Пуговица, или Серебряные часы с ключиком

Глава пятая

– А птичку-славку ты знаешь?

– Да, дедушка Комарек, хорошо знаю.

– А вот Большую выпь ты уже знать не можешь!

– Знаю, знаю, дедушка Комарек. И Большую выпь знаю.

В те дни они здорово продвинулись вперед, и Комарек считал, что они скоро выйдут к Одеру.

Генрих лежал на откосе, скрестив руки под головой и прищурив глаза: он хотел увидеть, как горит солнце! А старый Комарек, сидевший рядом, аккуратно отрезал кусочки сала. Один он наколол на нож и передал мальчику.

– Спасибо, дедушка Комарек, не надо мне. – Эти слова он говорил всякий раз, когда Комарек давал ему кусочек сала.

– Я ведь как-то был у твоего отца на кузнице. Он мне якорь ковал, – сказал Комарек, жуя сало и глядя в одну точку.

Тогда он кузнецу точно описал, какой именно якорь ему нужен, и какие размеры должны быть у стержня и у крыльев, и как стержень заставляет якорь занять под водой вертикальное положение, и как крылья зарываются при этом в дно. Любил старый Комарек этот якорек и сейчас прямо видел его перед собой. Помнил он и человека, выковавшего якорь на славу.

– Сейчас он тоже в солдатах?

– Убили его, дедушка Комарек.

Старик вздрогнул. Извинился.

– Четыре года назад, – сказал мальчик. – В Африке его убили.

– Ты уж прости меня, – сказал старик еще раз. – Не знал я.

О Рыжем они уже не говорят. Иногда только фрау Кирш остановится рядом с мальчиком, погладит его по голове и скажет: «Бедный Генрих!» Быть может, и фрау Пувалевски думает о Рыжем, когда не подпускает Генриха к своей тележке. А мальчишке только и надо – вытащить ее тележку из борозды. Однако фрау Пувалевски гонит его прочь. И фрау Сагорайт мной раз остановится и смотрит перед собой в землю, никак оторваться не может. А что, если и она думает о Рыжем? Возможно, что все они иногда думают о Рыжем, по вслух никто ничего не говорит.

Генрих и старый Комарек любят смотреть на ночное небо.

– Это Большая Медведица, – объясняет Комарек. – А вон – Полярная звезда.

Мальчик слушает как завороженный. Он дивится: как хорошо, оказывается, дедушка Комарек знает звезды! А сколько их – ни за что не сосчитать!

– Есть звезды постоянные и звезды блуждающие, – рассказывает старик. – И Земля наша – звезда, она звезда блуждающая.

Все это волнует мальчика. О многом, оказывается, можно им говорить друг с другом! Иногда они нарочно отстают от основной группы, идут позади всех, и тогда…

– …В гусарах?

– Да, да, в гусарах, – говорит Комарек, рассказывая мальчику о своих военных приключениях.

Это было давно, еще в первую войну, и старику порой трудно вспомнить подробности. Но мальчонке все мало, он снова и снова уговаривает дедушку Комарека отстать от всех – ведь дедушка рассказывал о своих «военных приключениях», только когда они бывали далеко от фрау Пувалевски.

Ничего героического в этих рассказах не было. Гусар Комарек попал в плен к русским. Его отправили далеко в тыл, за реку Лузу. Но вот в 1917 году русские солдаты взяли да воткнули винтовки штыками в землю. Они кричали пленным немецким солдатам: «Война капут! Война капут, камерад!»

– Понимаешь, в Петрограде они совершили революцию, – пояснял Комарек. – Все мы тогда вместе сидели у костра, сидели долго, никак не могли разойтись. Курили русский табак и пели русские и немецкие песни.

Потом было братание, и пленные немцы и русские солдаты обменялись шапками. Он, Комарек, отдал свою гусарскую, а сам надел русскую папаху. «Война капут, камерад!» – кричали им русские. Как только над лесом занялся рассвет, русские солдаты разошлись по домам. А два дня спустя и он, Комарек, отправился в путь – решил пешком добраться до родины.

– И вы все тогда друг с другом обнимались, да?

– Да, да, так оно и было.

– И с русскими солдатами?

– Обычай у них такой, – объяснял старый Комарек. – Перед тем как расстаться, они обнимаются.

Мальчика будоражили рассказы старого Комарека. Представить себе все это он не мог, однако хотел знать еще и еще.

– И свой русский табак они разделили поровну? Правда?

– Правда. Перед тем как нам всем разойтись, они весь табак, какой у них был, высыпали в шапку и разделили поровну.

Гусар Комарек отправился тогда в путь совсем один. Дошел до деревни Поварищево, и тут у него как раз кончился хлеб. От мороза ноги совсем ничего не чувствовали. Он стал кулаками барабанить в дверь первой же бревенчатой избушки.

Ему открыла маленькая старушка, вся укутанная в огромный платок, – бабушка… Как увидела его, так и выскочила прямо в сугроб и втащила его в жарко натопленную избу.

Случается, что Комарек рассказывает что-нибудь не так, как накануне: мелочь какая-нибудь не совпадает или он приукрасит что-нибудь. Мальчонка сразу же подмечает это, но ничего не говорит, если, по его мнению, рассказ от этого только интересней делается. Порой Комарек и забудет что-нибудь особенно понравившееся мальчику, и тогда Генрих прерывает старика:

– Так, говоришь? Может быть, оно так и было.

И старик продолжает свой рассказ о бабушке. Уж она-то хлопотала, уж она-то дула и дула, покуда самовар не разгорелся. А он, Комарек, тем временем лежал на печке под одеялом.

– Русская печь, понимаешь… представь себе…

– А она сразу поставила кашу варить, а потом уже побежала в школу за мелом?

Старик задумался.

– Должно быть, сперва поставила кашу варить, – говорит он наконец.

Вчера еще пшенная каша была сдобрена корицей, а сегодня Комарек приправил ее сушеными грушами и черносливом. Мальчишка уже знает в точности каждое движение бабушки. Он ясно представляет себе, как она стоит на коленях перед печкой, подкладывает сырые дрова, как ставит на стол чугунок с дымящейся кашей и даже как движутся ее губы, когда она ест…

– Что ж она, ничего не надела, когда в школу побежала?

– Плохо ты, Генрих, русскую зиму знаешь, – говорит Комарек. – А ватник? Ватник, правда, не новенький, а такой, будто его волки ободрали, однако греть он хорошо греет… – объяснял он.

Вернулась бабушка и стала похожа на снежную бабу. Мел она растолкла в мельчайший порошок, залила его чем-то и хорошенько размешала. Этой кашицей она и намазала обмороженные места на ногах Комарека.

– А говорила она по-немецки или по-мазурски?

– Нет, по-русски, – отвечает Комарек.

Мальчишка все спрашивал и спрашивал, и Комареку приходилось напрягать свою память. Однако годы не прошли для нее даром, русские ее страницы основательно поистерлись. «ПУГОВИЦА», – вдруг прояснилось в ней. Пуговица – настоящее русское слово, и, если он, Комарек, не ошибается, означает оно именно тот предмет, который пришивают к одежде, чтобы ее застегнуть.

– Представь себе, оборвалось у тебя что-нибудь, ты и говоришь: «Пуговица оторвалась»!

«Странные вещи в жизни случаются, – подумал старый Комарек. – Надо ж! Ничего у тебя в голове не осталось, а «пуговица» осталась».

Сколько он ни силился, кроме «копейки» и «рубля», так ничего и не вспомнил.

А мальчишку будто заворожили эти чужие, такие непривычные звукосочетания. Он то тихо и ласково произносил «пуговица», как будто хотел подозвать маленького зяблика, а то сурово и строго, надув губы, произносил «пуговица» так, что у него самого мурашки по спине бегали. Но вдруг он сказал:

– По правде-то, дедушка Комарек, они – наши враги.

– Русский человек – добрый человек. Душа у него хорошая.

– По правде-то они – наши враги.

– И гостеприимен и радушен русский человек.

– Но по правде-то, дедушка Комарек…

Вполне возможно, что старый Комарек рассказывал о своих давнишних приключениях не без умысла, однако возможно, что делал он это и непреднамеренно, толкала его на это какая-то неведомая ему причина: должно быть, хотел вспомнить побольше о том времени.

…Льет дождь. Генрих забежал вперед, взобрался на курган и кричит оттуда:

– Нет ничего! Никакого Одера нет! Справа только деревня виднеется…

Подойдя поближе, они скорее почувствовали, чем увидели: деревня брошена. Старик велел Генриху сбегать посмотреть, заперты дома или нет.

Они стояли и ждали. Дождь все лил и лил.

– Заперты, дедушка Комарек. Были заперты. Кто-то двери выломал.

Старик строго-настрого приказал ничего в домах не трогать, брать только скоропортящиеся продукты.

Скоро в больших плитах затрещал огонь – дров в сараях оказалось вдоволь. Запахло опаленными курами. В просторных крестьянских кухнях зашипело, заурчало… Немного жутко было – должно быть, оттого, что во всей деревне они не застали ни одного человека.

– Дедушка Комарек, а дедушка Комарек! Тут такие хорошие теплые рубашки! Три штуки. Они ведь тоже скоропортящиеся.

Старик долго смотрел на Генриха, державшего в руках три байковые рубашки, потом снова повернулся к плите. А Генрих поскорей отложил рубашки на чемодан, стоявший вместе с остальным багажом посередине большой комнаты.

А еще мальчишка обнаружил женскую блузку и тоже отложил. Красивая блузка! Генрих снова поднял ее и стал рассматривать: белая, шелковая, расшитая разными цветами и легонькая, будто перышко ласточки. Сожмешь в кулак – и нет ее, вся помещается! «Как бы она фрау Кирш подошла!»– подумал Генрих и спрятал блузку в карман.

– Я ничего не буду говорить, дедушка Комарек, вы сами скажете, скоропортящиеся они или нет.

Старик увидел на ногах Генриха превосходные сапоги, подошел, пощупал – мягкие шевровые голенища.

– Офицерские, – сказал Генрих. – Там еще лейтенантская форма лежит.

Четыре пары мужских носков ручной вязки, эмалированную кружку – это Генрих отложил для дедушки Комарека. И вдруг он увидал губную гармонику! Даже испугался сперва, вспомнив Рыжего. Он хотел было положить ее обратно на место, но подумал: «Ах, как бы он обрадовался, как бы это было хорошо!» Немного поколебавшись, Генрих засунул гармошку за голенище.

Смеркалось. Генрих и Комарек лежали в широких крестьянских кроватях под красными перинами. Вокруг печи была натянута веревка, на ней сушились рубашки, куртки, брюки.

– Я все проверил, дедушка Комарек. Ничего живого они не оставили. Две курицы, и все.

– Достаточные люди тут жили, – подумал вслух Комарек.

– Никак я не пойму, чего это они всё так бросили?

– От страха, – сказал Комарек. – Страх, вот в чем дело.

– Не верят они в нашу победу, вот почему, – объяснил Генрих.

Они помолчали. Сумерки густели. У стены чернел огромный шкаф.

«Надо тебе обо всем с ним поговорить, – думал Комарек. – Вот сейчас и говори!» Но он никак не мог подобрать нужные слова.

Мальчишка стал опять рассказывать про Ошкената, но скоро почувствовал, что старику Ошкенат совсем не нравится, и заговорил о звездах.

– Уран ты забыл, – прервал его Комарек.

Генрих еще раз перечислил планеты. Кончив, он сказал:

– Сколько лун у Юпитера – не поверишь даже! Мальчонке разговор о звездах казался очень важным, ученым. Неожиданно он приподнялся:

– Слышите? Слышите, дедушка Комарек?

– Дождь шумит.

– Нет. Это другое.

Оба долго прислушивались.

– Вроде бы… лошадь! – сказал Комарек.

Мальчишка хотел сразу же бежать посмотреть, но старик сказал, что это можно будет и утром сделать.

И вот, когда Генрих напряженно вслушивался в доносившееся издали тихое ржание, старый Комарек сказал:

– Война проиграна, Генрих. Может, еще и протянется месяц-другой, но она проиграна.

– Вы, значит, тоже не верите в пашу победу?

– Жалеть об этом не приходится, что так оно получилось. Жалеть надо людей, что погибли на этой войне.

– А как же родина, дедушка Комарек? Как же родина?

– Русские тоже люди, и французы люди…

– А как же родина, дедушка?

– Ты ни с кем об этом не говори, понял?

– Не буду, дедушка Комарек. А как же…

– Ни с кем, ни с одним человеком.

Мальчик пообещал.

Дождь все шумел не переставая. Стало так темно, что они теперь четко видели крестообразный оконный переплет.

– Не надо плакать, – сказал старик. – Это к лучшему, что так оно получилось.

Потом они снова услышали глухое ржание.

– Должно быть, из риги это. Но я ведь везде смотрел…

– Спи! – сказал Комарек. – Завтра нам надо пораньше в путь – война на пятки наступает.

Утром они нашли лошадь. Это оказался пегий мерин с жиденькой рыжей гривой и коротким хвостом. Губа отвисла, изнутри она была синяя. Неказистая лошадь, ничего не скажешь.

Генрих и дедушка Комарек несколько раз обошли ригу, заглянули и на ток, потом стали дергать снопы, уложенные до самой крыши. В конце концов они и обнаружили место, где снопы стали поддаваться. Разобрали. Вдруг Генрих закричал:

– Вот она, дедушка Комарек! Вот стоит!

Мерин просунул голову в соломенное оконце и часто моргал, глядя на свет. Хорошенький у него денник получился – со всех сторон закрыт соломой. В углу стояла деревянная бадья, но мерин, должно быть, давно уже выпил всю воду.

Неловко ставя ноги, лошадь, пошатываясь, вышла во двор, но вдруг вырвалась и поскакала к бочке с дождевой водой. И долго-долго пила не отрываясь.

– Ну и ноги у нее!

– Бельгийская это лошадь, – сказал Комарек.

Стоило мерину напиться, как он снова стал смирным. Генрих водил его по двору. Старый Комарек будто всю жизнь только и делал, что возился с лошадьми: то обойдет мерина вокруг, то ногу поднимет – проверяет, крепко ли сидят тяжелые подковы.

– Как вы считаете, дедушка Комарек, она может большую телегу свезти?

– Целую фуру, груженную доверху, свезет, – отвечал Комарек. – На то она и бельгийской породы.

Долго они стояли посреди двора и все не могли наговориться – столько всяких возможностей неожиданно открылось перед ними.

Чемоданы, узлы – всё они теперь уложили в фуру с высокими бортами, а ручные тележки и велосипеды оставили. Проходя мимо, фрау Кирш часто останавливалась, гладила лошадь. Генрих ей объяснял, что это бельгийская лошадь. При этом он думал: «Может, ей сейчас блузку отдать? Нет, слишком много народу вокруг». А мерин, покуда его гладили, шлепал своей отвислой губой и закрывал глаза.

– Королевич ты мой! – приговаривала фрау Кирш. – Королевич ты мой!

– Он бы умер от жажды. Это я его освободил! – уверял Генрих.

Они вынесли из дома несколько старых дорожек и устроили навес над фурой. Но теперь уже осталось совсем мало места, и сена они могли взять с собой лишь немного. Старый Комарек вручил поводья Генриху, позади него устроились, зарывшись в сено, дети фрау Пувалевски.

Генрих достал губную гармошку и давай дуть и так и эдак, подыскивая мелодию песенки «Кому господь окажет добрую услугу…». В промежутках он покрикивал на мерина: «Эй, пошел, мой Королевич!» – и размахивал ивовым прутиком.

Впереди шагает старый Комарек. Но вот он останавливается и ждет: уж очень они отстали со своим мерином.

И о войне думает Генрих. «А вдруг мы ее проиграем?! – размышляет он; мысль эта для него совсем новая и кажется непостижимой. – А как же тогда песня «Старая Англия, мы сотрем тебя с лица земли» и все другие солдатские песни? – Уж одно это не позволяло ему поверить, что война проиграна. – А вдруг и правда это чудо-оружие, о котором сейчас все говорят…»

Мерин то и дело останавливается. Старый он очень! Они дают ему сена. Сидят, ждут. Проходит день, и лошадь еще быстрей устает. Минут шесть она тянет фуру, потом стоит как вкопанная, сколько Генрих ее ни стегает своим прутиком, сколько женщины ни пихают ее в бок кулаками.

– Я ж говорил, дедушка Комарек, мало сена взяли для Королевича!

Отдышавшись, лошадь все же вновь трогает.

– А ну, давайте все назад! – покрикивает Генрих на мелюзгу Пувалевски.

Не нравится ему, когда они потихоньку подползают к нему или высовываются из-под навеса. Рядом с собой он позволяет сидеть только Эдельгард, но и на нее смотреть невозможно – до того у нее грязный нос!

Дождь то усиливается, то чуть моросит. Да, пожалуй, они напрасно побросали тележки и велосипеды…

Когда на следующий день они вышли к шоссе, ведущее к Одеру, дождь перестал, и им удалось втиснуться со своей фурой в ряд повозок, стоявших на обочине. Все вздохнули с облегчением, как будто и впрямь теперь все тяготы и невзгоды навсегда остались позади! Наперебой они расхваливали старого мерина. Однако кормить его было нечем – сено кончилось.

Говорили, что до Одера всего четыре километра, но скоро они узнали, что крестьянские обозы здесь ждут уже двое суток: мост перекрыт, пропускают только военные машины.

После полудня фрау Сагорайт вдруг попросила подать ей чемодан – должно быть, решила идти дальше одна. Когда-то на опушке леса она сказала красивую речь. А в одну из ночей что-то наговорила двум жандармам, и они пришли и забрали Рыжего…

– Вы что, дальше сами понесете, фрау Сагорайт?

– Спасибо тебе, мальчик.

Все они, сидя наверху, смотрели вслед фрау Сагорайт: как она пробиралась между повозками, как стала на краю шоссе и махала проезжавшим солдатам, а то и поднимала правую руку, приветствуя какого-нибудь фельдфебеля.

Фрау Пувалевски проводила ее словами:

– А какие тут речи толкала!

Когда начало темнеть, фрау Сагорайт неожиданно появилась вновь, но теперь уже с кисленькой улыбочкой на лице. Генрих принял у нее чемодан и уложил его вместе с остальными вещами.

– Другой бы там на дороге стать… – шептались сестры-близнецы.

А «другая» тем временем гладила понурую голову мерина, приговаривая: «Бедный ты мой Королевич!»

Неожиданно народ заволновался. Раздались крики: «Эй, пошел!» Защелкали кнуты. Но продвинулись они всего шагов на десять и снова встали. Генрих не вытерпел и побежал вперед. Он все спрашивал:

– Не найдется ли у вас немного сена? Наша лошадь со вчерашнего дня сена не получала.

– А ты дай ей овса, – следовал ответ.

– У нас и овса нет. Нам бы небольшую охапочку…

Позднее люди потянулись к лесу. Они приволокли оттуда толстые бревна, и вскоре над пашней заполыхали костры.

– Ты гляди не зевай! – поучал Генрих Эдельгард. – Они воруют, как сороки.

Отдав девочке вожжи, он приказал ей ни в коем случае не засыпать. Прежде чем уйти, он спросил:

– Сколько тебе лет-то?

– Десять, – ответила она.

– Десять уже!

– А если кто подойдет?

– Кричи. Кричи: «Воры! Воры!» Кричи что есть сил!

По другую сторону шоссе люди толпились у костров. К югу от лагеря над горизонтом полыхало зарево.

Как бы прогуливаясь, Генрих шагал мимо крестьянских повозок. Поглядывал туда-сюда. Хозяева уже позаботились о своих упряжках: перед каждой лошадью лежала куча сена.

«Подумаешь, великое дело! – уговаривал Генрих сам себя. – Наклонился – и дралка с сеном».

– Эй, чего стоишь? Проваливай!

– Вороные ваши хороши очень.

– Да, да, ты только сам вот давай мотай отсюда!

«Там, где вороные, – там неприметней всего, – решил Генрих. – Надо только подождать, пока совсем стемнеет».

Действовал он быстро и решительно: схватив охапку сена, юркнул в кювет и, пригнувшись, добежал до своих.

– Это я, Эдельгард.

Мерин встретил его тихим ржанием.

Соскочив с повозки, Эдельгард плясала вокруг Генриха и расхваливала его на все лады. Генрих не возражал.

Мягкими губами мерин жадно хватал пахучее сено.

Вдруг послышались грубые голоса. Подошли какие-то старики. Один из них сапогом отодвинул сено от морды мерина. Несколько человек набросились на Генриха и стали его бить.

Старый Комарек услышал крик девочки. Большими шагами он бежал через пашню, размахивая своей черной палкой. Подбежав, он загородил мальчонку.

– Вы что… вы что… не троньте!.. – Он так задыхался от быстрого бега, что и слов его разобрать нельзя было.

Но, должно быть, на крестьян произвело впечатление, с какой страстью этот старый человек защищал мальчишку.

– До чего ж мы дойдем, ежели все так! – произнес один из них, подбирая сено.

Они ушли.

– Ты пойди, ляг на спину, – сказал старый Комарек.

Девочку он отправил к костру – погреться. Потом сам поднялся наверх и сел рядом с Генрихом.

– Нет, нет, лежи! Скорей кровь остановится.

– Расскажи про бабушку, – попросил Генрих немного погодя.

Неожиданно прервав рассказ, старик сказал:

– Мы не воры, Генрих. Нельзя нам ходить по рядам и брать чужое сено, понимаешь?.. Кровь-то идет?

– Нет, кажется, перестала, дедушка Комарек.

– Полежи, полежи еще немного. Потом мы с тобой в лес сходим, веток нарежем. Может, он и поест молоденьких веточек.

Наутро они выпрягли мерина, сняли шлею, всю упряжь, связали узлы и чемоданы и навьючили лошадь. Что не поместилось, оставили лежать на земле. Осторожно старый Комарек повел мерина через кювет, а затем прямиком по пашне. И покуда они шли так полем, они все время чувствовали, как оставшиеся на шоссе крестьяне смотрят им вслед.

Тихо течет река Одер, неспешно и неумолимо.

Все они тоже притихли. Стоят и смотрят на противоположный берег. Вот спустились к воде, дали мерину напиться и пошли дальше на юг. Вскоре впереди показался домик и сарайчик при нем. Нигде ни души. На чердаке они нашли много сена. Мерин уже стоял по колено в сене, а они все подбрасывали ему.

Старый Комарек обошел берег. Потом все вместе они добрались до небольшой деревушки. У первого же дома их встретил скрюченный в три погибели мужичок. Скорей всего, он уже давно их приметил. Он привел их к реке и показал, где привязана лодка. Кругом валялось не меньше сотни велосипедов, тележек, всевозможных ящиков и картонок, даже две швейные машины. Скрюченный мужичок стоял и ухмылялся противной такой усмешечкой. Он заявил, что это одна-единственная лодка на всем берегу Одера.

– Ну, а если ты денег не берешь, что ж нам тебе дать? – спросил его Комарек.

Скрюченный пожал плечами и ухмыльнулся.

– Бедный мой Королевич! – причитала фрау Кирш. – Бедный мой Королевич!

«Как же с лошадью теперь быть?» – подумал и Генрих, когда они стали снимать с мерина узлы и чемоданы.

– Может быть, он сам за лодкой поплывет, фрау Кирш? – высказал он предположение.

Сразу же вмешался Скрюченный: вода, мол, чересчур холодна – ледяная.

– Доплывет! – сказал Генрих. – Наверняка доплывет.

– Холодная вода чересчур. Ледяная, говорю.

– Тогда возьми лошадь, а нас перевези, – сказал Комарек. – Сам видишь: нет у нас ничего.

Скрюченный покачал головой: чего там говорить, лошадь и так на этом берегу останется.

– Лучше зарежем, чем тебе оставлять! Хоть наедимся досыта, – возразила фрау Пувалевски.

Все сразу заспорили о судьбе мерина. Мальчик принялся умолять Комарека, чтобы мерина не резали.

– Вы тоже не хотите? Правда, фрау Кирш, вы не хотите, чтобы его зарезали?

Но многие высказались за то, чтобы зарезать мерина. Скрюченный не участвовал в споре, только глазки его перебегали с одного говорившего на другого. Он-то знал: не смогут они зарезать лошадь. Понял он и то, что мальчишка много значит для старика. Сам-то он хорошо понимал: барыш от него не уйдет, и только радовался, глядя, как они спорят из-за старой клячи.

– Вы обещайте нам, что не зарежете его! – просил Генрих.

Скрюченный только ухмылялся.

Комарек расстегнул кошачью телогрейку и достал из кармана кожаный мешочек. Долго он что-то расстегивал, потом развернул тряпочку.

– Нет, нет, дедушка Комарек! – закричал мальчик. – Не надо!

Скрюченный мельком взглянул на часы и тут же сунул их в карман. И снова эта усмешечка! Фрау Сагорайт вышла вперед и сняла с пальца кольцо.

– От матери мне в наследство досталось, – произнесла она и опустила кольцо на сморщенную ладонь.

Но Скрюченный и после этого не опустил руки, а держал ее все так же открытой, хищно поглядывая на золотые часики фрау Сагорайт. Она медленно сняла их. Скрюченный, склонив голову набок, переводил взгляд с одного на другого: нет ли еще какой поживы.

– Нет, у нас ничего нет! – хором завопили сестры-близнецы, вцепившись в старую кожаную сумку.

Скрюченный подступил к ним вплотную, ухмыльнулся, и они отдали ему сумку. А он вывернул ее наизнанку: на землю посыпались пачки денег – может быть, десять, а может быть, и пятнадцать пачек. Но Скрюченный взял только небольшой ларец, вывалившийся вместе с деньгами. Он даже не открыл его, а сунул в большой карман куртки. Сестры-близнецы бросились подбирать пачки денег и прятать их снова в старую кожаную сумку.