Путь назад

Глава 1. День первый. Среда.

Эмма проснулась от того, что кот царапал дверь. Не мяукал – царапал. Деревянную дверь спальни когтями, методично и настойчиво, будто пытался прогрызть ход в параллельную реальность.

– Локи, прекрати, – пробормотала она, не открывая глаз.

Царапанье продолжалось. Эмма накрыла голову подушкой, но звук проникал сквозь перо и ткань, сверлил сознание острыми импульсами. Она лежала ещё минуту, надеясь, что кот устанет или вспомнит о чём-то более интересном – например, о мышке за холодильником. Но Локи не отступал.

Пришлось встать.

Когда она открыла дверь, кот смотрел на неё странно. Не так, как обычно смотрят коты – с этим характерным презрением к человеческому существованию, будто они знают о вас нечто постыдное и просто из вежливости не говорят вслух. Локи уставился на хозяйку почти по-собачьи: преданно и немного тупо. Во взгляде читалось ожидание, почти мольба.

Эмма подумала, что ей это показалось. Она работала нейробиологом в университете Осло, последние три года анализировала поведенческие модели приматов, и профессиональная деформация заставляла видеть паттерны там, где их не было. Коллеги шутили, что скоро она начнёт искать смысл в том, как бариста расставляет чашки на стойке.

Но потом кот сделал нечто совершенно невозможное. Он трижды обернулся вокруг себя – против часовой стрелки, как заводной механизм – и улёгся у её ног, свернувшись плотным клубком. Прямо на пороге спальни. Как собака. Коты так не делают. Они выбирают место сами, игнорируя присутствие людей, следуя только своей внутренней логике комфорта и территориального доминирования.

– Ты чего творишь, приятель? – спросила Эмма, присаживаясь на корточки.

Локи посмотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде было что-то новое. Что-то вроде преданности. Эмма протянула руку, погладила его за ухом. Кот не отстранился, не выгнул спину в знак того, что «хватит, человек, знай меру». Наоборот – прижался к её ладони, издал странный звук, нечто среднее между мурлыканьем и скулежом.

Эмма выпрямилась. В животе неприятно сжалось. Она налила себе кофе – крепкий, почти чёрный, без сахара – и включила телевизор. На экране появилась диктор с безупречной укладкой блонд, в строгом сером костюме. Говорила о торговом соглашении с Данией, новых мерах поддержки стартапов и предстоящем визите премьер-министра в Швецию. Обычная рутина, размеренный поток информации, который можно слушать вполуха, занимаясь своими делами.

Эмма уже собиралась выключить телевизор – впереди была куча работы, нужно было готовить презентацию для конференции в Копенгагене – когда в правом нижнем углу экрана появилась бегущая строка красного цвета: «В зоопарках нескольких городов Скандинавии отмечены странности в поведении животных. Подробности в выпуске в 09:00».

Телефон зазвонил раньше, чем она успела переключить на новостной канал.

– Эмма, ты видела? – голос Ларса звучал взволнованно, с металлическими нотками тревоги. Её коллега обычно говорил ровно и размеренно, как хороший метроном, и это было одним из качеств, за которые она его ценила. Ларс не паниковал. Даже когда в прошлом году у них сбежал шимпанзе Оскар и целый час носился по коридорам факультета, Ларс спокойно координировал поиски, будто искал потерянный степлер.

– Что видела? – Эмма прижала телефон плечом к уху, наливая вторую чашку кофе.

– Новости. Про животных. Я уже в лаборатории, приезжай быстрее. Это это странно, Эмма. Очень странно.

– Ларс, ты пугаешь меня.

– Хорошо. Потому что я и сам напуган.

Он отключился, не попрощавшись. Эмма посмотрела на телефон, потом на Локи. Кот по-прежнему лежал у двери спальни, не сводя с неё глаз. Хвост медленно двигался из стороны в сторону – не кошачьим раздражённым взмахом, а чем-то более плавным, почти гипнотическим.

Она оделась за пять минут, схватила сумку и выбежала из квартиры. По дороге к машине включила радио в наушниках. Диджей бодрым голосом рассказывал о новом альбоме исландской группы, потом пустил рекламу спортивного клуба. Эмма уже начала думать, что Ларс преувеличивает – с ним такое случалось, особенно после бессонных ночей в лаборатории – когда музыка оборвалась и в эфир вышел ведущий новостей.

«Сегодня утром в зоопарке Кристиансанна произошёл инцидент. По словам очевидцев, несколько волков, содержащихся в вольере, начали вести себя нетипично. Животные демонстрировали признаки дезориентации и агрессии по отношению друг к другу. Один волк погиб в результате стычки. Ветеринары затрудняются объяснить причину изменения поведения. Аналогичные случаи зафиксированы в зоопарках Бергена и Ставангера. В Стокгольме служба по контролю за дикой природой сообщила о необычной активности лис в городских парках. Власти призывают граждан соблюдать осторожность».

Эмма ускорила шаг. Машина стояла на парковке у дома, белая Honda, которую она купила год назад, после развода. Хенрик оставил ей квартиру и забрал свой «Вольво», и это было справедливо, учитывая, что именно он захотел расстаться. «Мы слишком разные», – сказал он тогда, и Эмма не стала спорить. Они действительно были разными. Хенрик работал в министерстве здравоохранения, верил в порядок, структуру и пятилетние планы. Эмма изучала хаос нейронных связей, непредсказуемость поведенческих реакций, красоту случайности.

Университет встретил её пустыми коридорами. Слишком рано для студентов, слишком поздно для ночной охраны. Эмма поднялась на третий этаж, прошла мимо аудиторий с закрытыми дверями, свернула в крыло биологического факультета. Лаборатория находилась в конце коридора, за дверью с кодовым замком и предупреждающей табличкой «Ограниченный доступ».

Ларс стоял у большого монитора, спиной к двери. На экране мелькали графики, таблицы, видеозаписи. Высокий, худощавый, с непослушными рыжими волосами, он выглядел как подросток, хотя ему было тридцать восемь. Рядом с ним Ингрид, их аспирантка – маленькая, темноволосая девушка с острым подбородком и умными глазами за круглыми очками.

– Что происходит? – спросила Эмма, закрывая за собой дверь.

Ларс обернулся. Лицо бледное, под глазами тени.

– Смотри.

Он кликнул мышкой, и на экране появилось видео. Зоопарк, вольер с обезьянами. Камера зафиксирована, угол широкий, качество неплохое. Несколько шимпанзе сидели на деревянных платформах, кто-то перебирал что-то в руках, кто-то просто смотрел в пространство. Обычная картина. Потом один самец – крупный, с седой полосой на спине – резко вскочил и начал колотить кулаками в грудь. Не игриво, не как демонстрация силы перед самками. Яростно. Отчаянно. Другие обезьяны подхватили. Вся группа синхронно начала бить себя в грудь, издавая гортанные крики.

– Это поведение горилл, – тихо сказала Ингрид. – Шимпанзе так не делают.

– Именно, – кивнул Ларс. – Смотри дальше.

Видео продолжилось. Обезьяны начали двигаться по вольеру иначе – не на четырёх конечностях, как обычно, а на задних лапах, выпрямившись, с опущенными передними. Походка неуклюжая, но решительная. Как у предков человека. Как у ранних гоминид.

– Они они демонстрируют регрессивное поведение, – выдохнула Эмма. – Возвращаются к формам, которые существовали миллионы лет назад.

– Не только обезьяны, – Ларс открыл ещё несколько файлов. – Вот волки из Кристиансанна. Смотри на их взаимодействие. Они потеряли стайную иерархию. Ведут себя как более примитивные псовые, почти как как древние собаки.

Эмма подошла ближе к экрану. Её пульс участился. В голове складывалась невозможная картина, противоречащая всему, что она знала о биологии, эволюции, генетике.

– Сколько времени прошло между нормальным поведением и этим?

– Судя по записям, несколько часов. Максимум сутки.

– Это невозможно. Поведенческие паттерны не меняются за сутки. Это требует времени, адаптации, генетических изменений.

– Я знаю, – голос Ларса дрожал. – Я знаю, что это невозможно. Но это происходит. И не только в Норвегии. Мне прислал коллега из Хельсинки – у них то же самое. И из Копенгагена. И из Рейкьявика. Эмма, это везде.

Ингрид молчала, нервно теребя край свитера. Эмма опустилась на стул, не отрывая взгляда от экрана.

– У меня кот, – сказала она медленно. – Сегодня утром он вёл себя как собака. Я подумала, что мне показалось.

– Не показалось, – Ларс провёл рукой по лицу. – Мне звонили из трёх ветклиник. Хозяева приводят домашних питомцев – кошки, собаки, даже хомяки. Все демонстрируют странности. Не болезни, не патологии. Просто другое поведение.

Тишина повисла тяжёлым одеялом. За окном начинался обычный осенний день в Осло – серое небо, моросящий дождь, редкие прохожие с зонтами. Мир выглядел нормальным. Но что-то фундаментальное изменилось.

– Нам нужны образцы, – Эмма встала, решительность вернулась. – Ткани, кровь, ДНК. Нужно понять, что происходит на клеточном уровне. Ингрид, свяжись с зоопарком, скажи, что мы готовы взять анализы у животных. Ларс, собери всё, что есть по аномалиям в поведении за последние сутки. Все отчёты, видео, свидетельства.

– А ты?

– Я позвоню Хенрику.

Хенрик ответил после седьмого гудка. В трубке слышался шум голосов, звук работающих компьютеров, чьи-то быстрые шаги.

– Эмма, сейчас очень неудачный момент.

– Я знаю, что происходит. С животными. Это правда?

Пауза. Потом вздох.

– Да. Мы получаем отчёты со всей Скандинавии. Министерство созывает экстренное совещание. Никто не понимает, что это. Некоторые говорят о вирусе, другие о токсинах в окружающей среде.

– Это не вирус, – перебила Эмма. – Вирус не может изменить поведение за несколько часов настолько кардинально. Это что-то другое.

– Что именно?

Она не знала. Но в груди зарождалось холодное предчувствие, и оно говорило, что то, что началось сегодня утром, не остановится просто так. Что это только начало. И что человечество не готово к тому, что будет дальше.

– Я не знаю, – ответила она честно. – Но я собираюсь выяснить.

Она положила трубку и посмотрела на Ларса и Ингрид. Они смотрели на неё с надеждой, и это была ответственность, которую она не просила. Но некому больше было её нести.

– Начинаем работать, – сказала Эмма.

Глава 2. Лаборатория.

Образцы привезли через три часа. Сотрудник зоопарка – молодой парень в защитном комбинезоне, с испуганными глазами – передал Ларсу холодильный контейнер и сказал только одно: «Они все сошли с ума». Потом развернулся и ушёл, даже не дождавшись подписи в документах.

Эмма открыла контейнер на стерильном столе. Внутри лежали пробирки с кровью, запечатанные пакеты с образцами тканей, несколько шприцов с клеточным материалом. Всё аккуратно промаркировано: шимпанзе №4, волк №7, бурый медведь №2. Имён у них, видимо, уже не было. Только номера.

– Начнём с крови, – Эмма натянула латексные перчатки, достала первую пробирку. – Ингрид, готовь микроскоп. Ларс, запускай секвенатор.

Они работали молча, с той точностью, которая приходит после многих лет в лаборатории. Движения отточены, каждый знал свою роль. Эмма чувствовала, как адреналин разгоняет кровь по венам – такое бывало только в моменты настоящих прорывов, когда интуиция подсказывала, что сейчас откроется нечто важное.

Первый образец под микроскопом выглядел нормально. Эритроциты, лейкоциты, тромбоциты – всё на месте, всё в пределах нормы. Эмма увеличила масштаб, переключилась на клеточное ядро. Хроматин выглядел слегка необычно – более рыхлым, что ли, – но это могло быть особенностью конкретного животного.

– Эмма, гляди сюда, – голос Ингрид прозвучал странно. Не испуганно, но с оттенком недоверия.

Эмма подошла к её микроскопу. Аспирантка исследовала образец тканей волка – мышечные волокна, взятые посмертно. На экране монитора, подключённого к микроскопу, можно было разглядеть клеточную структуру в деталях.

– Что я должна видеть?

– Митохондрии, – Ингрид указала на небольшие вытянутые структуры внутри клеток. – Их морфология изменена. Они выглядят проще. Как будто регрессировали к более примитивной форме.

Эмма присмотрелась. Ингрид была права. Митохондрии – энергетические станции клетки – выглядели не так, как должны были у современного волка. Они напоминали митохондрии более древних видов, возможно, вымерших тысячи лет назад.

– Это может быть артефакт, – пробормотала Эмма, но голос звучал неуверенно даже для неё самой.

– Тогда проверь другие образцы.

Следующие полчаса они методично изучали каждую пробирку, каждый образец. И каждый раз видели одно и то же: клетки демонстрировали признаки регрессии. Не разрушения, не болезни – именно возвращения к более примитивным формам. Как будто эволюция включила заднюю передачу.

– Ларс, что с секвенированием? – крикнула Эмма через лабораторию.

– Почти готово, – он сидел у компьютера, уставившись в монитор. – Ещё минута.

Эмма подошла, встала за его спиной. На экране появлялась последовательность ДНК – длинная цепочка из четырёх букв: A, T, G, C. Аденин, тимин, гуанин, цитозин. Алфавит жизни, код, который определяет всё – от цвета глаз до особенностей поведения.

Программа закончила анализ, выдала результат.

Ларс откинулся на спинку стула.

– Господи, – выдохнул он.

Эмма смотрела на экран, не веря глазам. ДНК шимпанзе изменилась. Не мутировала – мутации случайны, хаотичны. Это было систематическое изменение. Целые участки генома словно «откатились» назад, к более древним последовательностям. Как будто кто-то взял эволюционное древо и начал спускаться по ветвям вниз, к корням.

– Запусти сравнительный анализ, – голос Эммы звучал чужим. – Сравни с геномом вымерших видов. С ранними гоминидами.

Ларс забегал пальцами по клавиатуре. База данных содержала последовательности ДНК, восстановленные из ископаемых останков – неполные, фрагментарные, но достаточные для сравнения.

Результат появился через несколько минут.

Совпадение: 87% с геномом австралопитека. Вида, вымершего два миллиона лет назад.

– Это невозможно, – прошептала Ингрид, читая через плечо Ларса.

– Повторим анализ, – сказала Эмма. – Возможна ошибка секвенатора.

Они повторили. Результат не изменился.

Затем проверили кровь волка. Та же картина: ДНК регрессировала к более примитивным формам псовых, существовавших десятки тысяч лет назад.

Медведь. То же самое.

– Эмма, – Ларс повернулся к ней, лицо бледное как мел. – Что, чёрт возьми, происходит?

Она опустилась на стул, сняла перчатки. Руки дрожали. В голове крутилась безумная теория, противоречащая всему, чему её учили в университете, всему, что она считала незыблемым законом природы.

– Эволюция обратима, – произнесла она медленно, словно произнося это вслух, она могла поверить в собственные слова. – Или, точнее, какой-то фактор заставляет организмы регрессировать. ДНК меняется, возвращаясь к более ранним формам. Поведение следует за генетикой.

– Но это требует времени, – возразил Ларс. – Миллионы лет. Эволюция – медленный процесс.

– Обычно. Но что если существует механизм, способный ускорить его? Или замедлить? Или повернуть вспять?

– Такого механизма не существует.

– Существовал, – тихо сказала Ингрид. Оба повернулись к ней. – Теоретически. Я читала статью год назад. Группа из Массачусетса предполагала существование как они это назвали «эволюционных переключателей». Участков ДНК, которые могут активировать или деактивировать целые блоки генов одновременно. Это объясняло бы внезапные скачки в эволюционной истории.

– Кембрийский взрыв, – кивнула Эмма. – Когда за относительно короткий период появилось множество новых форм жизни.

– Именно. Но статью раскритиковали. Недостаточно доказательств.

– Может, доказательства просто не искали там, где нужно.

Эмма встала, начала ходить по лаборатории. Мысли складывались в картину, пугающую и завораживающую одновременно. Если ДНК действительно может регрессировать под воздействием внешнего фактора, значит, процесс коснётся не только зоопарков. Все животные. Весь животный мир. И.

– Люди, – выдохнула она, остановившись посреди комнаты.

Ларс и Ингрид уставились на неё.

– Мы тоже животные, – продолжила Эмма, голос окреп, наполнился убеждённостью. – Если это затрагивает шимпанзе, наших ближайших родственников, то затронет и нас. Вопрос только времени.

– Стоп, стоп, – Ларс поднял руки. – Давай не будем паниковать раньше времени. Нужно больше данных. Возможно, это локальное явление. Возможно, причина в загрязнении воды или.

– Ты сам сказал, что отчёты приходят отовсюду, – перебила его Эмма. – Финляндия, Дания, Исландия. Это не локально. Это глобально.

Телефон Ларса зазвонил. Он взглянул на экран, нахмурился.

– Йохан. Из Стокгольма.

Он ответил, включил громкую связь. Голос коллеги звучал напряжённо:

– Ларс, вы получили образцы?

– Да. Анализируем сейчас.

– У нас такая же картина. ДНК регрессирует. Мы проверили домашних животных, диких, даже птиц. Всё одинаково. И это ещё не самое худшее.

Пауза.

– Что может быть хуже? – спросила Эмма.

– В больницах начали поступать люди с жалобами на странное самочувствие. Пока ничего серьёзного – головные боли, приступы дезориентации, обострение чувств. Но врачи взяли анализы крови у нескольких пациентов. Предварительные результаты показывают аномалии в ДНК.

Тишина в лаборатории стала осязаемой.

– Какого рода аномалии? – спросил Ларс.

– Такие же, как у животных. Регрессивные изменения. Пока незначительные, но они есть. Эмма, если ты меня слышишь – это началось. У людей тоже.

Эмма закрыла глаза. В груди разливался холод. Она вспомнила утро, Локи, странный взгляд кота. Вспомнила, как сама почувствовала себя немного не так, проснувшись – будто тело стало чужим, будто инстинкты заговорили громче разума.

Она открыла глаза, посмотрела на свои руки. Обычные руки. Пять пальцев, знакомые линии на ладонях. Но на сколько долго они останутся такими?

– Йохан, с какой скоростью происходят изменения? – голос Эммы был на удивление спокоен.

– Судя по животным, процесс ускоряется. Шимпанзе за сутки откатились на миллионы лет эволюции назад. Если применить ту же динамику к людям.

– Сколько у нас времени?

– Не знаю. Неделя? Может, меньше. Зависит от того, как быстро прогрессирует регрессия. Извини за каламбур.

Никто не засмеялся.

– Нужно выяснить источник, – сказала Эмма. – Что вызывает эти изменения. Вирус, излучение, химический агент – что угодно. Найдём причину – найдём способ остановить.

– Мы уже работаем над этим, – ответил Йохан. – Несколько лабораторий координируют усилия. Но Эмма я думаю, нам стоит готовиться к худшему.

– К чему именно?

– К тому, что это необратимо.

Связь прервалась. Ларс медленно положил телефон на стол.

– Необратимо, – повторил он. – Он сказал «необратимо».

Ингрид села на пол, прислонившись спиной к шкафу с реактивами. Она сняла очки, потёрла глаза.

– У меня есть младший брат, – сказала она тихо. – Ему восемь лет. Что с ним будет?

Эмма не знала, что ответить. Она подошла к окну, выглянула наружу. Осло жил своей обычной жизнью: люди спешили по делам, машины стояли в пробках, в кафе напротив студенты пили кофе и смеялись над чем-то в телефонах. Никто не знал. Никто не понимал, что мир балансирует на краю пропасти.

Или уже падает.

– Работаем дальше, – сказала Эмма, разворачиваясь к коллегам. – Нам нужно понять механизм. Как именно запускается регрессия. Что её триггерит. Ларс, свяжись со всеми лабораториями, которые исследуют это. Нужен обмен данными в реальном времени. Ингрид, подними всю литературу по эпигенетике, особенно по быстрым изменениям фенотипа. Может, там есть зацепки.

– А ты?

– Я позвоню Хенрику. Если люди начали проявлять симптомы, министерство должно это знать. Нужны меры предосторожности, карантин, что угодно. Хотя бы попытаемся замедлить распространение.

– Эмма, – Ларс встал, подошёл к ней. – А если это не распространение? Если это просто происходит? Со всеми одновременно?

Она посмотрела ему в глаза.

– Тогда нам нужно работать быстрее.

Они разошлись по своим рабочим местам. Лаборатория наполнилась звуками: щёлканье клавиатуры, гул оборудования, тихое бормотание Ингрид, читающей статьи с экрана. Эмма достала телефон, набрала номер Хенрика.

Длинные гудки. Потом его голос, усталый и напряжённый:

– Эмма, я на совещании. Это важно?

– Критически важно. Я знаю, что происходит. С животными. И это начинает происходить с людьми.

Пауза. Шум голосов на фоне стих.

– Объясни.

И она объяснила. Коротко, ёмко, без лишних научных терминов. ДНК регрессирует. Организмы возвращаются к более примитивным формам. Процесс глобальный и, возможно, необратимый.

Когда она закончила, Хенрик долго молчал.

– Ты уверена?

– Насколько можно быть уверенной после нескольких часов исследований. Но данные однозначны. Хенрик, вам нужно предупредить людей. Подготовить больницы. Ввести чрезвычайное положение.

– Если мы объявим о таком начнётся паника.

– Паника неизбежна. Вопрос в том, когда она начнётся – сейчас, когда мы можем как-то контролировать ситуацию, или позже, когда будет слишком поздно.

Ещё одна пауза.

– Я передам информацию премьер-министру. Спасибо, Эмма. И береги себя. И Сигрид.

Упоминание дочери кольнуло. Сигрид жила с Хенриком по выходным, остальное время с Эммой. Девочка ходила в школу, дружила с одноклассниками, мечтала стать ветеринаром. Обычная двенадцатилетняя жизнь, полная маленьких радостей и забот.

Что станет с ней, если регрессия продолжится?

– И ты берегись, – сказала Эмма и отключилась.

Она вернулась к микроскопу. Образцы не закончились. Впереди была длинная ночь исследований, анализов, попыток понять непостижимое.

Глава 3. Карантин.

Объявление прозвучало в полночь. Премьер-министр Норвегии выступил в прямом эфире, и Эмма смотрела трансляцию на экране телефона, сидя в полутёмной лаборатории. Ларс дремал, откинувшись на стуле, Ингрид ушла домой час назад – нужно было проверить семью.

Премьер говорил спокойно, но напряжение в его голосе чувствовалось даже через помехи связи. «В связи с биологической угрозой неустановленной природы правительство вводит режим чрезвычайного положения. Закрываются границы. Рекомендуется оставаться дома. Не приближаться к диким животным. Следить за своим самочувствием и при первых симптомах обращаться в медицинские учреждения».

Симптомах. Эмма усмехнулась горько. Какие симптомы? Внезапное желание лазать по деревьям? Тяга к сырому мясу? Потеря речи?

Её телефон взорвался уведомлениями. Сообщения от коллег из других стран, от знакомых, от незнакомых людей, каким-то образом раздобывших её номер. Все спрашивали одно: что происходит? Она не отвечала. Не было смысла объяснять то, что сама до конца не понимала.

Потом позвонил Хенрик.

– Мне нужно увидеть Сигрид, – сказал он без приветствия. – Завтра. Утром.

– Она спит. У меня дома.

– Я знаю. Я еду к тебе. Через двадцать минут.

– Хенрик, сейчас час ночи.

– Эмма, мир рушится. Мне плевать на время.

Он отключился. Эмма посмотрела на Ларса – тот спал, похрапывая. Она накинула на него лабораторный халат вместо одеяла, выключила свет и вышла из университета.

Ночной Осло встретил её тишиной. Слишком тихой для города такого размера. Обычно даже поздно слышался гул машин, голоса подвыпивших студентов, музыка из баров. Теперь же только ветер шелестел листьями и где-то вдалеке выла собака. Или не собака.

Эмма завела машину и поехала домой. По дороге миновала три полицейских кордона – на каждом проверяли документы, светили фонарями в лицо, спрашивали о самочувствии. Полицейские выглядели напуганными. Один молодой офицер держал руку на кобуре, пальцы нервно барабанили по рукоятке пистолета.

Квартира была тёмной. Эмма тихо открыла дверь, прошла в комнату Сигрид. Дочь спала, раскинувшись на кровати, одна рука свесилась вниз, почти касаясь пола. Светлые волосы растрепались, на лице – выражение абсолютного покоя. Двенадцать лет. Совсем ещё ребёнок, несмотря на попытки казаться взрослой.

Эмма присела на край кровати, осторожно поправила одеяло. Сигрид что-то пробормотала во сне и повернулась на бок.

– Мама здесь, солнышко, – прошептала Эмма.

Локи не было. Кот исчез днём, когда Эмма уезжала в университет. Она не знала, вернётся ли он. И кем вернётся, если вернётся.

Дверной звонок разорвал тишину. Эмма быстро вышла из комнаты, закрыла за собой дверь. В глазок увидела Хенрика – высокого, с идеально уложенными волосами, в деловом костюме. Как будто он не из министерства здравоохранения, а с вечеринки в посольстве.