Пуговица, или Серебряные часы с ключиком

Глава первая

Совсем как у нас в деревне на озере Гольдап! – думал Генрих. – И совсем все другое…»

Он сидел на подставке для молочных бидонов, болтал ногами и смотрел на деревенскую улицу. Рядом стоял фанерный чемодан. Было утро того весеннего дня, когда в тот год на каштанах раскрылись почки.

Жители деревни копали ямы. Подтаскивали солому. Потом опускали в ямы ящики и мешки с зерном, покрывали все соломой и досками и… закапывали.

Позади Генриха вышел из своего дома хозяин, коренастый, с большим шрамом через весь лоб – от осколка гранаты, должно быть. Поглядел вправо, поглядел влево и убедился, что непосредственная опасность еще не грозит. Заметив мальчишку на высокой подставке, он сказал:

– Господи боже ты мой! Сидит тут и глаза таращит! – и снова скрылся в доме.

Генрих все сидел и смотрел, как жители покидали свои жилища.

Из помещичьей усадьбы вышел человек с огромной скрипкой на спине. Рядом семенила девочка с рюкзаком. У нее были тоненькие ножки и огромные глаза. Неожиданно человек со скрипкой спохватился: оказывается, он не снял свастику с воротничка. Человек положил скрипку на землю и сорвал круглый значок. Генриху очень хотелось спросить, можно ли играть на такой большой скрипке. Он такой никогда не видел. Но девочка вдруг почему-то вцепилась в рукав отца и заплакала. Мать ее, шедшая сзади, тоже плакала. Бросив значок, человек снова взвалил скрипку на спину и зашагал вперед.

Среди жителей, покидавших деревню, шла и фрау Сагорайт. Она шагала рядом с пастором в черном облачении.

– Нет, нет, фрау Сагорайт, я еще подожду немного, – сказал Генрих.

Мимо прошла семья лесничего. У него самого был заткнут рукав в карман. Значит, он без руки! Но за спиной висит ружье. Мать ведет за руку четырехлетнюю девочку. Девочка хнычет: требует, чтобы ей дали куклу. В конце концов мать возвращается в дом и приносит куклу. Лесничий, подняв голову, поглядывает на каштаны.

Прошло немного времени, и со двора выехал крестьянин со шрамом на лбу. Поравнявшись с Генрихом, он придержал лошадей.

– Ты что, ждешь кого? Или один остался? Если один остался, едем с нами.

В повозку были запряжены два крепких коня, а слева без упряжи бежала красивая молодая лошадка с необычайно длинной шеей, шерсть ее отливала голубым. Она шаловливо тянулась губами к гриве матери.

– Ну как? – спросил крестьянин, подвинувшись на козлах и освобождая место рядом с собой.

– Чего пристал, раз сам не хочет! – сказала женщина, сидевшая в повозке.

Когда, казалось, уже все покинули деревню, какая-то старушка открыла калиточку своего палисадника и вышла, будто так – задержалась по хозяйству. За собой она вела на веревке козу и трех ягнят. Сама старушка была маленькая, кругленькая, похожая на церковный колокол.

– Гляди, расстреляют они тебя! – крикнула она Генриху.

Мальчик покачал головой. Старушке не удавалось управляться с ягнятами, и она громко ругала их.

Генрих крикнул ей вдогонку:

– Они совсем не такие!

– Враги наши?

– Ну да, враги.

Старуха обернулась.

– Не бери греха на душу, мальчик! – сказала она строго и поспешила за остальными.

Тихо стало в деревне.

Время от времени приходят солдаты, отставшие от своих частей. Они в штатских куртках или пиджаках и в цивильных ботинках. Но есть и такие, что бредут в пропотевших мундирах, с винтовкой и противогазом. Мальчишке все интересно: он подходит к солдатам, объясняет им, куда и как идти.

Потом решает сам пройтись по дворам. Заглядывает в один, в другой… «Вон оно что!» – думает он и переходит в следующий. Вся деревня теперь его. Он тут король!

Так он добирается и до барского дома. Взбегает вверх по широкой лестнице, ногой распахивает двери. И тут же отскакивает в ужасе. Батюшки мои! В прихожей стоит огромный секач. Задрав голову, он обнажил страшные клыки.

Генрих отскакивает к двери, прижимается к ней спиной.

Секач ни с места. Генрих стучит каблуком по филенке – секач ни с места. Да это же чучело!

С досады Генрих даже плюнул в него, потом отправился дальше по переходам, залам и кабинетам.

Красиво здесь – как в сказке! Кое-что напоминает Генриху поместье Ошкенатов. В одной комнате стены красные, в другой – затянуты желтой материей. Стулья тоже желтые, и кресла, и диваны. С потолка ласково смотрят ангелы. Все ящики шкафчиков и комодов выдвинуты, повсюду валяются платья, какие-то коробочки, шкатулки. Генрих нагибается и поднимает с пола бинокль. Сразу вешает себе на шею. А сколько здесь, оказывается, часов… Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… Семнадцать! Всюду – на стенах, под стеклом, – всюду часы! Генрих слушает. Но ни один маятник не качается – часы не бьют, не тикают. Завод кончился.

А вот еще один салон.

– S’il vous plait, madame!

Какой-то мальчишка стоит и смотрит на него. Даже глаза вытаращил. Ну и видик у него! С Нового года небось не умывался. Нахальный какой! Но вроде бы и присматривается. А похож на мальчика с пальчик: сапоги больше него самого. Нет, нет, что-то тут не так! У него же тоже бинокль… Вот ведь как можно обмануться! Это ж зеркало! Большущее зеркало во всю стену.

Выйдя снова на улицу, Генрих с наслаждением вдыхает весенний воздух. Тихо так, тепло. Слышно, как чирикают воробьи. Кладбищенская ограда вся заросла сиренью… А это что такое? Столб дыма за деревней!

Генрих обежал какой-то сарай и увидел – горит внизу, на берегу озера. Он спустился по проулку до рыбачьего домика. Горел сарай. Неподалеку стоял чужой мальчишка. Вот он наклонился и, подняв весло, бросил в огонь.

– Ты что, нарочно поджег, да?

На мальчишке косо сидела шапочка, штаны рваные. Но рубашка белая, должно быть только что надетая. Было видно, что она сшита на взрослого.

– В камышах прятался?

– Ага.

– Все четыре дня?

– Три.

Мальчика звали Войтек. Поляк. Вместе они подошли к ольшанику, где висели просмоленные сети. Подкатив большой моток сетей к горящему сараю, они толкнули его в огонь. В небо взвился черный столб дыма. Пламя затрещало.

– И веслом он тебя бил?

– Каждый день. И ногами.

Не было между ними ни робости, ни недоверия: прямо и открыто они говорили друг с другом.

Еще прошлым летом Войтек вместе с батраком-поляком бежали из деревни. Все хорошо обдумали, все приготовили, и время было подходящее: началась уборка урожая. Днем они могли спать в снопах. Так и добрались до самого Одера. Ночью переплыли реку. А на другое утро их поймали. Привезли сюда, избили и заперли в пожарный сарай.

Потом мальчишки пошли в деревню. Войтек нес за спиной рюкзак.

– Ты что ж, так пешком в Польшу и пойдешь? – спросил Генрих.

– До Нарева надо добраться. Там у меня мать.

На прощанье они пожали друг другу руки. Уходя, польский мальчик обернулся и помахал Генриху. Вскоре он скрылся в лесу. Но некоторое время Генрих еще видел белую рубашку, мелькавшую между деревьев.

Время от времени здесь слышались отдельные выстрелы. А иногда и пулеметная очередь. Правда, довольно далеко. Казалось, война обогнула деревню, прошла где-то стороной.

Позднее Генрих нашел в камышах две рыбачьи лодки. Но хозяин, прежде чем уйти, повыдергал паклю, и лодки затонули. Из воды торчали носы и деревянные уключины.

«А правда, здесь многое похоже на то, как было дома, но там все-таки лучше! – думал Генрих. – Там на дне озера у самого берега – камни, а под камнями вьюны прячутся. Летом ребята, закатав штаны, ходили по воде, поворачивали камни и прямо вилами выбирали вьюнов».

Сперва-то они дадут предупредительный выстрел, решил про себя Генрих. Он тогда выбежит на деревенскую улицу и знаками даст русским танкам понять, что в Гросс-Пельцкулене нет солдат.

Неподалеку от затопленных лодок Генрих нашел двадцать три карабина фольксштурмовцев. Он вытащил их на берег и аккуратно уложил в ряд.

Показались двое на лошадях.

«Ишь, хитрецы какие! – подумал Генрих. – Взяли да отняли у здешних крестьян пару лошадок, да ладных каких!»

Генрих крикнул нм издали:

– Вы правей держитесь, мимо церкви, если вам на мост через Хавель!

Мост, правда, парашютисты давно уже взорвали.

А лошади не рослые, приметил Генрих. Гривы густые, хвосты длинные, до самых бабок. И ноги мохнатые.

– Что-то не видно русских танков. Не скоро еще, наверное… Ничего не слышно?.. – спрашивает Генрих, похлопывая мощную шею лошади.

Молчание всадников озадачивает его. Генрих поднимает голову… Да это ж!.. Каски совсем не такие!.. И форма чужая!.. Генрих роняет поводья. Отступив два шага, он натыкается на забор.

– Ты, маленькая, лошадка пугаться?

Руки Генриха вцепляются в штакетник.

– Лошадка нет рога! – говорит солдат. Достав из кармана табак, он насыпает его на клочок газетной бумаги. Из-под стальной каски выбиваются светло-русые волосы.

Сержант рядом с солдатом смотрит на мальчишку с прищуром, будто взглядом своим хочет просверлить и карманы куртки и голенища сапог.

– Говори, где камерад?

– Камерад?.. Нет камерад… Деревня – нет камерад!

Подумав немного, сержант опять спрашивает:

– А германски парашютист?

– Никс парашютист. Деревня никс парашютист.

Лошади трогают. Из-под копыт поднимается облачко пыли. Вот они уже доскакали до кладбищенской ограды. Русый солдат оборачивается, весело подмигивает и показывает «нос».

А Генрих все так и стоит, накрепко вцепившись в штакетник.

И откуда столько маленьких повозок взялось?

Через деревню тянется нескончаемый обоз. И все такое чужое! И так интересно: над головами лошадей – деревянные дуги, а сами лошадки маленькие и мохнатые. Так и кажется, будто они в своих гривах принесли сюда ветер далеких степей.

Мальчишка никак не может взять в толк, как это русские добрались так далеко на этих маленьких повозках! Солдаты сидят на шинелях или прямо на соломе. Иногда кто-нибудь кричит ему что-то, но Генрих ничего не понимает, однако кричит в ответ:

– Здравствуйте! Здравствуйте!

Нравится Генриху простота и непринужденность солдат, нравятся и маленькие лошадки.

Словно завороженный, он пробирается между повозками, подкидывает лошадям сено, помогает распрягать, бежит показывать, где помпа. И очень скоро замечает, что его, оказывается, окрестили новым именем – «Товарищ». Все так и называют его «Товарищ». Только диву даешься, откуда везде уже его новое имя знают.

– Давай, давай, товарищ!

Солдаты подзывают его, угощают кашей. Однако в ней Генрих почему-то не находит ни сушеных груш, ни чернослива. Тем не менее он не устает заверять солдат, что каша очень вкусная. При этом он усиленно кивает, издает какие-то звуки, кажущиеся ему похожими на русскую речь.

Вдруг кто-то хлопает его по плечу. Оказывается, это солдат с русыми кудряшками, который утром ему рожи строил и «нос» показал.

– Я глядеть, глядеть – нет Товарищ!

Они шумно здороваются, будто давно уже знакомы. Мишка дает ему газету, чтобы он оторвал себе клочок для цигарки.

– Война капут! – говорит Генрих.

– Война капут. Фашист капут!

– Пуговица? – вдруг выпаливает Генрих, указывая на нагрудный кармашек гимнастерки, застегнутый золотой пуговкой.