Удивительная история Ясина Огнева и Злата Змеееда

© Иртимид Венис, 2026

ISBN 978-5-0070-3457-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ЯСИНА ОГНЕВА И ЗЛАТА ЗМЕЕЕДА

С Эльзой мы свидились вновь под летним небом, и, страшно произнести, давайте лучше просто вдумаемся, сколько лет спустя; но с нашего детства будто прошел лишь час. Все верно, разве что час другого планетарного хода. Или то была лишь нестройная мозаика сна, в которой я собрал школьные драки, университетскую скуку, неудобства электричных перегонов, плохую погоду, где мерцает мое созвездие из восьми звезд, и вот я вновь рядом с этой красавицей с недовольным лицом, и погода, на редкость диво, ее не радует вовсе.

— Стучит заднее колесо.

— Какая же ты красавица, Эльза!

— Надо в сервис.

— Я восхищен.

— Ты-то как?

— Словно годы вернулись назад.

— Ты просто пьян.

И так мы доехали в автосервис, где Эльза имела внимание, но успехом это не назвать. Платить придется без скидок, красота не валюта уже и вовсе. И Эльза уже негодовала о моем присутствии; неумелый, нищий муж, еще и пьяный. С чего я был пьян неясно, но это сейчас поможет. Эльза целиком замкнулась в проблеме, когда мы ехали в такси, и взять ее за руку было страшно, дабы не сглазить результат автомобильной диагностики, потому как я и поломка были спаяны осью.

Эльза устала, Эльза раздражена, Эльза такая всегда. Пьем мы вино, как супруги перед разводом, в молчании отскандаленных и неразрешенных дилем, она сердится в телефон и целиком занята лишь им, как я окном. Вижу я инвалида, что гладит концом своего костыля пса, извалявшегося в пыли. Как и много лет спустя она любит неуединенное веселье, странен для меня ее парадокс, что вдвоем со мной она ждет время, когда ей отправиться на поиск кого-то более подходящего, от которого сердце будет неуемно колотиться под студнем, что вкачен в ее сердце. Создается впечатление, что едет она вовсе не за весельем или танцем, а за показным фарсом. Я тоже еду туда, ведь план мой прост: кадрить в поле ее зрения другую, а уж в этом я преуспеваю, когда замотивирован, когда есть пара глаз, что меня ревниво сверлят. И в порыве откровения перекричу ей на ухо через громкие басы:

— А любил я многих, но на тебя всегда имел больше прав. А мы ведь даже не попробовали. И маленький я думал, что женюсь на тебе, лет до двадцати, ты тоже так думала, только не помнишь. И очень обидно за судьбу, что ее замысел способен рушить своей волей человек.

Дерганная Эльза пробовалась в крайностях, неусидчивая в настроении, когда все было предопределено — воспротивилась судьбе тогда и ерепенится до сих пор. Но исповедь сработала, отъездной сумбур, и экипажная страсть, боясь, что момент упорхнет, не отпускаю ее рта своим, будто поймал в него муху.

И то, что должна была заиллюстрировать память, она заштриховала, будто стерилизовала спиртом, лишь пьяный стон, будто поранили косулю, а когда хотел взять за грудь, то не схватил враз, а брал долго, никак не нащупав силиконовый габарит.

— Как ты меня назвал?! — поверить не могу, что набрался так, что вместо Эльзы привез домой Дашу, разница как между барби и ее китайской штамповкой с вонючим пластиком.

Дашины волосы выжжены пергидролем. Предрассветный час, ее голова отвернута и волосы прикрывают лицо; ее храп слышен на улице, посмеивается инвалид, откашливая махорку; не поворачивайся, Даша, дай помечтать.

— Я спала с ним, — и жирная Марта не соврала Эльзе.

Действительно так получилось, что нам довелось выпивать одной компанией в Гагарке. То было единожды, и я тогда допустил ошибку, заговорив о Вербовском, а Марта допустила в ответ, заговорив о подруге, а я повторил промашку, поинтересовавшись что за подруга, Марта из всех, кого можно было утвердить на эту роль, назвала ту, на которую, повторюсь, я прав имел больше. Я не блеснул с Мартой, не стоит винить только похмелье. Тогда я за это извинялся перед ней:

— Да это нормально, — успокаивала она меня своей тогда только пухлой ладонью.

— Извини, волнуюсь как на эльзамене.

— Ну так себе, — перебрала Марта соответствующе пальцами.

— Я тоже с ним спала, — раньше Марта от Эльзы этого не слышала, но теперь наша близость в ее памяти качественно улучшилась.

— Он мой первый, — а Марта думала, что напутала чьи-то дефлорированные подробности, — я лежала и заскрипели полы, а я стремалась, но это были баушкины спешные шаги, а вот когда послышались скрипы крадущиеся и более отчетливые я замерла, потому что знала, вот он идет, — он тогда зашел в мою комнату, — продолжала Эльза тем тоном, что сопутствует давней, но непоправимой тайне, — я прикинулась спящей, а он стал целовать меня, и тогда я уже прикидывалась просыпающейся, хотя все минуты была настороже. И грудь у меня тогда была совсем маленькая, а он не отлипал от нее. Дурак.

В ПРЕДЗАКАТНЫЙ ЧАС ПО НАВАШИНСКОМУ АКВЕДУКУ…

В предзакатный час по Навашинскому акведуку едет голубая Таврия, после утверждали, что то мчался тыквенный Запорожец, кто его разберет, в багряных тех лучах. Ехали в нем теснясь, но ни в коем случае не обижаясь, трое. За рулем яко ворон, столь вид надзирателен его. Позади сидит матрона в черной рясе, лицо ее дородный овал, будто с игральных карт сошла дама да постриглась в монахини, бледная и покойна, а глаза ее водянисты и стеклянны. Губы ей лишь в последний миг набросил встрепенувшийся художник, однако наличие таковых не способствовало большей сговорчивости. Ворон сидит с черно-седой бородой, свисающей наподобие штандарта, тремя острыми клинами, эдакий почтенный патриарх и извоз дело для него непривычное и крайне ответственное. Лица тянут более на купчих людей, нежели на божьих слуг, кабы не их серьезный мрачный вид, будто везут они сам гроб Господень, а не крышу гнилых помидор. Третий — молодой бродяга, растрепанного вида, худосочный и долговязый. Едут они из Дивеево, то ли паломники, то ли у Бога в услужении. А на крыше их воронья стая трапезу ведет. Глава семейства на поповский манер тянучим баритоном философствует о временах и здешних лесах — одинаково дремучих:

— Да, Матушка, то в здешних местах разбойничий люд всяко лиходейничал, чинил страх, и ни мещанин, ни паломник в дальние места святые не знали пощады от их алчных кистеней и ножей. А то дубравы, где, должно быть, Соловей-разбойник в засадах таился.

Монахиня поддерживала разговор неохотно, односложно, однако тон ее был леденящ, не в такт сезону, но под стать глазам.

— Верно глаголешь, Матушка, одной лишь верой Христовой жив честной люд, кабы не добродетельные сердца, смирением искупившие грехи предков наших, не бывать здесь мира, а покамест божья ладья…

— Тебя заело что ли?! — сбросил с себя капюшон третий, походивший на кроманьонца с иллюстрации, — да ты будто полоумный! Что нам больше поговорить не о чем больше? Да если ты продолжишь эту ахинею нести нас в два счета выкупят.

— Матушка, рассуди нас грешных.

Молодой в раздражении возвел глаза и руки к небу.

— Надо тебе, Прохор, было юродивым нарядиться, степенство тебе не к лицу, — Матушка холодна, ее губы по размерам не располагали к улыбке, не лицо, а гипсовый слепок, — благо от настоятельницы грамота есть, нас примут.

Молодой совсем заскучав:

— Дай водки, Матушка! — но матушкин взгляд, будто сквозь толщу Оки, отбил всякую охоту пытать счастье дальше, в ее андрогинном лике присутствовала иконическая беспощадность.

Помимо вороньего пира на крыше везли они груз весьма ценный, крест святой Февронии. И ныне везли они этот крест для воссоединения со святыми мощами. По легенде крест тот утоплен персоной во время сплавления по Оке. То, что это тот самый крест сомневаться не приходиться, целительная сила и речи Прохора тому порука, а о том, что Прохор может витийствовать часами есть подтверждение в истории его болезни.

— Матушка, с вашего позволения я подкурю, — уже скручивал окно младший.

— Не свети коронками, — загробно повелевала Матушка.

Пришлось спрятать от нее спичку, чтобы та наконец зажглась, сама сера боялась Матушку. Сама Матушка в цитатах обойдет Прохора, она будто своими очами, куда бы не пал их взгляд, видит строки. Скучно с ними Яше, табак сыреет у него от подобных бесед, где один сумасшедший, а второй и вовсе непонятно, что за человек. Где бы ни довелось им ночевать, в каких уединенных кельях, удостовериться, что Матушка не батюшка, Яша не смог. Не сказать, что он испытывал сомнения, в голосе ее все же различался звон стали, а не глухой чугун. Не только ширококостность плеч, но некое гипнозное укрощение в ее глазах, та сила запертая в них, отгоняла любопытство Яши, принуждая его бежать от их тайны, словно из темного леса. А Яша лишь бродячий музыкант, у которого отродясь и инструмента не было, а он мог играть на любом. И черт его взбаламутил насмехнуться над Матушкой, последняя предложила за сопровождение в ее странном паломничестве награду серебром. Яше же нравился этот авантюрный маскарад, ночлег каждый раз в новых местах, а главное собственное преображение, будто грехи с него соскакивали подобно вшам, коих раньше он имел в изобилии. С ними-то он и гастролировал от вокзала к вокзалу. После встречи с Матушкой они стали выпадать маковыми зернами. Со временем перестал он задавать Матушке вопросы отчего они ходят спирально по окрестным деревням и что ищут. Прохор повстречался им в одной из тех деревень, пав ниц перед ангелом, от которого у Яши стынет в жилах жизнь. Но еще ему жутче сбежать, скрыться от пары этих потусторонних фонарей. И вот добрались они к самому центру, ввинтились в город Муром.

Уже много после сочинялись легенды об их приходе, одна из них гласила, что эта троица сплавлялась плотом по Оке, и к муромским берегам прибилась прячась от самой Луны. Другая легенда гласила, что ехали они в повозке, запряженной костлявой клячей. Скорее та молва шла от аналогии с местным художником Азалием Христовоздвиженским, где скелет лошади тянет колесницу со старухой-чумой в черных тканях.

ПУГАЛО

Минул девятнадцатый год как Злат Змееед и Ясин Огнев достали свои жребии. Когда-то его звали Матвей, но имя это он уже не помнил, так как вот уже с девятнадцать лет его звали иначе, но облик свой он рисовал прежним, каким увидел его в последний раз. Летнее солнце пригревало лицо прекрасного юноши, сошедшего словно с венецианских портретов, его русые кудри, запечатанные молитвенным словом губы. Весь тот образ прошлого его кроток и смиренен, вверен Богу всем своим ликом, телом же он тщедушен от скоромности пищи. Лежит он в капустных кочанах подставив лицо теплым лучам, пробивающим веки, и мерещится ему, будто сам Господь пред ним.

— Напился что ли?! — гонит его старушечий голос.

Нет, это где-то через два участка, едва шепнула бабка, она уже с десяток лет ведет беседу с покойным дедом, но Матвею с его острым слухом эта тихая вербальность ровно, что раскат грома. Еще Матвей имел крайне чувствительные нервы. Касаясь кочанов он ощущал колебания их роста, вызревания, как они, словно мячи, ширятся и вот-вот лопнут. Он слышит как взрослея хрустят их листы, точь-в-точь как при их поедании, он слышит их стоны, когда в них вгрызаются гусеницы. Матвей однозначно верил, что рожден именно в капустных грядах, для всех остальных пусть это будет юмор, для него — быль. Слух о приезде в город уважаемой монахини, ее величают просто Матушка, донесся до Матвея еще из первых уст, такой острый у него слух. Матвею захотелось бы услышать ее благословение, ей он подарит самый ценный дар — самый крупный царь-овощ в его огородном царстве.

Прошло то время, когда он оборванцем просил милостыню у церковного приврата, ныне он сам несет к празднику своего младенца. Средь гомона паломников и птиц, средь летних толп и неумолчного колокольного призыва шел он в одежной черноте, влекомый чудом, сам влеча вороний грай. Страшен и огромен он был в грубом крестьянском кафтане, в берете из черной шерсти. Ныне его имя Пугало, уже как девятнадцать лет. Столь темная энергия бросала детей в непрерывный плач, скептиков обращала в догматиков, а верующих в убежденных. Шел он в лохмотьях, словно пень со дна реки, облаченный тиной, не шагая, а шаркая. Дерзкая ворона, отважившись на налет, прикочанилась на его даре, проворно отрывая от листа положенную удачей часть. На это у нее лишь миг, чтобы упорхнуть с тем, что зажала в клюве, что ей не полагается. Словно детвора в азарте перьерукие воры рискуют один за другим, более от панибратства иль забавы, нежели по нуждам. Резко дернулась доселе нерасторопная рука, в ладони заловчив и до хруста сжав незадачливого рискера, отпущенного из тисков уже не в небо живой птицей, а на землю кучей дохлого тряпья, будто оторвав от себя лоскут. Баржа двигалась дальше, утопший остался недвижим за ее бортом, замерев в асфальтном течении. Кто мог видеть сие отвернулись, кто не видел тщетно искали взглядом отмотать назад, чтобы увидеть. Довольный собой, у налетчиков он отбил желание дербанить свою ношу, продолжая шествие.

— Господи Иисусе! Кирие элейсон! Нечистая сила! — прокатился общий ропот из сотен ропотков.

Он слышал их все, ибо слух его был царь-слух: «Должно быть, произошло что-то интересное, заставившее единодушно реагировать толпу». Его гигантская фигура текла свободно, ибо люди в боязни расступались перед сим пугающим. И в народной толкотне услышал тот голос, что совсем не изменился с тех самых дней, когда свет для него был в мириады раз ярче, нежели сейчас, когда Пугало пребывал в кромешной темноте:

— Там и салфеточки такие голубенькие, лебедями сложены, — райский щебет средь каркающего богомолья.

Ноты его не интересовали, важен сам инструмент, а настроен он великолепно, ровно как и девятнадцать лет назад. Когда к нему вновь вернулась мысль, а не подарить ли ей сердце, последнее замерло в страхе о подобном отторжении от тела, тогда-то и произошла трагедия. Тех секунд мечтательного замешательства хватило, чтобы предательский кочан спрыгнул с ладони, треснул где-то внизу и взбелененный, будто живой, ломанулся прочь под откос. Оголтелое воронье ринулось к земле за добычей, в пылу погони влетая клювами в асфальтные толщи, в подолы длинных юбок, бортуясь крылами и все как-то неудачно, вдруг выпустив злосчастный кочан из виду.

Сатанел рыскавший вокруг себя распластавшийся сгусток черной материи, демон о десяти хвостах. Он хватал бесплотно воздух, шарил расставленными пятернями, кружился, пришли в движение его уши, острые как сам его слух, и водил наточенным носом, будто выструганным рубанком. Зарычал истошно сквозь зубы ужасный Пугал, все его лицо сотрясла ярость, лишь глаза его покойно запечатаны веками. Веками на века, но нет, от столь отчаянного гнева вскинул он занавеси своих глаз, коих не открывал девятнадцать лет. И, о, ужас! Вместо двух ледяных озер окружающим открылись две выжженных пещеры, выпустившие двух перепуганных тварей, вылетевших плетеными виражами и в беспамятстве от солнца, пространства и головокружительного полета агонично потерялись в летнем городе. Так Пугало бесплодно мычало, пока не вымычало все свое горе, затем пальцы его удосужились проверить глазницы и водрузить засовы на место.

Вернемся к праздничному столпотворению по случаю приезда Матушки. Увечные от огня святого Антония смердили напоказ своими опаленными до углей конечностями. Выпитое ими и жаркий полдень в примерно одинаковой градусности разморило их, и они приобрели более страждующий вид, соответствующий просящему подаяния. Они уже не пытались возражать, жалиться или выпрашивать, когда на них указывали как на разгневавших Бога грешников, ведь все знают, что просто так по частям не гниют.

Здесь же шествуют прокаженные, целиком укрытые тканью вплоть до лиц, где поблескивают в разрезах глаза за сеткой, полные ненависти и порока, разумеется. Судя по комплекции и нарядам можно определить двоих мужчин, одетых в черный и белый цвета, и отличная от шахматных цветов нежно-розовая бурка. Должно быть, совсем молодая девушка, но уже жена белому ферзю.

Тут же и татары, среди них женщины, закутаны до пят, не путать с прокаженными, пахнут они долгим конным переходом. Жару влечет их сугубо черный цвет и остроносые сапоги.

Трое выглядели смурно, такие здоровые деревенские парни на парном молоке или городские спортсмены на стероидах. Один совсем уж бритый альбинос с короткой шеей, второй чернявый в прозрачных очках, а третий русый, местами рыж. Уши у троицы были будто больше обычных, даже если брать во внимание, что и сами они были больше обычных, и уши те все кромсанные, будто картофельные листья, поеденные колорадским жуком, только по краям. Молодчики разбойничьего вида, определенно с окрестных деревень, приехали на промысел.

Плясала в конце улицы Цым-Цура в холщовом мешке, вечно юный, веселый и голодный хищник. Уже наученные страшилками мужчины чурались ее, а новый агрессивный менеджмент ухватов за гульфы оцепенял ужасом. Жены героически отбивали своих мужей, побледневших от страха и стыда. Цым-Цура переключилась на грешный от рождения пол, рассчитывая хоть среди этой невкусной снеди добыть себе пропитание. Монахини, куртизанки и цыганки остались непреклонны, но иная сердобольная паломница все же попадалась на ее уловки. Что ж, остается надеяться, что Цым-Цура, хилая сиротка, сменила тактику и бедная прихожанка обрела адскую муку благодаря добродетели, а не ее отсутствию.

— Скоро наш Царь придет! — злобно ликовала Цым-Цура, ожидая своего Царя, чье имя также начиналось с Ц.

Пришел Пугало к Матушке, зол, взволнован, не только слова вымолвить не может, ибо не имеет языка, ворон-альбинос за него гогочет, но Пугал и сам не разумеет, что ему от Матушки надобно. Ворону он шепчет, да птица-толмач не поспевает, что требуется юродивому. Тут Пугало перевел вроде дыхание, прикинул и нашептал ворону, уже спокойнее, клацая и щелкая ртом. Ворон чуть раздумал, как ему перевести мысль и гаркнул:

— Месть!

Тогда Матушка прикрыла очи, столь сосредоточено, где прочла на веках:

— Ясин Огнев, Злат Змееед, Лев Дубов.

ОХОТНИК

В муромском тире мне всегда мешало промедление. Не подумайте, что я застывал как вкопанный. Мне не хватало доли секунды, чтобы потушить этот загоревшийся огонек: зверя в зимнем лесу. Я предполагаю, что к этим огонькам я питаю жалость, да-да, у меня успевала промелькнуть мысль, когда я целился; вот он напуганный, но глупый заяц, думает быстрее у него получится пробежать напрямки через опушку, вот он как на ладони, вне укрытия, не ведая такого хищника, от которого бегством не спастись. А вот загорелась красавица лиса, роковая самка, по-прежнему хитра, но безоружна, и ведать не ведает ее хитрость, что нет ей применения в столь неумолимый час, когда на целике ее красная шуба. И вот в следующем кадре эта краса лежит в окрашенном сугробе с изуродованной мордой, еще дыша, как дышал еще заяц с перебитым хребтом, еще толкают его лапы уже другую плоскость, и все же он царапает снег, хочет за него зацепиться, и верят в то его глаза, что это лишь нелепая пробуксовка, а не последнее зажигание.

Так падает статный олень в последнем своем изяществе, какая досадная дробина, косточка от вишни и того больше. И знать не знает он, что за враг такой этот человек, который так ненавидит оленя за порхающий аллюр. В последнем вздохе он ищет ответ, и не находит, вместо ярости врага лицезрев радость.

И одинокий медведь, так ошибочно вписанный в зимний пейзаж, но тоже беспомощный, тоже перепуган и подстрелен, удовольствие то не чета заячьей агонии.

ЯСИН ОГНЕВ

В это время в Кузнецах состоялась презентация гравитоновых часов, так же как и месяцами ранее там презентовались: индуктор на неодимовых магнитах, неоновая флуоресцентная подсветка бассейнов и ванн, сенсорные гитары разных размеров. Среди пустующих деревень, покинутых и покосившихся домов, поросших бурьяном дворов, доживавших свой век стариков эквилибрировал Ясин Огнев на острых гранях совершенства торгового ремесла, ораторствуя средь полуденного зноя в накрахмаленном воротнике безукоризненной белизны. Ныне под аккомпанемент кузнечиков, не сенсорных гитар, но тоже струнных инструментов, в аромате трав и видах буколического упадка ослепительно вещал он о своем товаре. Так он двигался коробейником по спирали, от деревни к деревне, каждое лето возобновляя циклы с новинками. В своем ремесле он пробовал и косметику, и саженцы, и садовых гномов. Столь устаревший способ маркетинга приносил ему доход лишь благодаря его представительности, где нужные пропорции соблюдены обаянием, сдержанностью и риторическим мастерством. Он верил, что на излете дня он не останется без заработка, по тому же принципу, что зажженная свеча не может не догореть. Он любил свое ремесло, верил в избранность, иначе бы был бакалейщиком.

Пейзажи в лучшем жанре русской смерти, он вступал на ее тропы как пришлец из будущего. В прошлом месяце он продал пастуху телескоп, в самом деле, как нельзя лучшее приобретение для пастуха. Он даже чуть было не сделал старому дураку подарок, так ему хотелось это сочетание пастуха и телескопа вытащить из вселенной воображения в земную вещественность. Антигравитационный увлажнитель пропуская воду из бочки через фильтр выпускал рой пузырьков на поверхность, эти водяные шарики клевали куры, лопали коты, сотни маленьких гидросфер поили скот, поливали огород, и редкий мечтатель средь них, угадав с балансировкой, улетал вдаль. Пневмо-плуг, без тягловой силы рыхлит земляной пласт. Разные виды холодильных камер, печей ультраволновой прожарки и множество футуристической ереси, полезной в хозяйстве, без которой обходился деревенский люд всю свою крестьянскую жизнь, ныне превращавшуюся в сказку. Множество безделиц типа дистанционных светодиодов и лазерных выжигалок, как прикосновение к прекрасному. Генераторы на разнообразных источниках питания, беспроводная иллюминация, чудеса приходят к вам в гости, менеджер по продажам Ясин Огнев.

Ясин Огнев имел обыкновение по ночам выходить в лес, держа при себе маленькую дудочку. Ничего более, способного усилить восприятие ночной природы и чистого искусства, он не брал с собой. В его втором кармане лежали разве что спички. Сложив сосновые шишки, сухие иголки и прочее, годное гореть, зажег единое, лениво затлел костерок. Огонь не взялся, лишь показалась маленькая щель иного мира, еще не разлипшееся ото сна, но уже любопытствующее красное око. Ясин Огнев начал мелодию, в сущности напоминающую ветерок, который подхватил огниво в танец, и из тлевших хворостин вырос маленький силуэт из огня и ночи, размером с сыроежку, да так и плясал, куда ступая зажигал новых танцоров, не смевших ни расти, ни тухнуть. В один момент огоньков намножилось столько, что стало трудно за ними уследить. Огоньки, взявшись за руки, собрались в корону хоровода, протанцевав так с несколько кругов. Затем огонек-породитель стал поглощать их одного за другим, огоньки сливались, прирастали, пока наконец не выросли в пламенного гренадера. Лишь тогда музыка оборвалась, пламень стал таять, в его бесформенной стихии проступала гримаса мольбы вполне человеческого лика. Она последняя и утонула в колодце ночи.

ЧИЛА

Я приехал в Муром в те солнечные недели, уж нет того укропа, петрушки и редиса на выемке, да и на южном рынке торговля уже не та, менее разговорчивая. И кого я вижу: болезненная Рамира суеверно крестит меня, она и впрямь как монашка в разноцветном тряпье, так трепещет она перед жизнью, не смея найти в ней для себя радости. Ну и конечно же она оторопело и жалобно воскликнула волшебный перебор:

— Чила! Ты смотри сюда! — туда, где стоял я.

— Кирие элейсон! Белый Кот, зачем ты приехал? — Чила непоправимо поседела.

Та же фигура, тот же фасон спортивного костюма и кожа цвета речного песка. Голос ее проявлял небывалую сиплость, комбинируя с прежней молодой вибрацией. А зубы по-жемчужному белы, недовольны и хмуры брови, ранее царственно-умиротворенны, ныне в глазах поселилась рассеянная тревога. Но все же лицо сохранило прежнее очарование. В сущности какая-то душевная перемена только и накручивала ей лета, волосы же накручивали зимы. Тело ее сохраняло завидное упружество, не став тягучим ни на сантиметр.