- -
- 100%
- +
Морозным январским днём я свернул с улицы в арку дома, оставив позади суетливый неприветливый город. Тоннель, ведущий во внутренний двор, встретил меня ледяным ветром такой силы, будто вздумал проверить на стойкость. Выдержав испытание, я окинул замкнутое пространство двора профессиональным взглядом детектива и, не обнаружив ни души, заспешил в тепло нашей конторы.
Контора ютилась на первом этаже старого, давно не крашеного дома и имела отдельный вход и собственное крыльцо. Над крыльцом меж ярких вывесок наших соседей – «Салон эпиляции» слева и «Восточные сладости» справа – висела не располагающая к шуткам наша неброская: «Бюро частных расследований». Она определённо навевала что-то похоронное. Я отмечал это всякий раз, как вывеска попадалась мне на глаза. Скажу честно: я бы поостерёгся платить за услуги подобной конторы. Более того, рядом с такой конторой я бы не покупал сладости и не выдёргивал волосы. Однако нам с завидным постоянством несут денежные знаки, не считаясь с моим мнением. И моего шефа не смущает вывеска. И соседи не жалуются на недостаток клиентов и покупателей. Вероятно, я чего-то недопонимаю.
Надо сказать, что наши эстетические вкусы с шефом категорически не совпадают. Как-то раз, безуспешно борясь со своим отвратительным настроением и с трудом перенося его хорошее, я предложил шефу новое название конторы: «Детективы Дых-Ных». Дело в том, что его зовут Юрий Львович Яных, а меня – Иван Седых. А ещё я обратил его внимание, что связка «Дых-Ных» произносится на одном коротком выдохе и радует слух. Но от этого названия шеф так скривил лицо, что я сразу догадался, что он хочет стоять впереди. Тогда я пошёл ему навстречу, предложив вывеску «Детективы Ных-Дых». Я понимал, разумеется, что это абсолютная безвкусица и неудобоваримое «Ных-Дых» похоже на бормотание пьяного в подушку. И что трезвому гражданину надо обязательно споткнуться, чтобы произнести этот глухой рык пещерного человека. Но чего не сделаешь для работодателя. Этот вариант шефу почему-то тоже не понравился. Тогда я, теряя терпение, предложил ему полностью рассекретиться заголовком «Детективы Яных-Седых». Тут он разгладил лицо и ответил, что в этом случае, учитывая проникшую на генетический уровень любовь народа к пушкинскому ямбу, наши фамилии – а значит, и его – будут произноситься с ударением на втором слоге. А это в отношении его фамилии неправильно и будет его травмировать. Я тогда, помню, даже растерялся, почувствовав, с каким тонким и ранимым человеком мне выпала честь работать рука об руку, как говорится, и не стал ничего более предлагать.
Короче говоря, как и прежде, мы называемся «Бюро…» и я стараюсь не смотреть на вывеску.
Ситроен Берлинго, жмущийся к нашему крыльцу, совсем занесло. Из его белого толстого панциря, как усики жука, торчали лишь обледенелые щётки. Со всех сторон машину окружала высокая снежная гряда. Мне показалось, что дворник намеренно подгребает к ней снег со всего двора. При таком его количестве имело смысл испытать судьбу. Я достал из кармана тестовый рубль и привычно метнул его ввысь. Рубль покувыркался в морозном воздухе, вернулся ко мне на ладонь и порадовал видом не герба, но остроносой единицы: никуда не еду – Берлинго раскапывать не придётся. О том, что к следующему разу снега будет ещё больше, думать не хотелось. В конце концов, случаются же и в наших широтах – даже в лютом январе – неожиданные оттепели и неудержимое таяние снегов.
Юрий Львович помешан на чистоте, так что я нарочито громко постучал ногами о коврик у входа. После разделся в прихожей и с надеждой потянул носом воздух и прислушался, определяя, не варит ли шеф на кухне кофе и вообще – не там ли он за поварскими трудами: было время обеда.
Расстроившись, я вошёл в кабинет. Чтобы было понятно: кабинет – это комната в однокомнатной квартире, которую мы арендуем.
Мы поздоровались.
Шеф сидел за бюро в привычной для него позе, наполовину соскользнув с кресла и вытянув ноги. Я не понимаю, как это возможно, когда вам почти пятьдесят. Так сидят юнцы, носящие штаны со спущенной мотнёй и торчащими из них трусами. Я их про себя называю опущенными. Мне всегда хочется отдавить им ноги.
Отдельно про бюро, чтобы тоже было понятно: бюро – это такой эфемерный столик на тонких фигурных ножках. Юрий Львович как-то обмолвился, что он инкрустирован ценными породами дерева. Но это ничего не меняет. Если я дам по нему кулаком даже не в полную силу, это, неизвестно как попавшее к нам, произведение искусства мгновенно сложится пополам вместе с инкрустацией. Шеф классифицирует свой стол как бюро – и пусть, я с лёгкостью придерживаюсь того же мнения.
Шеф, как обычно, просматривал газету, которую раздают в метро. Это не укладывается у меня в голове. Чем эти наскоро сляпанные тексты могут заинтересовать человека, знающего, например, о пиве абсолютно всё? Только чешских сортов Юрий Львович мог назвать десятка два.
В общем, у меня к шефу немало претензий.
Юрий Львович отложил в сторону бесплатное чтиво и снял очки.
– Присядь, пожалуйста, – предложил он, поглаживая ухоженную бородку, переходящую в обход рта в аккуратные усы. – Тебе нравится имя Полина?
«Началось», – с тоскою подумал я, усаживаясь за стол и включая компьютер. В какие области знаний мы отправимся с ним в этот раз? Или: из каких виртуальных экскурсий мы вернёмся в наш кабинет минут через сорок? Лучше бы он сварил к моему приходу кофе и сделал пару нескупых бутербродов с колбасой, нет – четыре.
Юрий Львович обычно бывает так безобиден и выстреливает вопросом куда-то совершенно в сторону, когда собирается прочитать мне лекцию. Подобное намерение шефа означает, что в голове у него каша из предположений и нет ни одной приличной версии или хотя бы кем-то случайно забытой ниточки, чтобы можно было потянуть за неё и спровоцировать неосторожное поведение подозреваемых, например.
До сих пор не знаю, для чего шефу нужны эти лекции. Вероятно, во время их чтения у него в голове зарождается множество ассоциаций с хитросплетениями расследуемого дела, озаряющих его в последующем долгожданной мыслью. С тем же успехом он мог бы молча покурить травки и не мучить меня своими знаниями. Я бы составил ему компанию. Во всяком случае, мне его лекции точно не нужны, но я вынужден терпеть, потому как на зарплате, а ему непременно нужен слушатель.
Однажды, перед тем как послать меня взглянуть на расчленённый труп в мешке, выловленном из реки, он зачем-то прочитал мне лекцию о кольчатых червях. Я тогда, помню, долго выбирал из двух вариантов. Либо он сожалел, что у содержимого мешка всё устроено не так, как у червей, у которых нарушение одного сегмента тела не влечет за собой гибели всего организма. Или его занимала мысль, что у червей на время появилась разнородная среда обитания и пропитания.
– Мне нравится Полина Виардо, – сказал я первое, что пришло в голову, лишь бы Юрий Львович отстал от меня; я что-то о ней слышал; на самом деле мне нравилась только фамилия.
– А ведь действительно, – глядя на меня, в задумчивости произнёс шеф, – разве могло быть иначе, Иван Сергеевич?
Что он себе там думал, я не знаю. Закончив меня изучать, он спросил, не моргнув глазом:
– Ты её видел? И как давно?
– Смейтесь, смейтесь, – процедил я.
Юрий Львович улыбнулся. Я привык к его снисходительному отношению. Я ждал, когда его удовольствие от моего – пока не проявленного, но им определённо предполагаемого – невежества истлеет и он продолжит.
– Лекции не будет, – сказал он, должно быть, рассчитывая меня обрадовать.
Я поклонился ему в знак признательности, хотя и так уже понял, что вопрос о Полине – это всего лишь очередное чудачество шефа и что для лекции нет оснований: у нас в разработке не было ни одного дела.
– Утром мне звонил Славик, – продолжил Юрий Львович. – Он перебрасывает нам клиента от своих пригородных коллег. Старушке семьдесят шесть лет, но она очень активна и настойчива.
– Что она нам может дать? – бесконтрольно вырвалось у меня.
– Ты вульгарен как вся современная молодёжь.
– Я имел в виду совсем не то, – оправдался я.
– Я, между прочим, тоже… Твоё повышенное внимание к своему мужскому началу мешает тебе воспринимать смысл сказанного в его исходном неискажённом значении.
Я промолчал. Витиеватые изречения Юрия Львовича в мой адрес всегда задевали меня либо своей излишней пространностью, оставляющей широкое поле для неприятных догадок, либо намёком на что-либо конкретное, как сейчас.
– У старушки, возможно, убили сестру, – пояснил шеф. – Судя по материалам, это не исключено. Старушка – единственный настаивающий на расследовании человек.
– Полиции эта обуза, конечно же, ни к чему, – пробурчал я.
– Какая прозорливость… Разумеется, выигрышные дела они оставляют себе… Клиента зовут Екатерина Леонидовна Свешникова. Её сестра… – Юрий Львович заглянул в папку у себя на столе – Светлана Леонидовна Ревун. Пусть клиентка у нас будет бабой Катей… или старушкой? А её убиенная или не убиенная сестра – госпожой Ревун.
Шеф в ожидании посмотрел на меня.
– Что, мы уже впряглись? – недовольно спросил я, помня его намёк на моё мужское начало.
– Я этого не говорил, – ответил он. – И почему ты сегодня необычайно груб? Ты случайно не голоден?
Как же отвратительно сознавать, что о тебе всё известно. Или почти всё. И это издевательское «случайно». Как можно быть голодным случайно – объясните мне? Можно случайно попасть в гости к хлебосольным людям, это правда. Но как можно случайно остаться голодным? Мне так захотелось всё это высказать шефу, что я едва сдержался.
Обычно я принимаю активное участие в придумывании условных имён главным фигурантам расследования, чтобы в последующем упростить наше с шефом общение. Но сегодня мне не хотелось этим заниматься; вероятно, я обиделся на шефа за его витиеватое высказывание, перешедшее на личность.
– Ничего не имею против, – официальным тоном сообщил я.
Дождавшись моего согласия, шеф закончил вводную часть:
– Полицейские исполнили все формальности и хотели бы старушку… бабу Катю больше у себя никогда не видеть. Но она ругается и требует довести дело до конца. Она даже не подозревает, что дело никто и не собирался заводить. Замучила их своим удостоверением ветерана труда и медалями. Она не верит, что сестра умерла своей смертью. В общем, Слава просил помочь его коллегам из области.
– Им повезло, что она не фронтовичка, а всего лишь ветеран.
– Да, но одна из медалей у неё за освоение целинных земель! – патетически заметил шеф и с сочувствием посмотрел на меня: он однажды умозаключил, что я не знаю истории советского периода, и с тех пор переживает, что это серьёзно обедняет мою жизнь.
– Напрасно вы на меня так смотрите, я слышал об этом советском прожекте по лёгкому срубить пшеницы, – нарочно травмируя его слух, парировал я очередной невысказанный упрёк начальника.
Шеф прикрыл лицо ладонью-козырьком, словно спасал свой чистый взор от вида непристойности.
– Как ты выражаешься…
– И вообще, Юрий Львович, можно подумать, что вы перепахивали целинные степи вместе с бабой Катей на пару. Разве что с медалькой вам обломилось.
А вот это ему понравилось, несмотря на жаргонное «обломилось». Он улыбнулся моей шутке – большая удача!
Что касается Славика, то возразить здесь было нечего. Слава периодически поставляет нам клиентов. Когда мы по желанию шефа встречаемся в каком-нибудь чешском ресторане, Слава нам так сильно завидует, что мы под конец встречи клянёмся, что у нас в кабинете есть место ещё для одного стола и что мы с нетерпением ждём, когда он вольётся в наши ряды. Но как только он созревает для принятия серьёзного решения, его повышают по службе или присваивают очередное звание и запал его гаснет. Но мы на него не в обиде. В следующий раз за пивом он опять нам сильно завидует, и мы снова зазываем его к себе.
– И какая роль отводится нашему бюро? – буднично спросил я, как будто не знал ответа.
– Мы должны отвлечь старушку на себя, хотя бы на время. Если найдём убийцу – если, конечно, он существует, – будет прекрасно.
– Полиция рассчитывает, что баба Катя скоро угомонится?
– Не будем гадать, кто на что рассчитывает, – сказал шеф, давая понять, что пора приступать к делу.
Но я, похоже, действительно обиделся на шефа и спросил:
– Я так понимаю, наша клиентка не кредитоспособна. В связи с этим разрешите всё-таки задать вульгарный вопрос?
Шеф подвинул к полированному бюро кресло и сел в него как все нормальные люди.
– Во-первых, достоверно мы этого не знаем. Во-вторых, Иван, тебе что, не выплачивается зарплата?
Мне нечего было возразить. Контора иногда награждала меня премиями, никак не оговоренными нашим с шефом трудовым соглашением. Но все мои попытки найти хоть какую-нибудь разумную связь между временем их выплат и нашим на тот день финансовым состоянием оказывались безуспешными. Так что я не имел возможности пожаловаться, что работа на безденежную старушку лишит меня премии или оттянет момент её выплаты.
– Юрий Львович, за вас обидно, – начал я жалостливую песнь. – И престиж конторы для меня не пустые слова.
Юрий Львович изобразил крайнюю степень брезгливости путём сморщивания лица и, предельно осуждая меня, протянул: «Ваааня», так что мне стало неудобно за слова песни. После передал мне через стол тощую папку.
– Вот, возьми. Пяти минут тебе будет достаточно. Это уже моя переработка того, что прислал мне коллега Славы. Я, было, выжал почти всю воду, но потом вспомнил, что ты у нас любишь подробности. Фотографии у тебя на почте.
– Дай вам волю, вы бы оставили единственную фразу о том, что госпожа Ревун таки умерла.
Я продолжал обижаться на шефа, но ему было на это наплевать.
– Не забудь о лупе, – напомнил он мне.
– Всенепременно! – почти прокричал я.
Тут требуется пояснение.
Когда-то давно Юрий Львович учился на филологическом факультете. В процессе учёбы понял, что не готов всю жизнь копаться в чужих текстах и что на свете нет ничего лучше, чем быть сыщиком, – видимо, начитался детективов. В результате перешёл на юридический и мечта его сбылась. Мы встретились с ним чуть больше трёх лет назад. Он только что уволился из следственных органов, собираясь организовать собственное дело. А я в то время занимался решением задачи, которой директора школ напутствуют выпускников: «Вы должны найти себя в этой жизни!» Школу я окончил давно, но к моменту встречи с Юрием Львовичем долг, повешенный на меня директрисой, так и не исполнил.
Так вот, в начале нашего с ним знакомства Юрий Львович прожужжал мне все уши про то, что лупа и бинокль, вслед за мозгом, – главные инструменты детектива. Можно подумать, что задача детектива заключается в том, чтобы разглядеть что-то у себя под носом или высмотреть что-то вдали у горизонта. Скажите, пожалуйста, будьте так любезны: а посередине между линией горизонта и собственным носом не надо, что ли, ничего видеть?.. Короче, с тех пор в представлении шефа о нашей работе ничего не изменилось, и он периодически напоминает мне одно и то же, как старая заезженная пластинка. Хотя уже несколько раз отменное владение мною приёмами бокса и боевого самбо, водительское мастерство и способность стрелять с обеих рук из любых положений, а не его лупа и бинокль спасали нас от неприятностей и позора перед клиентами.
– А я сейчас позвоню приятелю Славы и скажу, что мы берёмся за дело, – подытожил шеф.
Когда мы начинаем новое расследование, шеф, от излишней деликатности, что ли, обставляет всё так, будто мы, посовещавшись, обоюдно приняли это решение. А я делаю вид, что так оно и было на самом деле. Ничего другого мне не остаётся.
Глава 2
В папке, которую передал мне шеф, покоился лист бумаги с текстом в один абзац.
Утром в понедельник тринадцатого января госпожа Свешникова Екатерина Леонидовна обнаружила мёртвой свою сестру госпожу Ревун Светлану Леонидовну семидесяти одного года в её загородном доме. Дом был закрыт, Свешникова открыла его своим ключом. О встрече с сестрой Свешникова договорилась накануне вечером. Инициатором встречи была Ревун: она предложила провести день вместе и после отметить старый Новый год. Свешникова вызвала полицию и утверждала, что это убийство. Прибывшие на место следователи обнаружили тело Ревун на ковре в каминном зале первого этажа, между креслом и журнальным столом. На трупе был домашний халат и тапочки, нижнее бельё отсутствовало. Рядом с трупом лежала книга. В зале горел верхний свет и лампа на журнальном столе. Предположительно смерть наступила ночью за несколько часов до приезда сестры покойной. Внешний осмотр трупа не выявил следов насильственной смерти. Бригада скорой помощи связалась с лечащим врачом покойной и врач сообщила, что у госпожи Ревун было «не совсем здоровое сердце и риск скоропостижной смерти в результате сердечного приступа был довольно высок». Ни Свешникова, ни приехавшая позже дочь госпожи Ревун Ветрова Елена Викторовна не подтвердили исчезновения из дома каких-либо ценностей. Внучка госпожи Ревун Юлия, чаще других бывавшая в доме бабушки, также не смогла обнаружить какой-либо пропажи. Кошелёк (около одной тысячи рублей), ювелирные украшения, паспорт и прочие документы оказались на месте. Соседи по посёлку ничего подозрительного ни вечером, ни ночью не заметили. Гостевые машины накануне вечером на территорию посёлка не заезжали.
Первое, о чём я подумал, прочитав текст, – что одна старушка констатировала смерть другой старушки, только и всего. И что никаким убийством в этом деле не пахнет и надо свернуть его как можно быстрее, тем более что платить нам, по всей видимости, никто не собирался. Я нехотя обратился к фотографиям: отсутствие материального стимула не способствовало энтузиазму в работе.
Госпожа Ревун лежала на спине и была одета в жёлтый махровый халат, сильно съехавший на правую сторону. На ногах у неё были бежевые тапочки с закрытыми носами и без задников. В разлёте пол халата виднелось обнажённое тело – бельё на трупе отсутствовало. Украшений не было. Повёрнутая вправо голова покоилась на отброшенной в сторону правой руке. Левая рука прикрывала живот. Рядом с телом на ковре лежала закрытая книга.
Интуитивно почувствовав, что книга в данной обстановке выглядит лишним предметом, я задержал на ней внимание. В результате её разглядывания укрепился во мнении, что книга рядом с трупом действительно смотрится как инородное тело. После этой мысли мне в голову пришла ещё одна, более важная: труп на ковре тоже лишний предмет, не вписывающийся в интерьер каминного зала.
Оставив на будущее ничем кроме ощущений не подкреплённые мысли об искусственности представшей картины, я обратил свой взор на лицо покойной и оно меня заинтересовало. Без имеющейся в тексте подсказки я бы затруднился определить действительный возраст госпожи Ревун. Она выглядела гораздо моложе своих лет, намного моложе. Кожа на лице была гладкой и лишь полукружья морщин на шее, усугублённых склонённым положением головы, выдавали её настоящий возраст. Глаза были закрыты, светлые, довольно длинные волосы в беспорядке сбились вниз на правую руку и на затылок, оставив открытой левую половину лица. Голова была немного наклонена к груди, отчего подбородок, сместившийся книзу и казавшийся из-за этого массивным, натянул кожу щеки.
Затруднительно было рассуждать о красоте госпожи Ревун. Но я мог со всей определённостью сказать, что в её лице чувствовалась порода. Было что-то неуёмное, вызывающее в этом лице, может быть – для женского лица – чуточку грубое. Возможно, именно по причине такого смешанного восприятия оно невольно притягивало взгляд. Кроме того, лежащая на ковре женщина вовсе не выглядела мёртвой. Казалось, стоит приглядеться, и увидишь, как воротник халата на её груди легко поднимается и опускается в такт равномерного дыхания. Я даже подумал, что рассматриваю какое-то диковинное хищное животное, отдыхающее после охоты. И в следующий момент понял, почему мне представился хищник: из-за губ покойной, рельефно очерченных по самому краю едва заметной грядой плоти, и из-за крыльев носа, которым этой самой плоти немного и не хватило, и они ограничивались маленькими вогнутыми дугами.
Увеличив один из снимков, сделанных сверху, я медленно двинулся от головы к ногам в надежде что-нибудь обнаружить. Осмотр ничего не дал. Я лишь обратил внимание на поперечные выпуклости в основании больших пальцев ног. «У покойной деформированы косточки, – догадался я, – такое часто встречается».
На фотографии с боковым снимком на внешней стороне тапочки едва просматривалось округлое пятно непонятной природы. При максимальном увеличении изображения стали видны мелкие трещины и небольшое вздутие кожи. Я выбрал фотографию со снимком другой стороны трупа и обнаружил на второй тапочке аналогичное пятно. Эти пятна пришлись бы точно на места расположения косточек больших пальцев ног, если бы обувь была надета правильно. Но тот, кто надевал обувь на ноги покойной, тапочки перепутал.
Имея в виду эту ошибку, напрашивался очевидный вывод, а простота в начале расследования нам с Юрием Львовичем никогда не нравилась. И ещё меня посетила неприятная мысль, что слишком часто в моей практике первое впечатление о новом деле оказывается неверным.
Шеф только что закончил говорить по телефону и ждал, когда я оторвусь от монитора. Я поднял голову.
– Ну что, тебе помогла лупа?
В его голосе слышались менторские нотки с той самой заезженной пластинки, и я проигнорировал его вопрос.
– Могу сказать, что опасения вашей старушки не беспочвенны.
– Замечательно! – воскликнул он.
Прежде меня коробили подобные возгласы шефа в подобных обстоятельствах. Но однажды, вспомнив, что на свете существуют патологоанатомы, я подумал, что они тоже, наверное, позволяют себе подобную профессиональную радость, будучи наедине с предметом исследований и находя подтверждение предварительным заключениям. После этого я стал относиться к шефу терпимее.
– Что ты обнаружил? – спросил Юрий Львович, подойдя к моему столу.
Я показал ему увеличенные фрагменты снимков и объяснил, что означают пятна с деформированной кожей тапочек.
На ходу оглаживая бороду, он вернулся к себе за бюро и задумался. Я решил воспользоваться паузой и предложить ему прерваться на обед или хотя бы на кофе с бутербродами, но шеф опередил меня.
– Ты не мог бы детально рассмотреть книгу, лежащую на ковре?
– Она видна только на одном снимке. Причём сбоку, со стороны корешка. А что вас больше интересует, автор или состояние?
Шеф посмотрел на меня осуждающим взглядом.
– Понял, состояние, – сказал я, но на всякий случай ответил на оба вопроса: – Корешок Голсуорси выглядит как у новой книги.
– У Голсуорси не может быть корешка, и Голсуорси не может быть корешком, – проворчал он. – Что ты имеешь в виду? Кореш Голсуорси – куда ни шло. Но ты опоздал родиться. И даже если бы не опоздал, он не допустил бы в отношении себя подобное панибратство.
Юрий Львович валял дурака. Я давно уже был в курсе, что некто свыше выдал ему однажды лицензию на охрану русского языка и с тех пор шеф борется за его чистоту не покладая рук. Поэтому у семи часов вечера, например, по его версии, не может быть никакого района, равно как и области. И цена, например, по Юрию Львовичу, не может быть ни дешёвой – ни дорогой.
Я решил с ним не спорить за неимением шансов на победу.
– Вы считаете, что книга должна иметь какое-нибудь повреждение в виде надломанного угла или что-нибудь в этом роде?
– Не обязательно, но возможно. Человек, труп которого лежит на полу, вероятно, выронил книгу из рук, находясь в положении стоя. В общем, углов книги ты не видишь.
– Нет, не вижу. Вы полагаете, что убийца мог предусмотреть повреждение книги?
– Возможно, хотя маловероятно. Ошибка с тапочками даёт повод усомниться в его предусмотрительности.
– А мне кажется, – возразил я, – что одно из другого не следует. Ошибка с обувью – всего лишь результат поспешных действий.
– Готов согласиться. А зачем ему понадобилась книга? – спросил шеф.
Он меня экзаменовал. Я угадывал это по тону, каким он задавал вопросы. Он спрашивал, как спрашивают, когда заранее знают ответ. Я давно уже – так мне, по крайней мере, казалось – перестал обращать на это внимание.
– Чем-то же госпожа Ревун должна была заниматься в каминном зале поздним вечером или ночью.
– Верно. А не проще было включить телевизор?
– Тоже верно, – подыграл я шефу. – Но убийца знал, что госпожа Ревун любит допоздна читать книги и не смотрит по ночам телевизор. Её поведение не должно было показаться странным. Её родственникам, например.