Занимательная медицина. Развитие российского врачевания

© С. А. Венгловский, 2017

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2017

Нечто, служащее, вроде бы, вместо недостающего здесь предисловия

Эту книгу позволительно читать по-разному.

Перед глазами тех, весьма любопытствующих читателей, которые раскроют ее на первой же странице, – вся отечественная медицинская наука предстанет перед ними в несколько непривычном для них своем образе и обличии.

Те же, которые обратятся непосредственно к тексту ее, сразу же окажутся в центре весьма драматических событий, представляющих для них особый, практический интерес. Из таких эпизодов, по нашему глубокому убеждению, как раз и соткана вся многовековая (да что там мельчить – тысячелетняя даже!) история настоящего медицинского врачевания.

Причем, не только отечественного, но – и всемирного даже…

Эту книгу можно открывать также на любой странице, подвернувшейся под руку. В таком случае – предполагаемому читателю остается на свой страх и риск добираться до ближайшей смысловой «пристани», прямо на ходу знакомясь с весьма интересными фактами и материалами, которые, правда, повествуют, скорее всего, о современном уже состоянии всей медицинской науки.

Предлагаемая книга может оказаться полезной для многих людей.

Как для тех из читателей, которые посвятили ей, медицинской науке, – чуть ли не всю свою предыдущую жизнь и знают о ней почти все, так и для тех, которые всеми силами стараются держаться как можно подальше от любого врачебного медицинского кабинета.

Первой группе читателей она напомнит о чем-то, давно уже позабытом ими, едва уловимом, лишь слегка ощутимом под их чрезвычайно чуткими пальцами…

Второй же – как знать, добавят хотя бы толику определенных теоретических и даже, опять по-нашему же мнению, какую-то толику практических знаний.

Читатели, которые значительно помоложе возрастом, быть может, воскресят живой интерес, опять же применительно только к ним, совершенно для них новому занятию – практическим врачеванием.

И все это, в своей совокупности, пожалуй, – эта книга послужит даже ориентиром в выборе будущей их профессии, которая, возможно, окажется наиболее созвучной с их собственными, индивидуальными устремлениями.

Для каждого из них…

Конкретно.

Глава I. Лекари, подлекари, доктора и истинно русские академики

Что касается истории, то в Санкт-Петербурге лучше всего рассматривать ее со стороны… невских берегов.

Взлет, который обыкновенно всегда и во всем споспешествовал стремительному прогрессу в развитии мировой медицинской науки, который постоянно охватывал ее в ходе спешащего куда-то вперед и вперед XIX века, – естественно, не обошел стороною и наше родное отечество.

Впрочем, вполне возможно и то, что он был подготовлен еще в предыдущем, XVIII веке.

Начнем же с того, что уже царь Петр Великий прекрасно понимал значение медицины в жизни любого человека.

Да что там! Почти каждого обитателя нашей планеты…

Все проблемы ее его царскому величеству поначалу хотелось сосредоточить в руках специальной медицинской коллегии.

Царь провозгласил уже, было, создание задуманного им, особого, центрального органа, координирующего все и вся в постепенном, однако – непременном развитии всей медицинской отечественной науки.

Он даже назначил Президента этого, весьма необычного, даже экстраординарного органа, однако… что-то такое, невидимое для всех прочих его современников, останавливало всесильного царя.

Быть может, слишком сильное недоумение понимающих все это, чрезвычайно мудрых людей: любая коллегия, мол, должна состоять, по крайней мере, из нескольких, к тому же – вполне соответствующих своему назначению, даже действующих персон!

А останавливало его лишь одно обстоятельство. Ведь не случайно еще античные римляне говорили, что только tres fiunt collegium (то есть, не менее трех человек составляют, на самом же деле, какую-то дееспособную коллегию)! Тогда как под царской рукою наличествует всего лишь один доктор медицины, да и тот, – по всей вероятности, – чистейшей воды чужеземец.

И прозвание у него – совершенно какое-то иностранное. Вроде бы – чисто даже немецкого, однако же – с окончанием на латинский лад, вроде бы даже как-то на – ус: – Лаврентиус.

Что же с того, что он в настоящее время усек это странное окончание, переделал фамилию свою на российский пошиб. Называется теперь очень уж просто – Лаврентий Лаврентьевич Блюментрост…

И что с того, что учился он у самых знаменитых заморских ученых, даже – у наиболее прославленного из них – у голландского анатома Фредерика Рёса (несколько по иному – Рюйша). Что именно коллекция указанного Рюйша, то есть, собрание всяких анатомических курьезов, сиречь – всевозможных уродцев, как раз и была куплена царем Петром во время очередного его путешествия где-то вдали от русских, отечественных границ? И все это произошло – по совету указанного именно господина Блюментроста… Что она послужила даже основой для создания первого в истории нашего отечества русского музея – славной царской Кунсткамеры?

Что с того даже, что сами уроки по анатомии данного господина Рюйша увековечены разными знаменитыми голландскими художниками, для примера, – взять хотя Адриана Баккера или Яна ван Нека!

Среди петербургской публики отыскалось немало даже таких врачей, которые, побывав непосредственно за границей, видели там их картины, а то и беседовали с ними самими, с указанными этими художниками…

И все же, какая здесь может быть коллегия…

Новое учреждение пришлось назвать самодержцу значительно проще – всего лишь Медицинской канцелярией.

Более того. Свое специфическое название это химеричное, во всех отношениях, новообразование носило вплоть до 1763 года, пока не появилась возможность создать в России, действительно, настоящую Медицинскую коллегию…

Правда, и она состояла, в основном, тоже из собранных со всего Божьего света заморских специалистов. Зато – дипломированных, уже настоящих докторов медицинских наук. Несомненно, известных специалистов по всем странам Западной Европы.

Для организации в государстве правильного медицинского дела царское правительство во все времена не жалело ни сил, ни средств, несмотря на «хапучесть» разных недобросовестных чиновников. Образцом для этого послужили подряд все страны Европы, в которых сам царь перед тем успел хотя бы раз уже побывать.

Но об этом органе, о Медицинской коллегии, – разговор у нас состоится особый. Пусть и значительно позже…

Одним из важнейших государевых мероприятий в этом плане стало основание на берегах Невы собственного госпиталя.

Однако и это, для многих русских людей чужестранное слово, стали употреблять на землях Руси совсем не в том его понимании, в каком употреблялось оно в странах Западной Европы. Ибо и в этом, особом на Руси учреждении, по первоначальному замыслу его царского величества, пациентами должны были стать отнюдь не только люди военные, но и все, заболевшие какой-нибудь острой болезнью. Да и не только острой.

Все заболевшие. Все подряд.

Подобного рода учреждение, по мысли государственного самодержца, надлежало завести где-нибудь в тихом, весьма спокойном уголке, зато – уж слишком богатом зеленой растительностью.

К тому же – в таком как раз месте, где не ощущалось бы ни малейшего недостатка в спокойной, однако – достаточно проточной воде.

Всем перечисленным здесь условиям, притом – в наибольшей степени, соответствовал правый берег реки Невы, причем – как раз в том самом месте, где от главного русла ее отпочковывается так называемая река – Большая Невка. Своими шустрыми водами обтекает она впоследствии Троицкий, Аптекарский, разные там Каменные острова, а затем – еще целый ряд подобных им, более мелких своих собратьев.

Нынче там как раз и находится Санкт-Петербургская Военно-медицинская академия, готовящая для нашей армии собственные медицинские кадры.

Именно там, в отдалении от еще совершенно недавно заложенного царем города-крепости Санкт-Петербурга, по велению российского императора, и зародился первый в России военно-морской госпиталь.

Как тогда говорили и без устали верили – Адмиралтейская (сиречь – морская) «гошпиталь».

Все это происходило еще в 1715 году.

Вскоре, совсем неподалеку оттуда, а все же – на довольно приличном расстоянии, было открыто также первое в городе общественное русское, православное кладбище. Оно было основано возле церкви Святого Сампсония Странноприимца, воздвигнутой после победы русских над шведами под Полтавой[1].

Само это кладбище было основано с единственной целью: чтобы было где хоронить безвременно умерших покойников.

Да и не только их.

Кладбище это просуществовало вплоть до конца XVIII века. Хоронили на нем не только людей православных, но и всех умерших, всех преставившихся. Всех исключительно. Потому, что по соседству с православным, находилось также кладбище, где хоронили католиков и разных там прочих чужеземцев-лютеран.

А еще, совсем неподалеку оттуда, почти рядом с первым, открыли и другой Генеральный сухопутный госпиталь, предназначенный, в первую очередь, – для лечения воинов, получивших ранения в сражениях со слишком упрямыми шведами.

Первоначально оба эти государственные учреждения занимали деревянные строения, служившие когда-то просторными казачьими казармами. Однако вскоре они были заменены иными – более капитальными. Кирпичными даже.

Все указанные госпитали, начиная с Санкт-Петербургского генерального сухопутного, а, вернее сказать, – начиная еще с Московского, тоже генерального сухопутного, – мыслились государю не только лечебницами, но и учебными заведениями для подготовки собственных лекарских (врачебных) кадров.

Диктовалось все это первостепенной, общегосударственной пользой.

Дело в том, что первоначальные царские надежды на комплектацию медицинских кадров за счет зарубежных специалистов, – нисколько не оправдали себя.

Наем чужестранцев, во-первых, обходился слишком дорого для российской казны. Да и обладали они, зачастую, какой-то крайне сомнительной подготовкой. Кроме того, приезжие специалисты абсолютно не знали русского, даже разговорного, языка.

К тому же они, и довольно частенько все это наблюдалось за ними, отказывались отправляться в дальние воинские походы…

Первая лекарская школа была открыта в Москве, при тамошнем военном госпитале, еще в 1706 году. Но все же – главное в этом, совершенно новом для России деле, – выпало на долю столичного (с 1711 года) города Санкт-Петербурга.

В госпитальных штатах предписывалось иметь по пять лекарей, по десять подлекарей и по двадцать лекарских учеников (впоследствии число последних, то есть, – лекарских учеников, будущих лекарей, – возросло до целых пяти десятков).

Здесь небезынтересно нам будет остановиться на этимологии самого русского слова «лекарь».

Как ни странно все это может выглядеть, однако в слове «лекарь» – заключено то же самое, первоначальное, значение, что и в слове «врач», хотя оба эти термина претерпели впоследствии весьма существенные изменения, как-то даже в корне преобразившие их первоначальный смысл.

Слово «врачь» – древнерусское, по крайней мере, – известное еще с XI века[2].

В нем, по всей вероятности, содержится давний индоевропейский корень со смыслом «говорить приподнято», «вещать о чем-то слишком торжественно». Со временем – на базе данного корня образовался глагол «врать», – но с уже какой-то, явно негативной, даже – скорее всего, отрицательной окраской.

Первоначально же древнерусское слово «врачь» приобрело в народе значение «знахарь», «колдун», «заклинатель». В любом случае – это был человек, который помогал при лечении всех тяжелобольных, увечных, а тем более – раненых своих собственных соплеменников.

Древнерусское имя существительное «врачь», в отличие от глагола «врать», закрепилось в русском языке уже в явно положительном смысле. Даже – в каком-то терминологическом своем значении.

Тогда как слово «лекарь» в настоящее время считается каким-то заведомо устарелым, чуть ли даже не диалектным говором. Оно и содержит в себе нечто ущербное, что-то – слишком уж недостаточное, что ли…

Пожалуй, никто сейчас, среди носителей современного русского, а то и просто разговорного языка, – не попросит вызвать к нему лекаря и не посоветует даже обратиться к нему за какой-нибудь лечебной (врачебной) подмогой. Напротив, он тотчас воспользуется помощью всеведущего, дипломированного врача, окончившего какой-нибудь из известнейших медицинских институтов, академий и прочих высших учебных заведений.

И это притом, что в других славянских языках данное слово является вполне уже современным, употребляемым повсеместно. Примером может служить хотя бы украинское имя существительное лiкар, затем – такое же польское lekarz, или чешское lekaȓ.

Все эти примеры позаимствованы нами из современных для нас чисто славянских языков.

Как же так получилось все это?

Откуда взялось у нас слово «лекарь» и что оно могло означать в своем первоначальном значении?

Ученые предполагают, что где-то, еще в очень и очень глубокой древности, нашими предками было позаимствовано какое-то германское слово с корнем lek-, восходящее еще к более старинному индоевропейскому значению глагола «собирать». В подкрепление чего и приводится латинский глагол lego – «собираю», затем – «читаю» (как бы тоже собирая, или складывая, в одно слово все рассыпанные перед сознанием отдельного человека такие разные по своему значению, буквы).

В одном ряду с ними стоит также древнегреческое старинное слово λέγω – «собираю», «сообщаю», «говорю».

В германских же языках из него легко могло развиться совершенно новое значение – «собирать (лечебные травы)». Отсюда – совсем уже близко и новое значение «подбирать слова для какого-нибудь заговора», то есть, короче говоря, – просто «лечить».

Древнерусское заимствованное слово лекарь, таким образом, стало впоследствии означать почти современное нам – «врачеватель», «врач».

К XVIII веку это значение вырвалось несколько вперед в состязании с похожим на него же еще древнеславянским именем существительным врачь. А произошло все это, пожалуй, не без активного воздействия со стороны польского языка, служившего тогда своего рода как бы передаточным звеном в сношениях славянского люда России с прочими странами остальной Западной Европы…

Потребность в лекарском персонале в России постоянно возрастала. Особенно это ощущалось в армейских рядах, да еще в периоды активных военных кампаний.

А Россия, главным образом, в царствование императрицы Екатерины II, почти и не выходила из состояния непрерывной победоносной войны со своими разнообразными соседями.

Нет ничего удивительного также и в том, что при подготовке собственных врачебных, лекарских кадров российскому правительству приходилось уделять им постоянное внимание. Особенно же – в сложившихся к той поре чисто армейских условиях.

Учениками в госпитальные школы принимали лишь совершенно свободных молодых людей, независимо от их имущественного положения и национальной принадлежности.

Необходимым препятствием считалось только умение читать и писать по-русски, да еще – непременное знание… какого-то древнего латинского языка.

Можно смело сказать, над главным входом во все госпитальные лекарские школы огненными литерами было выведено неотвратимое изречение: invia via sine lingua latina medicina est, то есть, – без знания латинского языка – медицина вообще существовать не может. Ни за что.

И это было действительно так.

Не овладев латынью, всем жителям европейского континента, или даже всего материка, никак нельзя было отправляться в плаванье по безграничному морю обширных теоретических знаний, которое представляла собою вся тогдашняя медицинская разноликая теория и, разумеется, почти повседневная практика в этом деле.

Вся врачебная терминология в ней по-прежнему базировалась исключительно на латинском и древнегреческом языках, как ни очищали ее от древнегреческого влияния разного рода реформаторы, начиная еще с досточтимых Галена и Эразистрата, между прочим, – тоже, вроде бы, природных греков.

Что же касается латинского языка, то уже даже всем тогдашним медицинским «студиозусам», то есть, учащимся разных медицинских (лекарских) школ, – а также на всех медицинских факультетах, в любом европейском университете, – лекции студентам читались исключительно на латыни. В крайнем случае – на каком-то чересчур уж изысканном, каком-то кондовом, немецком языке.

Однако и он настолько густо испещрен был латинскими словами, и даже целыми старинными латинскими выражениями, почерпнутыми из разных замысловатых латинских пословиц, – что, порою, представлялось труднейшим делом хотя бы просто сообразить, какому же языку отдает предпочтение вошедший в раж вдохновенный господин лектор.

В России, правда, все это дело сводилось к обучению только в лекарских школах.

Всем желающим попасть в госпитальную, врачебную, школу предстояло сначала выдержать экзамены по этому – латинскому языку.

Поскольку же знающих его людей всегда набиралось на Руси, как правило, совсем немного, то заинтересованным в получении медицинской профессии рекомендовали сперва обратиться к учителям при академической гимназии в столичном императорском университете[3].

А те, пользуясь выпавшим им, весьма подходящим случаем, старались всемерно поднимать и без того уже непомерно высокую цену.

Однако учиться у них все-таки можно было…

Спустя год, с аттестатами от дипломированных латинистов, – молодых людей довольно легко зачисляли в списки госпитальных учеников.

Зачисленных учеников лекарских школ сразу же поселяли в специальных помещениях, предназначенных только для них, притом – расположенных при этом рядом с каким-нибудь царским госпиталем.

Можно даже смело сказать, что все эти юноши незамедлительно переходили на полное государственное обеспечение. Обучение же их было, к тому же, довольно жестко и твердо скоординировано с работой в различных лечебных клиниках.

Кстати, там же им сразу обеспечивалось и полное пищевое довольствие.

Правда, единообразное обмундирование для них еще только-только начинало налаживаться, однако, пусть и постепенно, но тоже уже повсеместно начинало вводиться…

Нормы продуктов для учащихся лекарских почти в два с лишним раза превышали нормы питания для всех остальных больных, которые только лечились в царских госпиталях.

Кроме того, каждому воспитаннику, попавшему в списки петербургской лекарской школы, ежедневно полагалось по стакану водки и весьма по приличной мерке государева пива…

Так уж повелось издавна. Еще по строгому указанию самого царя.

Естественно, здесь мы имеем в виду, в первую голову, царя Петра Великого[4].

Правда, впоследствии «водочный паек», как он именовался тогда, разрешили заменить соответствующим денежным эквивалентом. Это диктовалось тем, что, поскольку среди его ежедневных получателей отыскалось немало совсем еще настоящих детей (при этом надо еще раз твердо заметить, что в лекарские школы принимали обычно юношей в возрасте не моложе пятнадцати лет).

К тому же – некоторые среди самих учащихся предпочитали получать лучше готовые деньги, чтобы можно покупать на них книги и прочие разные принадлежности для письма и своей дальнейшей учебы.

Кроме того, в госпитальных документах указанного периода очень часто встречаются упоминания о чересчур буйном поведении некоторых подвыпивших воспитанников лекарских школ.

Таких озорников, невзирая на малость их собственных лет, не останавливали ни строгие правила внедренной там уже дисциплины, ни телесные наказания, ни даже угроза незамедлительного исключения их из утвержденных уже начальством списков учащихся.

И все же, следует нам отметить, что программы подготовки будущих специалистов были весьма удачно сбалансированы, хоть и слишком ограничены в своих сроках.

Возможно, быстрота эта диктовалась очередной военной кампанией, очередным военным походом…

И все же, при всем, при этом, – все петербургские лекарские школы обеспечивали действительно хорошие результаты. Так что о них, о столичных, главным образом, петербургских лекарских школах, – вскоре заговорили не только во всей России, но даже и далеко за ее пределами.

А свидетельством всему, сказанному нами чуть выше, может послужить хотя бы следующий неоспоримый факт, засвидетельствованный к тому же самой историей санкт-петербургских лекарских школ.

В 1750 году на берегах Невы появился некий молодой человек по имени и фамилии Иван Андреевич Полетика, только что возвратившийся из-за границы, где, говорили, в течение целых четырех лет он изучал уже медицину в Кильском университете (в Голштинии)[5], однако почти навсегда остался недовольным тамошними своими наставниками. Были они какими-то слишком бездушными, даже чересчур занудными, что ли…

Он так и рассказывал всем – пожелавшим только послушать об этом, о своих тамошних, зарубежных наставниках.

А в Петербург его, дескать, призвали письма младшего брата Андрея, который служил в российской столице каким-то мелким чиновником, вроде бы даже переводчиком с немецкого языка… Как будто в этом, в столичном городе, в недостатке имелось природных немцев, явившихся непосредственно из самой Германии, в которой уже насчитывалось к тому времени немало своих безработных обывателей?

Исполнял же он эту, тоже довольно хлопотную должность, даже непонятно где: то ли в правительствующем Сенате, то ли в самом Святейшем Синоде. Да и стал он там весьма дельным переводчиком после окончания старинной Киевской академии, где сам обучался, как и его старший брат, под руководством тамошних просвещенных слишком мужей.

Чтобы не прослыть голословным, нам даже посчастливилось привести примеры таких удивительных наставников его и его родного брата. Именно таковым почитался профессор Киевской академии – Георгий Осипович Конисский… Он был наставником и авторитетным учителем не только для них, но еще даже их почтенного отца…

И вот (удивительное дело!) – приехавший из заморской академии этот молодец, прошел такой, было, слух, подал прошение о зачислении его непременно в лекарскую школу при Генеральном сухопутном госпитале!

А было в те поры самому указанному достопочтенному господину Полетике целых двадцать восемь лет. По правилам, господствовавшим в то, достаточно лихое время, ему пора уже было обзаводиться своими наследниками, всеми силами заботиться об их дальнейшем образовании и соответствующем для них воспитании, что ли…

Происходил же он сам из старинного казацкого рода, и до поездки за границу успел также окончить Киевскую академию, где, на протяжении долгих девяти, а то и даже целых двенадцати лет, выпало ему изучать древние и новые языки, где слушал он тоже лекции тех же выдающихся ученых мужей.

В конце 1750 года просьба Ивана Полетики была полностью удовлетворена. Его зачислили «своекоштным» студентом (с предоставлением, правда, казенной квартиры).

А учителями его в Петербурге стали прославленный доктор медицины и профессор Иоганн Фридрих Шрейбер, доктор Густав Угенбауэр, оператор (то есть хирург) Кристиан Меллен и другие, тоже не менее строгие лекарские наставники.

Фигура Ивана Полетики заслуживает более пристального к себе внимания. Человек, как уже нам всем понятно, весьма и весьма просвещенный[6], к тому же многое повидавший на своем веку, – он имел все основания сопоставить различные системы обучения, в данном случае – чисто российскую и заграничную, в более конкретном примере – даже исключительно хваленую голштинскую.

И в результате – выбрал все-таки Санкт-Петербург.

Правда, в конце концов, Иван Полетика не завершил своего образования и в русской столице.

Но здесь уже, надо полагать, причиной всего этого стало совершенно иное обстоятельство: он почувствовал себя настоящей белой вороной среди однообразной массы зеленых юношей-однокашников, не имеющих присущего одному ему весьма обширного научного опыта и багажа.

Полетика снова оказался за границей, в том же городе Киле, где, после учебы в Санкт-Петербурге, ощутил себя уже куда намного уверенней во всем своем поведении.

Вскоре, уже в 1754 году, он защитил в Лейдене свою собственную докторскую диссертацию De morbis haeraeditariis, трактующую всецело о наследственных болезнях, обнаружив при этом такие основательные медицинские познания и такие личные выдающиеся способности, что Кильская Академия Наук единодушно избрала его своим новым ученым-профессором.