоящим, зернистым инеем в палец толщиной, матово-белым, идущим от самого пола до половины высоты вагона. В пустыне Атакама. При сорока градусах снаружи.

– Хорошее утро, – сказал Торо, не поднимая взгляда.

– Сколько нас не было? – спросила я.

– Двенадцать часов двадцать минут, – ответила Карина, не оборачиваясь. – Четыре минуты сверх нормы. «Сиеста-9» держала дольше, чем должна была.

– Поезд двигался?

– Да. – Это уже капитан Агирре, он стоял у Карты, и я увидела его только сейчас. – Сто шестьдесят два километра. Мы прошли коридор.

Я выдохнула. Медленно, осторожно, как выдыхают, когда боятся спугнуть хорошую новость.

– Но? – сказала я.

Потому что «но» явно было. Иней на стенах, запах крови, тишина, в которой люди смотрят не друг на друга, а в пол и в стороны – всё это было большим, громким «но».

Агирре показал на Карту.

Маршрут, пройденный за ночь, светился синим – петляющая нить, которая вела нас через коридор Рио-Лоа в обход разломов. Красиво. Почти органично, как будто дорогу прокладывал не коллективный кошмар, а живая река. Но в трёх местах маршрут делал странные изломы – резкие, под прямым углом, как сломанная ветка. И в конце нити, там, где мы сейчас стояли, – маленький красный символ, который я научилась ненавидеть за три месяца работы.

Критическое отклонение.

– Что именно? – спросила я.

– Третий вагон, – сказал Агирре. – Ходовая часть.

Элиас сел в капсуле.

Я увидела рану, когда он поднял голову: длинный порез на левом предплечье, от запястья почти до локтя. Ровный, точный – хирургически ровный. Карина уже накладывала повязку, и под её пальцами белый бинт тут же окрашивался в красное.

– Птица, – сказал Элиас, поймав мой взгляд.

– Я помню.

– Я тоже. – Он опустил взгляд на рану. Помолчал. – Это второй раз.

– Первый раз была ссадина на ладони.

– Ссадина – это не порез. – Он говорил ровно, без паники, но в голосе было что-то напряжённое, как натянутая струна, которую трогают осторожно, потому что не знают, на какой ноте она лопнет. – Система работает не так, как в документации, Инес. Протечки нарастают.

«Протечки» – это было наше слово для явления, у которого официального термина пока не существовало. Когда повреждения, полученные во сне, переносились на физическое тело. В документации проекта «Сомнамбула» это называлось «соматическим резонансом» и значилось как «редкий нежелательный эффект в нестандартных условиях». На практике это значило: нас режут там – нас режут здесь.

– Соль нашли? – спросил Элиас.

– Это я хотела спросить у тебя.

Он покачал головой.

Я обернулась. Капсула Соль была открыта. Пуста. Я не заметила этого сразу – не знаю почему. Может быть, потому что часть меня не хотела замечать.

– Где она? – спросила я в пространство.

– Пошла к себе, – сказала Паула, не отрываясь от блокнота. – Сразу после пробуждения. Я пробовала говорить – она прошла мимо.

Я почувствовала знакомое тяжёлое ощущение в груди – не страх и не злость, что-то среднее. Смесь из ответственности и беспомощности, которая в нашей работе была профессиональным заболеванием, как у шахтёров – силикоз.

Мы нашли её в лесу. Добрались до центра – там, где деревья стояли так плотно, что между ними едва пролезало плечо, и свет был совсем белым, почти невыносимым. Соль стояла посреди этого света, маленькая, в своей красной куртке, и смотрела вверх. На птиц. Они кружили над ней плотным хороводом – десятки, сотни, стеклянные крылья резали воздух – и не нападали. Просто кружили.

Когда я окликнула её, она обернулась. На лице – ничего. Ни облегчения, ни удивления. Как будто она знала, что мы придём именно сейчас, именно с этой стороны.

– Я почти построила мост, – сказала она.

– Мы видели маршрут, – ответила я. – Ты хорошо сработала.

– Нет. – Она покачала головой. – Я работала плохо. Я потеряла троих.

– Каких троих?

Но она уже не отвечала. Птицы опустились ниже, свет стал ещё белее, и «Сиеста-9» выдернула нас всех разом – резко, без предупреждения, за четыре лишних минуты до срока.

Я так и не узнала, кого она потеряла.

Третий вагон был плохой новостью, завёрнутой в ещё более плохую.

Мы спустились с Торо – он впереди с фонарём, я за ним с блокнотом, хотя записывать там было нечего: всё было видно без слов. Правая тележка ходовой части перекошена. Не сломана – именно перекошена, как будто что-то давило на неё снизу с огромной силой, а потом отпустило. Несколько крепёжных болтов срезано. Подшипник правого колеса тёмный – перегрет.

– Это случилось в коридоре, – сказал Торо, присев на корточки. Он провёл пальцем по перекошенному металлу, посмотрел на палец. Кончик был чёрным. – На одном из изломов маршрута. Поезд шёл под углом, которого не должно быть на рельсах.

– Можно починить?

– Можно. – Он встал, вытер руку о куртку. – Часов шесть работы, если есть запчасти. Запчасти есть, я проверял ещё в Антофагасте. Но.

– Снова «но», – сказала я.

– Система жизнеобеспечения, – он кивнул в сторону хвоста поезда. – Вагон-цистерна. Трубопровод от фильтра к распределителю. Там трещина. Небольшая, но она даёт. Сантиметров восемь.

Я смотрела на него.

– Это значит, – медленно произнесла я, – что вода, которую мы рассчитывали на сутки.

–..уходит быстрее. – Он не улыбался. Торо вообще редко улыбался – лицо не очень располагало. – Часов десять. Может, двенадцать, если перекрыть основной вентиль и перейти на ручную подачу.

Десять часов.

Шесть – на ходовую. Значит, четыре часа остатка до полного обезвоживания – при условии, что ремонт пройдёт без сюрпризов. При условии, что следующий сеанс синхронизации не добавит новых поломок. При условии, что Соль будет в состоянии вести поезд.

Три больших «при условии», ни одно из которых я не контролировала.

Я вернулась в свой вагон другой дорогой – через хозяйственный отсек, где хранились аварийные запасы и где всегда было чуть прохладнее из-за вентиляционной щели в полу. Остановилась на секунду, прислонившись спиной к стенке.