Город, которого нет на карте

В путь.

История 1.Тени забытого дома.

Глава 1: Переезд

Дождь лил так, будто небо прорвало. Машина буксовала на размокшей дороге, фары выхватывали из тьмы силуэты деревьев, склонившихся к нам, словно любопытные зрители. Ветви скребли по крыше, будто пытались заглянуть внутрь, проверить, кто осмелился нарушить покой этого забытого места.

Я, Лиза, сидела на переднем пассажирском сиденье, вцепившись пальцами в край куртки. Мне было 16 — слишком взрослая, чтобы верить в сказки, но сейчас всё внутри сжималось от необъяснимого страха. Мои тёмные волосы, обычно собранные в хвост, выбились из‑под капюшона, прилипли к влажному лбу. Пальцы дрожали, когда я провела по запотевшему стеклу, рисуя спираль — она тут же потекла, растеклась, как слёзы.

— Ну и дыра, — пробормотала я, глядя в окно.

Отец нервно постукивал пальцами по рулю. Андрей Викторович, 45 лет, с залысинами и усталыми глазами, которые в последнее время почти не улыбались. Его лицо в отблесках приборной панели казалось бледным и напряжённым. Тени от ресниц ложились на щёки глубокими впадинами, делая его старше лет на десять. На нём была старая кожаная куртка, которую он носил ещё до моего рождения — потрёпанная, но любимая.

— Лиза, не драматизируй. Это всего на год. Зато бесплатно. Мы сможем отложить деньги на колледж… — он не договорил, резко крутанул руль, уворачиваясь от глубокой ямы. Машина затряслась, Миша на заднем сиденье застонал во сне и перевернулся на бок.

Мать молчала, уставившись в одну точку за окном. Елена Сергеевна, 42 года, когда‑то яркая и жизнерадостная женщина с копной рыжих кудрей, теперь выглядела измождённой. Её волосы потускнели, стали какими‑то бесцветными, а кожа — серой, будто впитала сумрак этого места. Пальцы, теребящие обручальное кольцо, дрожали. На безымянном пальце, там, где обычно блестело золото, теперь виднелась бледная полоса — след от него.

Миша, мой восьмилетний брат, спал на заднем сиденье, уткнувшись носом в плюшевого медведя. Он был копией отца в детстве — те же веснушки на носу, тот же упрямый подбородок. Его губы шевелились — он что‑то бормотал во сне. Я прислушалась:

— …они зовут меня… там, внизу… в подвале… я им нравлюсь…

Я вздрогнула и обернулась. Миша мирно сопел, его ресницы подрагивали. Наверное, просто снится что‑то. Но почему именно подвал? Мы же ещё даже не видели его.

Дорога становилась всё хуже. Колеи заполнились водой, в них отражались вспышки молний. Где‑то вдали грохотал гром, но туч на небе не было — только плотная пелена дождя. Воздух в машине стал тяжёлым, душным, пахло резиной и чем‑то ещё — сладковатым, тошнотворным.

— Папа, а ты уверен, что это хорошая идея? — я постаралась говорить спокойно, но голос дрогнул. — Местные в городе так странно смотрели, когда мы спрашивали про дорогу… Одна старушка даже перекрестилась и отошла в сторону.

— Просто суеверия, — отец нахмурился, крепче сжал руль. — Старый дом, глушь… Люди всегда придумывают страшилки про такие места. К тому же, это наследство от дяди Виктора. Мы его почти не знали, но отказываться глупо. Да и выбора особого нет — с работой сейчас туго.

Мы ехали уже третий час по просёлочной дороге, которая давно перестала быть дорогой в привычном смысле. Асфальт исчез километров двадцать назад, сменившись разбитой грунтовкой. По обочинам росли высокие, почти двухметровые травы с колючими стеблями. Они цеплялись за колёса, будто пытаясь остановить машину.

Лес вокруг становился всё гуще. Деревья — старые, искривлённые — стояли так плотно, что их ветви сплетались над дорогой, образуя тёмный туннель. Кора у них была чёрной, покрытой серым мхом, напоминавшим плесень. Некоторые стволы выглядели так, будто их обожгло пламя — глубокие трещины шли вдоль всего ствола.

Вдалеке виднелись холмы, покрытые вереском и низкорослыми кустами. Небо над ними было неестественно тёмным, хотя часы показывали всего четыре пополудни. Ни птиц, ни насекомых — полная тишина, нарушаемая только стуком дождя и ревом двигателя.

Дом появился внезапно, будто вырос из тумана. Трёхэтажный, с покосившейся крышей и окнами, похожими на слепые глаза. Он стоял на небольшом холме, окружённый почерневшими деревьями с искривлёнными ветвями. Некоторые стволы были покрыты странным серым мхом, напоминавшим плесень. Ветви деревьев сплетались над крышей дома, образуя подобие купола.

Фасад был выкрашен когда‑то в светло‑коричневый цвет, но краска облупилась, обнажая тёмное дерево. На втором этаже одно окно было разбито, в нём торчали осколки стекла, похожие на зубы. Карнизы прогнили, местами обрушились.

На крыльце висела табличка: «Добро пожаловать домой». Буквы были выкрашены красной краской, но дождь размыл их, и теперь казалось, что дверь в кровь. Краска стекала по дереву, как засохшие струйки. Под табличкой виднелись глубокие царапины, будто кто‑то пытался содрать её, оставив после себя уродливые следы.

— Ну вот, — отец натянуто улыбнулся. — Наше новое начало.

Машина остановилась. Двигатель заглох с хрипом, будто выдохнул в последний раз. В наступившей тишине стало слышно, как дождь стучит по крыше — не ритмично, а будто кто‑то перебирает пальцами по металлу, подбирая мелодию.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Где‑то в глубине дома скрипнула половица — будто кто‑то сделал шаг нам навстречу. Или это просто старый пол просел?

— Идёмте, — отец открыл дверь. В салон ворвался сырой, затхлый воздух. Пахло гниющими листьями и чем‑то ещё — металлом? Или это кровь? Я тряхнула головой, отгоняя нелепую мысль.

Мы вышли под дождь. Он тут же промочил волосы, потёк за шиворот. Миша проснулся и зябко поёжился.

— Не нравится мне здесь, — прошептал он, прижимая к себе медведя. — Там кто‑то смотрит на нас из окна.

Мы с матерью подняли головы. Верхний этаж дома казался тёмным и пустым, но на мгновение мне показалось, что за одним из окон мелькнула тень. Быстрая, почти неуловимая.

Мать молча взяла Мишу за руку. Её взгляд был отстранённым, будто она уже не здесь. Пальцы, сжимающие руку сына, дрожали.

Мы поднялись на крыльцо. Табличка над дверью скрипнула, качнувшись на ржавых гвоздях. Теперь я разглядела, что буквы не просто выцвели — их будто проели, выжгли чем‑то. Под краской проступали тёмные пятна, напоминавшие отпечатки пальцев. В некоторых местах краска вздулась пузырями, как будто под ней что‑то шевелилось.

Отец вставил ключ в замок. Тот повернулся с трудом, издав звук, похожий на стон. Дверь медленно отворилась, впуская нас внутрь.

В доме пахло пылью, старым деревом и чем‑то ещё… металлом? Или это кровь? Я тряхнула головой, отгоняя нелепую мысль. Стены были обшиты тёмными деревянными панелями, местами покрытыми паутиной. Пол скрипел под ногами, будто предупреждая: «Уходите».

Прихожая была узкой, с высоким потолком. На стене висело зеркало в резной раме, но стекло в нём было мутным, покрытым пятнами. Напротив — старая вешалка с крючками, один из которых был согнут, будто на него повесили что‑то очень тяжёлое.

Справа дверь вела в гостиную, слева — на кухню. Лестница на второй этаж стояла в конце коридора, её перила были покрыты толстым слоем пыли, кроме одного места — там, где кто‑то недавно провёл рукой.

— Ну что, — отец хлопнул в ладоши, пытаясь развеять напряжение. — Разберём вещи, а завтра начнём обустраиваться. Здесь будет хорошо. Вот увидите.

Но его голос звучал неуверенно. И когда он закрыл дверь, та захлопнулась с таким гулким звуком, будто захлопнулась клетка.

За спиной что‑то зашуршало. Я резко обернулась, но увидела только тени, пляшущие на стенах от света фонарика. Они казались слишком объёмными, слишком живыми.

Миша тихо заплакал.

— Там… — он показал пальцем в угол прихожей. — Там кто‑то есть. Стоит и смотрит. У него нет глаз, но он видит меня.

Мы с матерью посмотрели туда. Угол был пуст. Но на пыльном полу отчётливо виднелись следы маленьких ног. Они вели от двери внутрь дома — будто кто‑то вышел нам навстречу, а потом развернулся и ушёл вглубь. Следы были свежими, вокруг них ещё не успела осесть пыль.

Отец присел на корточки перед Мишей, — это просто следы от обуви. Может, рабочие, которые готовили дом к нашему приезду…

Он не договорил. В глубине дома что‑то глухо ударилось о стену. Звук был такой, будто кто‑то толкнул тяжёлую мебель. Все замерли. Дождь за окном стучал всё чаще, словно отсчитывая секунды до чего‑то неизбежного.

— Ладно, — отец поднялся, провёл рукой по лицу, будто стряхивая наваждение. — Разберём вещи. Миша, помоги мне с коробками из машины.

Брат неуверенно кивнул и поплёлся за отцом к выходу. Мать всё ещё стояла у стены, невидящим взглядом изучая паутину в углу.

— Мам, — я коснулась её руки. — Ты в порядке?

Она вздрогнула, будто очнувшись ото сна.

— Да, милая… просто устала с дороги.

Её голос звучал странно — слишком ровно, без привычных интонаций. И взгляд… он будто не до конца вернулся из какой‑то далёкой точки.

Мы начали переносить вещи. Каждый шаг по скрипучим половицам отдавался эхом, будто дом считал наши шаги. В гостиной стены были обшиты тёмными дубовыми панелями, местами покрытыми пятнами плесени. На одной из стен висел портрет — мужчина в старомодном костюме, с жёстким взглядом. Его глаза, казалось, следили за нами.

— Кто это? — я указала на картину.

Отец, раскладывавший коробки у камина, обернулся.

— Понятия не имею. Наверное, кто‑то из прежних хозяев. Уберём его на чердак.

Миша, который возился с медведем у окна, вдруг замер.

— Он не хочет, чтобы его убирали, — прошептал он.

— Что ты сказал? — переспросил отец.

— Дядя на картине. Он сказал, что если мы его снимем, он рассердится.

В комнате стало холоднее. Я заметила, что пламя в камине, хотя там не было огня, слегка заколебалось, будто от сквозняка.

Кухня оказалась ещё мрачнее. Старые шкафы с облупившейся краской, раковина, покрытая рыжими пятнами, окно с мутными стёклами, через которые почти не проникал свет. На столе лежал нож — старинный, с костяной ручкой. Лезвие было тёмным, будто покрытым засохшей кровью.

— Не трогайте ничего, — предупредил отец, хотя никто и не собирался. — Завтра вызовем клининговую службу, всё прочистим.

Лестница на второй этаж стонала под каждым шагом, как живое существо. Перила были гладкими от времени, но в одном месте — там, где Миша провёл рукой, — остался след, будто пыль кто‑то стёр совсем недавно.

Наверху было три комнаты.

Первая — большая спальня с огромной кроватью под балдахином. Матрас прогнил, пружины торчали наружу. На стене висело зеркало в резной раме. Моё отражение в нём показалось мне чужим — лицо бледнее обычного, глаза слишком большие.

Вторая — детская. В ней стояла кроватка с высокими прутьями, будто для младенца, хотя Миша давно вырос. Рядом — шкаф с дверцами, покрытыми царапинами изнутри. Кто‑то явно пытался выбраться.

Третья — маленькая комната с одним окном. В ней был только письменный стол и стул. На столе лежала раскрытая книга. Страницы были пусты, кроме одной — на ней было выведено: «Они уже здесь».

— Это какой‑то розыгрыш, — отец резко захлопнул книгу. — Кто‑то решил нас напугать.

Но его голос дрогнул.

К вечеру дождь не прекратился. Мы кое‑как обустроили спальню на первом этаже — поставили раскладушки, разложили спальные мешки. Миша отказался идти в детскую, поэтому устроился рядом с матерью.

Я сидела у окна, глядя на лес. Деревья качались, будто перешёптывались. В какой‑то момент мне показалось, что между стволами мелькнула фигура — высокая, сгорбленная. Она стояла и смотрела прямо на меня.

— Лиза, иди сюда, — позвала мать. — Поможешь мне с ужином.

Я отвернулась от окна. Когда снова посмотрела туда, фигуры уже не было.

Ужин проходил в молчании. Мы ели консервы — ничего другого в доме не нашлось. Миша то и дело оглядывался через плечо, будто ожидая, что кто‑то встанет у него за спиной.

— Пап, а почему в доме нет фотографий? — вдруг спросил он. — Ни одной. Ни твоих, ни маминых, ни моих.

Отец замер с ложкой у рта.

— Наверное, прежние хозяева забрали их.

— Но на стенах же остались следы, — настаивал Миша. — Видишь? — он показал на светлые прямоугольники на обоях. — Здесь висели фото. А теперь их нет.

В этот момент лампочка над столом замигала. На мгновение комната погрузилась во тьму, а когда свет снова загорелся, на стекле окна изнутри появились капли. Они стекали вниз, образуя надпись:

«Вы теперь наши».

Мать вскрикнула. Отец вскочил, вытер стекло рукой.

— Просто конденсат, — сказал он, но его рука дрожала.

Я посмотрела на Мишу. Он улыбался — но улыбка была не его. Слишком широкая, слишком… правильная.

— Они говорят, что теперь мы будем играть с ними всегда, — прошептал он. — И никогда не уедем.

За стеной что‑то заскребло, будто когти царапали дерево. Звук шёл из подвала.

— Никто никуда не поедет, — повторил Миша чужим голосом. — Мы дома.

Отец резко встал, включил фонарик и направился к двери в подвал.

— Хватит этих игр. Я проверю, что там.

— Не надо! — я схватила его за рукав. — Пап, не ходи туда!

Но он уже открыл дверь. Из темноты пахнуло холодом и запахом сырости.

— Всё нормально, — он посветил вниз. — Просто трубы, наверное…

Внезапно свет погас. Фонарик мигнул и потух. В кромешной тьме раздался звук закрывающейся двери. Затем — тихий, хриплый смех, донёсшийся снизу.

— Папа?! — я бросилась к двери, но та не открывалась. — Папа, отзовись!

Из подвала донёсся стук — три удара, потом ещё три. Как сигнал.

Миша захлопал в ладоши и засмеялся — звонко, радостно.

— Они его приняли! — воскликнул он. — Теперь он с ними!

Мать закрыла лицо руками и зарыдала. Я стояла у двери в подвал, слушая, как внизу кто‑то медленно поднимается по ступеням…

— Папа?! — я бросилась к двери в подвал, дёргая ручку. — Папа, отзовись!

Дверь не поддавалась. Я ударила по ней кулаком — звук получился глухим, будто за ней была каменная стена.

— Он там, — Миша всё ещё улыбался той странной улыбкой. — Они его приняли. Теперь он с ними.

Мать вскочила, схватила сына за плечи:

— Миша, что ты такое говоришь? Где папа?

— Там, — брат показал пальцем на дверь. — Он теперь один из них. И мы тоже будем.

Его голос изменился — стал ниже, хриплее, будто говорил не ребёнок, а кто‑то другой, скрывающийся внутри него.

Я огляделась в поисках чего‑нибудь, чем можно было бы выломать дверь. Взгляд упал на кочергу у камина. Схватила её и начала бить по замку.

— Лиза, остановись! — мать бросилась ко мне. — Ты не понимаешь…

Она схватила меня за руку, и я впервые заметила, какие у неё холодные пальцы. Слишком холодные для живого человека.

— Мам, что происходит? — мой голос дрожал.

Она отпустила меня и отступила назад. Её глаза на мгновение почернели, а затем снова стали нормальными.

— Мы не должны были сюда приезжать, — прошептала она. — Этот дом… он выбирает жертв. Каждые тридцать лет.

— О чём ты говоришь?

— Твой дядя Виктор… он не просто оставил нам этот дом. Он пытался нас предупредить. Но мы не поняли.

Миша тихо рассмеялся.

— Они говорят, что теперь мы их семья, — произнёс он. — И мы никогда не уедем.

За спиной что‑то зашуршало. Я резко обернулась. На стене, прямо над зеркалом, появились капли воды. Они стекали вниз, складываясь в слова:

«Вы уже наши».

Зеркало треснуло. В трещине мелькнуло отражение — не моё, а кого‑то другого. Высокая фигура с длинными руками, склонившаяся надо мной.

— Нам нужно уходить, — я схватила мать за руку. — Прямо сейчас. Заберём вещи и уедем.

— Нельзя, — она покачала головой. — Дом не отпустит. Он уже отметил нас.

— Но папа…

— С ним уже ничего не сделать. Пока мы здесь — мы в их власти.

Миша встал и направился к лестнице на второй этаж. Его шаги звучали странно — будто кто‑то шёл босиком по мокрому полу, но следов не оставалось.

— Миша! — я бросилась за ним. — Стой!

Он обернулся на верхней ступеньке. Его лицо изменилось. Черты стали резче, глаза — темнее.

— Зачем бежать? — спросил он чужим голосом. — Здесь так хорошо. Тепло. Они заботятся о нас.

Я замерла. Это был не мой брат.

— Кто ты? — прошептала я.

Он рассмеялся — звук был похож на скрежет металла.

— Я тот, кто ждал вас. Тот, кто построил этот дом. И теперь вы — моя семья.

Я бросилась на кухню. В голове билась одна мысль: огонь. Огонь всегда отпугивал нечисть в историях.

Нашла спички, рванула к камину. Сухие поленья, оставшиеся от прежних хозяев, лежали рядом. Я подожгла их, пламя вспыхнуло, осветив комнату.

— Уходи! — крикнула я существу, которое притворялось моим братом. — Убирайся!

Огонь взметнулся выше. В тот же миг дом содрогнулся. Половицы заскрипели, будто кто‑то огромный перевернулся в подвале.

Миша — или то, что было в нём, — зашипел. Его фигура заколебалась, как отражение в воде.

— Глупая, — прошипел он. — Огонь не спасёт. Дом питается страхом. А ты боишься.

Он сделал шаг вниз по лестнице. Пламя дрогнуло, будто от порыва ветра, хотя окна были закрыты.

Мать подбежала ко мне, схватила за руку:

— Лиза, слушай меня внимательно. Есть способ. Старый ритуал. Нужно найти сердце дома. То, что даёт ему силу.

— Где?

— В подвале. Там, где пропал отец.

— Ты хочешь, чтобы я спустилась туда?

— Это единственный шанс. Сердце дома — старый сундук. В нём лежит дневник первого хозяина. Если сжечь его — дом потеряет силу.

Миша зарычал. Его тело начало меняться — плечи расширились, руки удлинились, пальцы стали похожи на когти.

— Вы не посмеете! — прогремел его голос, уже совсем не детский.

Я схватила кочергу крепче.

— Мама, возьми Мишу и беги к машине. Жди меня там. Если через полчаса меня не будет — уезжай. Уезжай и никогда не возвращайся.

— Нет! — она вцепилась в мою руку.

— Это приказ! — я почти кричала. — Если я не вернусь — звони в полицию. Говори, что мы попали в беду. И не возвращайся сюда. Ни за что.

Она кивнула, глаза наполнились слезами. Подбежала к Мише, схватила его за руку. Тот сопротивлялся, но мать была сильнее. Они выбежали через заднюю дверь.

Я осталась одна. Перед дверью в подвал.

Пламя в камине угасало. Тени в углах комнаты стали гуще, длиннее. Они тянулись ко мне, как живые.

Глубоко вдохнув, я повернула ручку двери. Она открылась с тем же стоном, что и раньше.

Лестница уходила вниз, в темноту. Где‑то там, в глубине, что‑то шевелилось.

— Хорошо, — прошептала я. — Поиграем по твоим правилам.

И шагнула в подвал.

Я шагнула в подвал. Воздух здесь был густым, липким, будто пропитанным страхом. Ступени скрипели под ногами — каждая нота этой жуткой мелодии отдавалась в висках.

Фонарик, который я прихватила с кухни, дрожал в руке, выхватывая из тьмы фрагменты обстановки: старые ящики, ржавые инструменты, мешки с чем‑то сыпучим. В дальнем углу виднелся массивный сундук — тёмный, окованный железом. Сердце подсказало: вот оно. Сердце дома.

Но между мной и сундуком стояло нечто.

Фигура в глубине подвала была высокой, сгорбленной. Она покачивалась из стороны в сторону, будто не могла решить, напасть или подождать. Длинные руки свисали почти до пола, пальцы шевелились, как паучьи лапки.

— Папа? — мой голос прозвучал слишком тихо, почти беззвучно.

Существо повернуло голову. Лицо было знакомым — черты отца, но искажённые, вытянутые. Глаза — чёрные, без белков.

— Лиза… — голос был похож на отцовский, но с хриплым, нечеловеческим подтекстом. — Зачем ты пришла? Здесь хорошо. Оставайся с нами.

Я отступила на шаг. Кочерга в руке казалась жалкой защитой.

— Где настоящий папа? Что ты с ним сделал?

Существо рассмеялось — звук напоминал скрежет камня о камень.

— Он стал частью дома. Как и ты станешь. Как и все мы.

Оно сделало шаг вперёд. Тени за его спиной зашевелились, вытягиваясь, словно пытаясь дотянуться до меня.

Я метнулась в сторону, обогнув существо. Оно зашипело, бросилось за мной, но я уже была у сундука. Руки дрожали, когда я пыталась поднять тяжёлую крышку.

— Не смей! — прогремело позади.

Я рванула изо всех сил — замок хрустнул, крышка откинулась. Внутри лежали старые бумаги, пожелтевшие от времени, и толстая тетрадь в кожаном переплёте. Дневник.

Схватив его, я развернулась к выходу. Существо было уже близко — его длинные пальцы почти коснулись моего плеча.

— Ты не уйдешь, — прошипело оно. — Дом не отпустит.

В этот момент фонарик погас. Тьма накрыла меня, как одеяло. Я попятилась, нащупывая лестницу. Нога наткнулась на ступеньку — я начала подниматься, не оборачиваясь.

За спиной раздался вой — то ли звериный, то ли человеческий. Что‑то ударилось о стену в том месте, где я только что стояла.

Выскочив из подвала, я захлопнула дверь и привалилась к ней спиной. Руки тряслись так сильно, что дневник чуть не выпал.

— Лиза! — мать бросилась ко мне. Миша стоял рядом, снова выглядя как обычный ребёнок — испуганный, заплаканный.

— Мам, он… он был там, — я задыхалась. — Папа… или то, что от него осталось…

— Мы должны сжечь дневник, — мать схватила тетрадь, её пальцы дрожали. — Сейчас же.

Мы побежали к камину. Я разорвала обложку, вытащила страницы. Они были исписаны мелким, нервным почерком:

«Я построил этот дом на месте древнего капища. Они обещали мне богатство, власть, вечную жизнь. Но взяли больше, чем я дал. Каждые тридцать лет дом требует жертву. Сначала это были незнакомцы, потом — слуги. Теперь он хочет семью. Он выбирает самых слабых, проникает в них, меняет. Когда дом насытится, он отпустит душу, но тело уже не вернётся. Единственный способ остановить — сжечь сердце дома, пока оно не поглотило всех…»

Мать поднесла спичку. Пламя охватило страницы.

В тот же миг дом содрогнулся. Половицы заскрипели, стены затрещали, будто что‑то внутри них рвалось наружу.

— Бежим! — крикнула я.

Мы бросились к выходу. Но дверь не открывалась. Она будто приросла к косяку.

— Он не пускает! — Миша заплакал.

— Тихо! — мать прижала его к себе. — Лиза, найди что‑нибудь острое. Нужно пролить кровь на порог. В дневнике было сказано: «Дом жаден, он примет любую жертву, если она дана добровольно».

Я схватила тот самый нож с костяной ручкой, что видела на кухне. Лезвие блеснуло в свете пламени.

— Нет! — Миша вцепился в мою руку.

— Всё будет хорошо, — я улыбнулась ему, хотя внутри всё сжималось от страха. — Это просто царапина.

Лезвие полоснуло по ладони. Капля крови упала на порог.

Дверь распахнулась сама собой.

Мы выскочили наружу под дождь. Ветер ударил в лицо, но он был живым, настоящим — не то что воздух внутри дома.

— К машине! — скомандовала мать.

Мы бежали по размокшей дороге. За спиной раздался грохот — дом рушился. Стены трескались, крыша оседала, как карточный домик. Из окон вырывались клубы чёрного дыма, а в них мелькали тени — те, кто так долго ждал новых жертв.

Когда мы запрыгнули в машину, я оглянулась. Дом почти исчез в клубах дыма и тумана. Только табличка на крыльце ещё виднелась: «Добро пожаловать домой». Но буквы уже не были красными. Они стали чёрными, будто выгорели изнутри.