Вне закрытой сети

Глава 3. Экзамен на источник

К двадцать четвёртому сентября Ладе вернули три пункта доверия. Цифра в профиле поднялась с семидесяти девяти до восьмидесяти двух без сообщения и без подписи: семь дней прошли, нарушений не было. Два остальных пункта ожидали совета.

Локальная копия маминой жалобы к тому времени исчезла.

В воскресенье Лада пришла на дежурство раньше Романа и до начала синхронизации открыла журнал временного хранения. Напротив файла стояло: «Удалён по сроку. Контрольная сумма акта — 7Е-44-Л». Восстановление требовало второго оператора, а второй оператор опоздал на девять минут. Когда Роман вошёл, срок уже истёк. Он посмотрел акт, сверил часы сервера и сказал, что система отработала правильно.

Лада не попросила его искать резервную копию. Она запомнила строку целиком.

Теперь, сидя в автобусе до Озёрного, она повторяла её вместе с регистрационным номером АБ-20417, временем испытания и адресом корпуса. На коленях лежала прозрачная папка с паспортом, аттестатом и распечатанной распиской. Бумаги она проверила трижды. Резервный код от внешней почты был переписан на обороте старого календаря и спрятан во внутренний карман куртки.

Автобус шёл два часа с пересадкой у промзоны. За окном тянулись склады, пустые поля и редкие посёлки с вышками связи. В «Контуре» карта области выглядела иначе: двенадцать узлов, соединённых линиями расписаний. Между ними не было ни складов, ни болот, ни людей, которым сеть была не нужна. Только задержка сигнала, стоимость передачи и цвет доступности.

Лада впервые ехала в Озёрный одна.

Институт занимал два крыла бывшего проектного бюро. На фотографии с сайта корпус казался серым прямоугольником, но вблизи оказался собран из разных времён: старый жёлтый кирпич, стеклянный тамбур, пристройка с пандусом, свежая синяя табличка. У входа курили двое молодых людей. Один держал телефон так свободно, будто тот не был ни пропуском, ни журналом, ни семейной долей, а просто вещью.

Лада пришла за пятьдесят две минуты. Охранница сверила паспорт со списком и выдала бумажный пропуск.

— Третий этаж, триста двенадцатая. Куртку можно не сдавать.

— Пропуск на выходе вернуть?

— Если не хотите оставить на память.

Лада не поняла, шутит ли она, и уточнять не стала.

Перед аудиторией стояли восемь человек. Самому младшему на вид было лет девятнадцать, самой старшей — около пятидесяти. Женщина в зелёном пальто читала на телефоне, увеличивая текст двумя пальцами. Мужчина с папкой ходил от окна к лестнице и шептал определения: документ, реквизит, юридическая сила. Остальные молчали.

На двери висел лист: «Вступительное испытание. Анализ документа. Продолжительность — 90 минут». Ни слова о тесте, который Лада решала на сохранённой странице. Она достала расписку и сравнила кабинет. Номер совпадал.

В восемнадцать двадцать пять дверь открыла невысокая женщина с седой полосой в коротких волосах.

— Поступающие на вечернее документоведение, заходите. Паспорта оставьте на краю стола для сверки. Телефоны выключить, не перевести в беззвучный режим, а выключить. Кто не умеет — сейчас самое время узнать о своём аппарате новое.

Несколько человек засмеялись. Лада села во втором ряду. Телефона у неё не было, и пустое место на столе показалось слишком заметным. Она положила рядом с ручкой пропуск.

Женщина представилась Верой Алексеевной Сомовой, преподавателем архивоведения. Второй экзаменатор, Константин Ильич, сверял паспорта и отмечал явку. На доске уже были написаны три слова:

«Содержание. Происхождение. Статус».

— Перед вами будет не проверка памяти, — сказала Вера Алексеевна. — Хотя память пригодится. И не проверка кругозора. Мы не ждём, что вы знаете историю вымышленного учреждения. Вы получите набор записей и должны будете объяснить, что из них можно установить.

Она раздала серые конверты. На каждом стоял номер места. Ладе достался 07.

— Внутри пять листов. Не раскрывайте до команды. Можно делать пометки. Нельзя пользоваться справочниками. Последние пятнадцать минут — устный ответ по вызову. Если данных недостаточно, это тоже результат, но его придётся обосновать.

Лада провела пальцем по заклеенному клапану. Конверт был обычный, без контрольной полосы и подписи выдавшего. На лицевой стороне номер напечатан, а не вписан. Она посмотрела на соседей: мужчина с определениями уже приготовил часы, женщина в зелёном пальто выровняла ручки.

— Начали.

В конверте лежали копии служебной записки, страницы журнала, электронного письма, акта и фотографии таблички на двери. Все относились к вымышленной фабрике «Маяк» и исчезновению ящика с измерительными приборами.

Служебная записка начальника смены утверждала, что ящик передали в лабораторию в шестнадцать десять. В журнале вывоза напротив того же номера стояло семнадцать сорок, пункт назначения — склад №2. Письмо заведующей лабораторией сообщало, что приборы к ней не поступали. Акт инвентаризации фиксировал недостачу на следующий день. На фотографии дверь склада №2 была опечатана полосой бумаги с датой предыдущей недели.

Лада читала быстро. Через семь минут она могла закрыть листы и повторить каждую строку. Через двенадцать составила последовательность событий.

В 16:10 начальник смены передал ящик в лабораторию. В 17:40 ящик вывезли на склад №2. Лаборатория его не получила. Наутро обнаружилась недостача. Следовательно, запись о лаборатории была ошибочной или прикрывала вывоз на склад. Поскольку склад оставался опечатанным, туда ящик не вносили. Значит, он исчез между цехом и складом, а запись в журнале создали после исчезновения.

Лада записала вывод и почувствовала знакомое облегчение. Пять разрозненных листов сложились в одну версию без пустых мест.

Потом она заметила даты печати внизу электронного письма. Письмо было распечатано через три дня после инвентаризации. Это ничего не меняло: дата отправки стояла прежняя. Она отметила различие.

На служебной записке не было входящего номера. Подпись начальника смены воспроизводилась как тёмное пятно. Страница журнала начиналась с середины таблицы, без обложки и названия подразделения. Фотография таблички не показывала ни сам склад, ни окружение.

Лада добавила: «Копии требуют сверки с подлинниками».

Этого должно было хватить.

Через сорок минут Константин Ильич собрал письменные ответы. Вера Алексеевна вызывала поступающих по номерам. Ответ проходил у преподавательского стола, но слышала вся аудитория.

Номер 03 сказал, что начальник смены украл приборы. Вера Алексеевна спросила, где это написано. Он показал на противоречие со складом.

— Противоречие доказывает кражу?

— Ну, не доказывает. Но логично.

— Логично кому?

Он вернулся на место красный.

Женщина в зелёном пальто, номер 05, отказалась делать вывод без оригиналов. Константин Ильич спросил, можно ли хотя бы установить, что пять листов существуют. Она ответила, что можно. Тогда он указал, что на экзамене перед ней не письмо и не акт, а их учебные копии. Женщина стала исправляться, запуталась в словах «копия копии» и села, прижав ладонь ко лбу.

— Номер 07, — сказала Вера Алексеевна.

Лада взяла свои записи, хотя не нуждалась в них.

— Из материалов следует, что ящик с измерительными приборами выбыл из цеха, но не поступил ни в лабораторию, ни на склад номер два. Начальник смены указал передачу в лабораторию в шестнадцать десять. В журнале вывоза зафиксирована отправка на склад в семнадцать сорок. Заведующая лабораторией сообщила, что приборы не получала. На следующий день комиссия установила недостачу. Склад был опечатан с предыдущей недели, поэтому запись о помещении ящика на склад не соответствует фактической возможности доступа. Вероятнее всего, запись в журнале внесена для сокрытия исчезновения между цехом и складом.

Вера Алексеевна не перебивала.

— Всё запомнили? — спросил Константин Ильич.

— Да.

— Это видно.

Он поставил что-то в ведомости. Лада ждала следующего вопроса с той уверенностью, с какой ждала зелёной отметки после закрытия слепка.

— Откуда вы знаете, что служебную записку составил начальник смены? — спросила Вера Алексеевна.

— Это указано в реквизитах.

— Где вы видите реквизиты?

Лада положила перед ней первый лист.

— Должность под подписью. «Начальник второй смены А. В. Корин».

— Я вижу напечатанные слова и изображение подписи. Откуда появился этот лист?

— Из экзаменационного комплекта.

— До этого.

— В условии не указано.

— Тогда почему вы назвали его служебной запиской начальника смены, а не листом, который выглядит как служебная записка от его имени?

В аудитории за спиной Лады кто-то передвинул стул.

— Потому что иначе нельзя анализировать содержание задания.

— Почему нельзя?

— Можно перечислить внешние признаки. Но вопрос был о том, что произошло с ящиком.

— Вопрос был о том, что можно установить.

Лада посмотрела на доску. «Содержание. Происхождение. Статус». Она приняла первое слово за задачу, а два следующих — за требования к оформлению ответа.

— Хорошо, — сказала она. — Авторство записки не подтверждено. Но сведения можно сопоставить с журналом.

— Откуда журнал?

— Из того же комплекта.

— Это общее место хранения, а не происхождение.

— У страницы есть форма журнала вывоза.

— У неё есть таблица. Мы не знаем, кто её выгрузил, когда, из какой системы и была ли строка в системе до исчезновения ящика.

Лада почувствовала раздражение. Преподавательница задавала вопросы, на которые сама не дала ответа, а теперь превращала отсутствие данных в ошибку поступающей.

— Я отметила необходимость сверки с подлинниками.

— В последней строке. После вывода о сокрытии. Если подлинники не совпадут, что останется от вывода?

— Тогда вывод изменится.

— А до сверки какой у него статус?

— Предварительный.

— Вы так не написали.

Лада опустила глаза на свой лист. Слово «следовательно» стояло дважды. «Вероятнее всего» — один раз, перед обвинением неизвестного составителя журнала. Никакого «предварительно» не было.

— У нас в архиве, — начала она, — запись принимается по подписи оператора и времени включения в слепок. Если записи противоречат друг другу, действует более ранняя.

— Почему?

— Потому что поздняя может быть реакцией на раннюю.

— А ранняя не может быть подготовлена заранее, чтобы определить все последующие?

Лада вспомнила пять минут между записью Романа и маминой жалобой. Она не знала, когда мать произнесла слова «лишь бы заказ не сняли». Не знала, когда Роман решил превратить их в отказ от перерасчёта. Знала только время созданных карточек.

— Может, — ответила она.

— Тогда время включения — это факт о записи, не обязательно факт о событии.

— Да.

— Повторите ваш вывод так, чтобы не смешивать одно с другим.

Лада повернула к себе пять листов.

Она могла повторить их дословно. Могла назвать все несоответствия. Но, убрав предположение о происхождении, потеряла связный рассказ.

— В представленном комплекте есть копия листа от имени начальника смены, где указана передача ящика в лабораторию в шестнадцать десять. Есть фрагмент таблицы с записью о вывозе ящика на склад номер два в семнадцать сорок. Есть распечатка письма от имени заведующей лабораторией с утверждением, что ящик не поступал. Есть копия акта о недостаче и фотография опечатанной двери. Происхождение ни одного материала не описано. Поэтому установить перемещение ящика нельзя.

— Уже лучше, — сказала Вера Алексеевна. — Что всё-таки можно установить?

— Что версии противоречат друг другу.

— Какие версии?

— Лаборатория и склад.

— Нет. Вы опять дали названия версиям так, будто подтвердили их авторов. Назовите носители.

Лада перечислила листы ещё раз. На этот раз медленнее. Она услышала, как бедно звучит правильный ответ: комплект содержит пять изображений документов с такими-то утверждениями. Ни кражи, ни маршрута, ни виновного. Только границы доступного.

Константин Ильич снял очки.

— Вы где работали с документами?

— Девять лет в частном цифровом кооперативе.

— Архив?

— Семейные и рабочие записи. Еженедельные слепки, версии, контрольные суммы.

— Образование профильное?

— Внутренний курс операторов.

— Документ о нём есть?

В анкете Лада поставила «нет». Сейчас могла сказать, что есть свидетельство «Контура», просто институт не признаёт его номер. Но вопрос звучал иначе.

— Есть внутреннее свидетельство без внешней регистрации.

Константин Ильич кивнул и снова надел очки.

— Память хорошая. Навык сравнения есть. Границы вывода определяете после вывода, а не до него.

Это прозвучало хуже низкого балла. Низкий балл можно было оспорить по критериям. Его фраза описывала способ, которым Лада работала девять лет.

Вера Алексеевна достала из папки два листа и положила поверх экзаменационного комплекта.

— Дополнительное задание. Не для оценки, а для собеседования. Пять минут.

Первый лист был выпиской из журнала выдачи: ящик получил лаборант Круглов в 16:10. Второй — объяснением охранника: в 17:40 водитель увёз ящик со двора по распоряжению начальника смены. На обоих стояли подписи и печати, такие же убедительные, как на прежних копиях.

— Какая версия верна? — спросила Вера Алексеевна.

Лада прочла листы дважды.

— Они могут описывать два перемещения. Сначала в лабораторию, потом со двора.

— Могут. А могут?

— Относиться к разным ящикам с одним номером. Один из номеров может быть переписан ошибочно. Время могло быть внесено позже. Охранник мог передать чужие слова.

— Выберите наиболее вероятное.

Лада посмотрела на подписи. Если бы комплект попал в «Контур», система сравнила бы время создания, полномочия авторов и историю правок. Более ранняя подтверждённая запись стала бы основной, поздняя — дублем или уточнением. Пользователям не пришлось бы каждый раз открывать пять файлов.

Именно поэтому слепок можно было читать. Именно поэтому маминой жалобы в нём больше не было.

— Недостаточно данных, — сказала Лада.

— Это отказ от задания?

— Нет. Это выбор не делать одну версию основной.

Вера Алексеевна пододвинула к ней чистый лист.

— Тогда спроектируйте карточку хранения. Так, чтобы обе версии не слились и не уничтожили друг друга. Пользователь должен понимать, что известно, чего не хватает и что проверить дальше.

Пять минут были короче любого слепка. Лада провела вертикальную черту и разделила лист надвое. Слева записала: «Версия А: выдача лаборанту». Справа: «Версия Б: вывоз со двора». Под каждой указала носитель, заявленного автора, время события по тексту и отдельно — неизвестное время создания копии. Внизу оставила общие поля: номер ящика, подтверждённые совпадения, противоречия, отсутствующие данные.

Рука остановилась над строкой «статус».

Она написала в обеих колонках: «Не подтверждено».

Потом добавила поле, которого не было в «Контуре»: «Условия, при которых версия может быть опровергнута». Для первой — сверка полного журнала и полномочий Круглова. Для второй — исходная запись поста охраны и путевой лист машины. Ещё ниже: «Запрещено удалять как дубль до проверки связи между событиями».

— Время, — сказал Константин Ильич.

Лада отдала лист.

Он прочёл обе стороны карточки, хотя оборот был пуст. Вера Алексеевна задержалась на последней строке.

— Почему запрет на удаление?

— Потому что совпадение номера и предмета ещё не делает записи дублями. Если выбрать одну сейчас, мы потеряем не только второе утверждение. Мы потеряем сам факт расхождения.

— А чем факт расхождения полезнее чистой версии?

— Он показывает, где нужно проверять.

— И если проверить невозможно?

Лада хотела ответить, что тогда хранение будет бесконечным и архив захлебнётся в чужих ошибках. Именно это говорил Роман, когда вводили правило дублей: каждая семья писала одно и то же по-своему, за месяц объём передачи вырос почти вдвое, слабые узлы не успевали синхронизироваться. Чистая версия была не прихотью совета. Она экономила связь, время операторов и деньги.

— Тогда обе версии остаются с ограниченным статусом, — сказала она. — Но срок хранения должен зависеть не от удобства архива, а от цены ошибки.

— Кто определяет цену?

— Пока не знаю.

Вера Алексеевна впервые улыбнулась, но не ободряюще, а словно услышала честную формулировку.

— Вот это и есть начало работы с источником. Не когда вы всё пересказали. Когда знаете, чего пока не вправе решить.

Она положила карточку рядом с ведомостью.

— Результаты придут на адрес, указанный в заявке, до пятницы. При условном зачислении будет подготовительный модуль. Вам он понадобится.

— Условном — это значит, я не сдала?

— Это значит, решение ещё не принято.

Лада услышала собственное раздражение в том, как быстро потребовала единственного статуса. Вера Алексеевна уже назвала следующий номер.

В коридоре было темнее, чем до экзамена. На стеклянной двери отражался освещённый вестибюль, и улица за ним казалась пустой. Лада вернула пропуск охраннице.

— На память не оставляете? — спросила та.

— Нет. У меня нет доказательства, что его разрешили оставить.

Охранница посмотрела на неё, потом рассмеялась.

До автобуса оставалось сорок минут. Лада нашла в холле терминал общего доступа. Над клавиатурой висело предупреждение: не сохранять пароли, завершать сеанс, не загружать личные документы. Для входа во внешнюю почту разрешения «Контура» здесь не требовалось. Требовался только пароль, который знала она.

Лада ввела адрес lada.o.mezentseva и резервный код. В почте лежало уведомление института о явке на испытание. Больше ничего.

Она открыла тот самый черновик: «Регистрационный номер АБ-20417. Документы приняты 16 сентября».

Под строкой добавила:

«24 сентября. На экзамене я решила, что ящик исчез между цехом и складом. Доказать это по комплекту было нельзя. Существовали пять листов с противоречащими утверждениями; происхождение листов не было указано. Я получила дополнительное задание и сохранила две версии без выбора основной».

Перечитала и заметила: «получила задание» можно будет понять так, будто она его выполнила успешно. Оценки ещё не было.

Она исправила:

«Я предложила карточку двух версий. Реакция экзаменаторов не является результатом поступления».

Внизу поставила время по часам терминала и отдельно написала: «Запись сделана Ладой Мезенцевой со слов Лады Мезенцевой в день события».

Фраза показалась нелепой. Она была и автором, и свидетелем, и человеком, заинтересованным выглядеть лучше. Раньше это всё помещалось в одном имени.