Спасительница преданного лорда-дракона

Глава 4. Внутри лорда

Стоять напротив открытой двери собственного подземелья и чувствовать, как в штанах разгорается пожар — такого с лордом Эдмундом де Крофордом, герцогом Пертомберлендским, не случалось никогда за его триста сорок семь лет.

«О боже».

Сначала он подумал, что это галлюцинация. Или последствие вчерашнего эльфийского вина, которое он на спор выпил с капитаном стражи. Но вино давно выветрилось, а огонь… Он становился всё ощутимее.

«Что горит? Горит! Там горит! У меня горит!»

Эдмунд опустил взгляд. Света в коридоре было достаточно — факелы горели ровно, масляные лампы мерцали, и в этом свете он отчётливо увидел, как ткань его новых шёлковых штанов начинает тлеть прямо в районе паха.

«Больно! Нет… Не больно. Тепло…»

Странное, разрастающееся, пульсирующее тепло разгоняло кровь по венам быстрее, чем любой допинг.

Он смотрел, как ткань чернеет по краям, как из-под неё пробивается золотистое свечение, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль:

«Это же метка!»

Он читал о ней. В старых свитках, которые хранились в закрытом отделе библиотеки. В книгах, которые ему запрещали читать, пока он не достиг семидесяти пяти лет, совершеннолетия. Метка истинности. Редчайшая из драконьих меток. Одна на тысячу драконов!

«Неужели это оно?»

Ткань прогорела окончательно, и наружу вырвался язык золотистого пламени — ровный, красивый. Он горел, не причиняя боли, освещая каменный пол под ногами тёплым, живым светом. Знак того, что истинная пара — та, что создана самой судьбой, той, чья кровь заставит загореться пламя драконьего страстного сердца — находится рядом.

«Неужели это оно? Метка истинности?..»

Он не успел додумать.

Внутри него — глубже, чем сердце, чем лёгкие, чем сам позвоночник — зашевелился ОН. Его дракон. Его вторая ипостась.

Этот величественный мудрый ящер почувствовал истинную пару.

И он заорал.

— ДА! ДА! НАША ИСТИННАЯ! ИСТИННАЯ ПАРА! ОНА ГДЕ-ТО РЯДОМ! СРОЧНО! СРОЧНО! НАЙДИ НАШУ ИСТИННУЮ ПАРУ! НАКОНЕЦ-ТО, НАКОНЕЦ-ТО МЫ МОЖЕМ!..

Голос внутри звучал так, будто тысячу лет просидел в клетке и только что увидел открытую дверь.

Эдмунд поморщился. Мысленно, разумеется. Внешне он сохранял каменное выражение лица, привычное для парламентских заседаний.

«Господи, кто? Марта? Но Марты здесь нет.»

Марта, младшая сестра Изабеллы. Та, которая помогла вскрыть предательскую натуру его жены. Миловидная, тихая, с приятными манерами и формами, с волосами цвета спелой пшеницы и голосом, похожим на журчание ручья. На ней он планировал жениться после того, как казнь Изабеллы поставит точку в этом дурацком деле о покушении.

Но Марты здесь не было.

Эдмунд повернул голову к стражнику Берту. Тот стоял у стены, вытянувшись в струнку, и смотрел прямо перед собой, старательно делая вид, что не замечает горящего паха своего лорда.

«Боги, только не Берт. Пожалуйста, пусть это будет не...»

— НЕТ, НЕ БЕРТ, — рыкнул дракон, и в его голосе послышалось облегчение. — СЛАВА БОГАМ, НЕ БЕРТ.

— Слава богам, — тихо выдохнул лорд одновременно с драконом, и только потом осознал, что говорит вслух. Стражник удивленно поднял бровь, но промолчал.

«Тогда кто? Неужели...»

Он медленно, стараясь сохранять достоинство, повернулся в сторону открытой двери.

Он посмотрел туда, куда вел его внутренний зов — в глубину темницы, на слой соломы, где сидела, прижавшись к стене, та, кого он приказал бросить сюда месяц назад.

Изабелла.

Он не помнил ее лица. Честно. Когда месяц назад стражники приволокли ее в замок, он, будучи не в силах смотреть на свою тогда еще возлюбленную, только приказал: «В подвал. Разберемся потом».

И вот теперь...

Пламя между ног вспыхнуло ярче.

— ДА! ДА, ЭТО ОНА! ЭТО НАША ИСТИННАЯ! — дракон внутри него метался из стороны в сторону, как угорелый. — НАКОНЕЦ-ТО МЫ ЕЁ НАШЛИ! СКОРЕЕ! ХВАТАЙ ЕЁ! ОСЫПАТЬ ЗОЛОТОМ! ВСЕМИ УКРАШЕНИЯМИ НА СВЕТЕ! ДРАГОЦЕННОСТЯМИ! СОКРОВИЩАМИ! НАША ИСТИННАЯ! МЫ ЕЁ НАШЛИ! СРОЧНО! ХВАТАЙ ЕЁ! СОИТИЕ! ОНА ДОЛЖНА РОДИТЬ НАМ ДРАКОНЧИКОВ!

Эдмунд замер.

«Ч… Что?!»

Он смотрел на женщину перед собой, и реальность врезалась в него, как таран.

«Изабелла?! Эта... эта...»

Он не мог подобрать слова. Не потому, что их не существовало. А потому, что всё, что он видел, кричало о том, что его дракон — древний, мудрый, гордый — рехнулся окончательно и бесповоротно.

Женщина, которую звали Изабеллой, которую он сегодня собирался казнить, выглядела так, будто месяц просидела в темнице.

Потому что она месяц просидела в темнице.

На ней было то самое платье, в котором её арестовывали — некогда зелёное, а теперь серое от грязи, с подолом, который казался мокрым насквозь. Эдмунд прищурился, стараясь разглядеть Изабеллу в свете своей метки и коридорных факелов, и с ужасом осознал, что это не просто сырость.

«Боже, она обмочилась.»

Рядом с её бедром темнела лужа. Рядом с лужей — ещё одна, поменьше, с подозрительно кислым запахом, который даже отсюда долетал до его чуткого драконьего носа.

Рвота. Её вырвало, и она даже не сдвинулась с места, просто лежала рядом с этим.

Волосы Изабеллы висели сальными сосульками, свалявшиеся в колтуны. И в этих колтунах...

Эдмунд присмотрелся.

В волосах что-то было.

— ОНА ДОБЫТЧИЦА! ОХОТНИЦА! — взревел дракон у него в голове, и Эдмунд физически ощутил, как зверь бьётся изнутри, требуя вырваться наружу. — СМОТРИ! ОНА ПРИНЕСЛА НАМ КРЫСУ! САМАЯ ЛУЧШАЯ! САМАЯ ИСТИННАЯ! НАША! ХВАТАЙ ЕЁ! ТАЩИ В ПЕЩЕРУ! СОИТИЕ! ДРАКОНЯТА! СРОЧНО! СРОЧНО!

— Она не охотилась, — прошептал лорд вслух. — Она просто... крыса сама... застряла...

— НЕТ, ЭТО ДАР! ДАР ИСТИННОЙ! ОНА ПРИНЕСЛА НАМ КРЫСУ! ВЕЛИЧАЙШИЙ ДАР!

Лорд закрыл глаза.

Запутавшаяся в волосах Изабеллы крыса была мёртвой.

Эдмунд видел это совершенно отчётливо. Маленькое серое тельце, хвост, застрявший в волосах на затылке, стеклянные, мёртвые глаза, которые смотрели прямо на него.

У его бывшей жены, которую он собирался казнить, в волосах застрял труп крысы!

И дракон требовал немедленно с ней спариться.

Эдмунд перевёл взгляд вниз. На свои штаны.

Шёлковые штаны.

Новые.

Дорогие.

Сшитые лучшим портным столицы из ткани, которую везли из-за Трёх Морей два месяца. Штаны, пошив которых он ждал еще целый месяц. Штаны, за которые он отдал двести золотых! Штаны, в которых он планировал появиться на ближайшем заседании Королевского Парламента, чтобы наконец-то выглядеть так, как подобает герцогу его положения.

И эти самые штаны были прожжены насквозь. В районе паха зияла аккуратная, обугленная по краям дыра, из которой бил огонь.

«Уничтожены.»

Он смотрел на эту дыру, и где-то на периферии сознания билась неуместная мысль:

«Зачем я вообще решил сегодня надеть шёлковые? Я же всегда ношу кожу! Всегда! Триста сорок семь лет — и всегда кожу! Нет, я решил, что раз сегодня казнь, раз нужно выглядеть представительно, раз приедет...»

Он представил, как заходит в зал парламента через три дня. В прожжённых штанах. С горящим членом. Под взглядами двадцати герцогов и самого короля.

«Меня же засмеют.»

— ПРОЙДЁТ! — рявкнул дракон, явно подслушав его мысли. — ПОСЛЕ СОИТИЯ ВСЁ ПРОЙДЁТ! НУЖНО СРОЧНОЕ СОИТИЕ! САМОЕ БЫСТРОЕ! САМОЕ ИСТИННОЕ! НАША ИСТИННАЯ ЖДЁТ!

Эдмунд снова посмотрел на Изабеллу.

Она сидела на соломе, в луже собственной мочи и рвоты, с мёртвой крысой в волосах, и смотрела на него мутными, ничего не понимающими глазами.

Пламя между ног горело ярко и, кажется, даже весело.

— НАША ИСТИННАЯ! — в последний раз рявкнул дракон, и в этом рёве было столько счастья, сколько Эдмунд не слышал за всю свою долгую жизнь.

Он стоял в коридоре собственного замка, смотрел на женщину, которую собирался казнить, и от которой воняло за версту, чувствовал, как горит его член и прожжённые магической меткой истинности штаны, как где-то глубоко внутри него дракон продолжал радостно вопить о соитии, драконятах и немедленном хватании истинной пары, и пытался понять, в каком именно месте его идеальный план по женитьбе на Марте пошёл под откос.

— Ваша светлость? — робко спросил стражник. — Всё в порядке?

— Подготовьте ванну, — сказал он после небольшой паузы голосом, в котором не дрогнул ни один мускул. — И позовите лекаря.

— Для неё, ваша светлость?

Эдмунд помолчал.

— Для меня, — сказал он. — Мне, кажется, нужна помощь.

Глава 5. Даже меньше обычного

Дорогой читатель, далее следует глава, из которой ты вряд ли узнаешь что-то важное для книги.

Это будет просто внутренний монолог одного из сотен стражников, служащих в этом замке. Можешь пропустить эту главу. А можешь прочитать.

Каким будет твоё решение?

***

Берт стоял у стены, вытянувшись во фрунт, и старательно смотрел в точку на противоположной стене. Там, где-то на уровне третьего камня кладки, было особенно интересное пятно. Очень интересное. Заслуживающее самого пристального изучения. Если присмотреться, то оно чем-то напоминало пьяного единорога.

Он не смотрел на горящий лордов член.

Он абсолютно не смотрел на горящий лордов член!

«Блин», — подумал Берт, и мысль эта была настолько громкой, что он испугался, не услышал ли её лорд. Лорд, кажется, не услышал. Лорд смотрел на ту, что сидела в камере, и выражение лордова лица было таким, будто ему в голову прилетел кирпич.

Берт рискнул скосить глаза.

Пламя горело ровно, золотисто, и ткань вокруг него медленно тлела, расползаясь черными хлопьями.

«Это же та самая метка истинности», — осознал Берт, и у него пересохло во рту. — «Я в сказках про неё слышал. Ну, мать рассказывала. Говорила, у троюродного племянника дяди её мужа вон раз в родне было. Драконья метка. Редкая. Один на… На много. И если загорелась — значит, истинная пара рядом».

Он посмотрел на камеру. Туда где была женщина в грязи и с мёртвой крысой в волосах.

«Это что же? — мысль пришла тяжелая, как мешок с песком. — Это что же, лордыня… Лордыня Изабелла, которую месяц пытали… ну, допрашивали… и которую через час должны были казнить… Она истинная пара нашего лорда?!»

Берт сглотнул.

«Он же теперь не будет её казнить».

В животе похолодело.

«Черт!»

Он вспомнил. Вчера. Или позавчера? Когда это было? Он стоял здесь же, на посту, а Петэр принёс ужин для заключённой. И Берт сказал… Он сказал Петэру…

«Я назвал её ничтожеством».

Нет, не так.

Он не назвал. Он сказал Петэру. Сказал, что «эта ничтожная дура» выглядит так, будто её уже казнили, только ей не сказали. Сказал тихо, вполголоса, когда спускался с подносом.

«Но вдруг она услышала? Не должна была. У неё же драконьего слуха нет, она ж человек. Или есть? Она же была замужем за драконом, может, уже и слух драконий передался? Нет, так не бывает. Или бывает?»

Он попытался вспомнить, где стоял, открыта была дверь или закрыта? Он говорил в коридоре. А она была в камере. Стены толстые, дверь толстая. Но вдруг? У неё мог быть хороший слух.

«Меня же уволят».

Берт почувствовал, как по спине стекает холодный пот.

«Не уволят — заставят грязь жрать с пола. Или ещё хуже. В рудники отправят. Или в северные бастионы, снег носом нюхать и спаривающихся ледяных троллей разгонять. Их всегда разгоняют, чтоб не плодились сильно».

Он стоял, пытаясь сохранить каменное лицо, а внутри у него всё кипело.

«И Петэр этот ещё! Петэр, тварь такая, нажрался где-то, а я его уже полчаса жду, чтобы смениться. Полчаса! Ноги затекли, спина болит, а этот гад где-то вино глушит, а я тут стой и смотри на горящий…»

Он снова скосил глаза. Пламя не думало гаснуть.

«Придёт - разобью ему лицо нахрен. Достал уже бухать! Вчера тоже опоздал, и позавчера. Я капитану скажу. Пусть его штрафуют. Или в ночную смену ставит на месяц. Обещал, что придёт вовремя, и где он? Нет его. А я стою. И стою. И стою».

Берт представил, как врезает Петэру. Как тот падает, как из носа течёт кровь. Стало чуть легче.

«А потом пойду домой».

Мысль о доме согрела.

«Нет, не домой. Чеснок заканчивается».

Он даже прикрыл глаза от удовольствия, представляя.

Лавка чесночного торговца в Нижнем ряду. Как там пахнет! Как пахнет, когда заходишь внутрь — этот острый, пряный, пьянящий дух, который прочищает лёгкие до самого дна.

«Надо будет зайти. У этого торговца всегда много разного чеснока. И жгучий, и сладковатый, и едкие сорта — такие, что язык печёт до слёз. Ещё вон тот, фиолетовый, с крупными зубчиками, его хорошо в похлёбку класть. И дикий, мелкий, для настоек. И молодой, зелёный, он сейчас как раз поспевает…»

Берт ощутил, как во рту собралась слюна.

«Куплю головок пять. Нет, десять. А лучше сразу два фунта! Два фунта разного, на любой вкус. И сушёного возьму, и свежего. И себе, и сестре отнесу, она любит…»

Он на мгновение забыл, где находится.

«А потом зайти к Гертруде».

Тут мысли потекли медленнее, теплее.

«Гертруда мне носки заштопает. Хорошая баба Гертруда. Руки у неё умелые, быстро всё делает, аккуратно. И носки, и рубахи, и, если что прохудилось — всё зашьёт, не пожалуется. Жалко, что…»

Он вздохнул.

«Носки штопает всем подряд. И не только носки. И не только штопает. Я видел, как она на рыночной площади с мясником болтала. И с кузнецом. И с этим, как его, с аптекарем. Все к ней ходят. Все».

В груди шевельнулось что-то кислое.

«А так бы я на ней женился. Дом бы свой был, огород, чесноку бы насажал, Гертруда бы штопала, я бы из караула приходил, горячая похлёбка, в очаге огонь…»

Он постоял, помечтал.

«Но она всем штопает. И всем… ну, это. Всем. А мне нужно, чтобы только мне. Ладно... Носки заштопает, и ладно».

Берт снова скосил глаза на лорда.

Пламя всё ещё горело.

«Блин, метка истинности, ну надо же. Хотя странно, конечно. Я думал, что драконий... ну... хрен... будет большим. Драконьим. Ну, таким… Огнедышащим, огромным, как у тех тварей в легендах. А он, ну…»

Он прищурился, стараясь, чтобы движение глаз было совсем незаметным.

«Какой-то обычный. Даже, даже меньше обычного».

Он задумался. Перебрал в памяти всех, кого видел в общей бане после смены.

«У нашего кузнеца и то, больше. Я в бане видел. Кузнец — мужик здоровый, и всё у него здоровое. А уж у кузнеца сына — тот вообще! Как булава! А тут — лорд, герцог, древний род, драконья кровь, метка истинности, а… ну, скромно. Очень скромно. Может, от холода сжалось? Хотя какой тут холод, когда аж штаны прожгло? Или так и должно быть у драконов в человеческом облике? Может, когда он в дракона превращается, тогда оно становится... огромным? Наверное. Точно. Не может же дракон с таким... маленьким... летать и огнём плеваться. Вон кузнец и то больше, а он простой человек. А лорд — древний род, магия, всё такое. Значит, там есть что скрывать. Просто сейчас не видно из-за огня. Да. Наверное. Надо будет Петэра спросить, он в этих делах… А, Петэр! Тварь! Где его носит?!»

Злость вернулась, и Берт сжал зубы.

Лорд повернул голову. Берт мгновенно вытянулся, уставившись в своего пьяного единорога на стене. Он чувствовал взгляд — тяжёлый, рассеянный, лорд явно думал о чём-то своём.

— Ваша светлость, всё в порядке? — спросил Берт, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

Внутри же у него всё кричало: «У него член горит! Какой порядок?! У тебя член горит, ваша светлость! А я стою тут и делаю вид, что это нормально! Что это вообще нормально — стоять в коридоре подземелья и смотреть на горящий член своего лорда, пока тот пялится на свою бывшую жену с мёртвой крысой в волосах, которую мы месяц пытали, а теперь оказывается, что она его истинная пара, и казни не будет, и меня уволят за то, что я назвал её дурой, и Петэр не идёт, и чеснок надо покупать, и Гертруда штопает носки всем подряд!»

Лорд вздохнул — тяжело, глубоко, как человек, который только что понял, что ему вместо коня продали трех гномов в плаще.

Берт стоял смирно, смотрел в стену и ждал.

Пламя между ног лорда горело ровно, спокойно, как будто так и надо.

Глава 6. Логичный вывод

Свет ударил по глазам, а в нос ударил воздух.

За время, пока Карина была в подземелье, она забыла, что существует что-то помимо вони.

Её куда-то вели. Грубые руки держали её под локти, приподнимая, когда ноги подкашивались. Она пыталась идти сама, но ступни скользили по каменным ступеням, мокрый подол путался, и каждый шаг давался так, будто она тащила на себе мешок с камнями.

— Осторожнее, ваша светлость, — сказал кто-то справа.

Карина не ответила. Она вообще перестала что-либо понимать.

Они вышли на свет, и мир превратился в одно большое пятно. Карина открыла глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то, но всё вокруг было как сквозь толщу мутной воды — очертания терялись, цвета смешивались, предметы не имели границ. Она видела какие-то размытые тёмные массы, которые, вероятно, были стенами. Видела светлые пятна, которые, наверное, были окнами. Видела силуэты людей — бесформенные, без лиц, без черт, просто движущиеся тени.

«Я ослепла», — подумала она, и сердце ухнуло вниз.

То есть не совсем ослепла. Она видела свет. Но видела так, как будто смотрела сквозь матовое стекло.

Её вели дальше. Коридоры. Лестницы. Ещё коридоры. Карина перестала считать повороты, перестала пытаться запомнить дорогу — всё равно это было бесполезно.

Потом её завели в какое-то светлое помещение. Здесь было тепло, пахло паром и травами.

— Оставьте нас, — сказал женский голос. Молодой, звонкий, с нотками суетливой заботы.

Руки, державшие её, отпустили. Карина покачнулась и, если бы её не подхватили новые руки — мягкие, тёплые, — непременно рухнула бы на пол.

— Ваша светлость, осторожно, — пропела женщина. — Сейчас, сейчас, мы вас в порядок приведём. Всё будет хорошо.

Карина попыталась сфокусироваться на лице женщины. Ни губ, ни носа, ни выражения. Просто пятно.

— Кто вы? — спросила Карина, и голос прозвучал хрипло, чуждо.

— Я Милли, ваша светлость. Я буду за вами ухаживать.

Карина попыталась запомнить имя. Зачем — она не знала.

— Здесь лохань с горячей водой, — продолжала Милли, ведя её куда-то в сторону. Карина почувствовала, как воздух стал влажнее, теплее. — Я помогу вам отмыться. Всё, всё смоем, всё плохое оставим позади. Вот, осторожно, здесь край.

Карина нащупала ногой деревянный борт. Пальцы коснулись тёплой воды. Лохань была огромной.

— Давайте я помогу вам раздеться, ваша светлость.

Чужое вонючее платье сняли с неё, как кожуру с фрукта. Карина не сопротивлялась. У неё не было сил даже на то, чтобы стыдиться своей наготы. Она стояла, пока Милли развязывала какие-то шнурки, отпарывала какие-то крючки, бормотала что-то успокаивающее, и чувствовала, как её тело дрожит — то ли от холода, то ли от всего сразу.

— В воду, ваша светлость, — сказала Милли, и Карина послушно перешагнула через край.

Горячая вода обожгла кожу, и это было хорошо. Карина опустилась в лохань, и мышцы, сведённые судорогой, начало медленно отпускать.

— Сейчас я вам голову помою, — Милли суетилась рядом, что-то шуршало, плескалось. — Вы только расслабьтесь, ваша светлость. Всё будет хорошо.

Карина закрыла глаза. В темноте под веками боль в голове казалась чуть тише.

Руки Милли запутались в её волосах. Пальцы скользили по спутанным колтунам, осторожно, стараясь не дёргать. Карина слышала её частое дыхание, чувствовала, как та возится, пытаясь распутать узлы.

— Ай! — Милли вскликнула громко, испуганно.

Карина дёрнулась, открыла глаза.

— Что такое?

Пауза. Слишком долгая пауза.

— Нет-нет, ничего, ваша светлость! — голос Милли был неестественно бодрым, слишком весёлым. — Не переживайте, просто… просто… всё хорошо. Просто у вас волосы сильно спутались.

Руки вновь принялись за волосы, но теперь движения были более осторожными, какими-то… нервными. Карина чувствовала, как пальцы перебирают пряди, распутывая колтуны. Что-то в этих движениях было странное. Служанка старалась не касаться чего-то конкретного, обходила какую-то зону.

«У меня там что, дохлая крыса в волосах? Или чего она так испугалась?» — мелькнула абсурдная мысль в голове Карины.

— Всё хорошо, — повторяла служанка. — Всё хорошо, я сейчас, сейчас… Просто… Волосы сильно спутались.

Карина услышала, как что-то шлёпнулось на каменный пол. Служанка выдохнула, и её руки снова стали спокойными.

— Всё, всё, ваша светлость, — Милли снова была рядом, её руки вернулись к волосам, теперь уже с какой-то маслянистой жидкостью. — Сейчас мы всё распутаем. Сейчас мы вас в порядок приведём. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо.

Она повторяла это как заклинание. Карина не спрашивала, что случилось. Она смотрела в расплывчатый потолок, чувствовала тепло воды, которая постепенно остывала, и пыталась понять, где она находится.

***

В это же время в замке…

Слухи расползались быстрее, чем пожар в сухую ветреную погоду.

Повариха видела, как Изабеллу — ту самую, которую должны были казнить — провели через главный двор. В сторону восточного крыла. Где лучшие покои.

Конюх слышал, как лорд Эдмунд приказал готовить ванну. Сначала для себя, но потом резко сказал: «Нет. Для неё.»

Кто-то из охраны видел, как лорд заперся у себя в покоях и никого не пускает. Даже камердинера. Даже старого Годфри, который служит ему тридцать лет.

— Что случилось? — шёпотом спрашивали слуги друг у друга, сбиваясь в кучки в коридорах. — Почему её не казнили?

— Говорят, лорд передумал.

— Передумал? После месяца допросов?

— А что, не может? Он лорд. Его воля.

— А как же Марта?

Марта — сестра Изабеллы — стояла у окна в западной галерее, сложив руки на груди, и смотрела на дверь восточного крыла. Её лицо было белым, губы сжаты в тонкую линию. Слуги, проходя мимо, делали вид, что не замечают её, но за углом уже перешёптывались:

— Всё, не видать Марте брака с лордом.

— Как не видать? А что ж он тогда?

— А кто его знает? Может, лорд решил жену простить?

— Изабеллу? После того, как она яд ему в вино подсыпала?

— Так не доказали же до конца. Месяц тянули, а прямых улик так и не нашли. Может, лорд понял, что зря?

— Ох, не зря. Я слышала, она призналась под пыткой.

— Под пыткой кто угодно признается. Ты бы не призналась?

— А Марта-то, Марта… Как же она теперь? Говорят, она уже и платье заказала к свадьбе.

— Невеста невестой, а вышло-то вон как.

— А почему он её помиловал-то? Кто знает?

— Там Берт был. В подземелье. Он должен знать.

— Берт? А где Берт?

— А Берт, говорят, как Петэр на смену пришёл — подрался с ним и ушёл. Взял три выходных.

— Три выходных? И кто ж ему разрешил?

— Никто. Говорят, врезал Петэру хорошенько и ушёл. Сказал, что уходит и всё. Капитан только рукой махнул, говорит, пусть отойдёт, а то всех перебьёт. Где сейчас — никто не знает. Но вернётся — расспросить.

— А пока…

— А пока пусть носки у Гертруды заштопает.

Слуги захихикали, прикрывая рты ладонями, и разбежались по своим делам.

***

Карина сидела в горячей воде уже неизвестно сколько времени.

Милли закончила мыть ей голову — долго, тщательно, пальцы её путались в колтунах, но она терпеливо распутывала каждый узелок. Карина слышала, как она несколько раз отходила, чтобы выбросить сбившиеся в колтуны волосы, как тяжело вздыхала, возвращаясь.

— Сейчас, ваша светлость, сейчас, — бормотала Милли. — Ещё немного, и вы будете как новенькая.

Карина молчала. Она смотрела на размытые очертания комнаты — большие тёмные пятна мебели, светлый прямоугольник окна, дрожащие блики от свечей, которых было много, но которые она видела как золотистые мазки.

«Я ничего не вижу», — подумала она спокойно, почти отстранённо. — «Я почти ничего не вижу. Это из-за аварии? Наверное. Я ударилась головой. Или…».