О современном состоянии современных сил и средств Японии и Китая

Чтение четвертое

В прошлый раз, мм. гг., мы говорили о военных силах современная Китая. Вы видели, что силы эти незначительны, что, по причине ложной государственной политики, ложного образования, морального упадка нации и материальной ее бедности, можно сомневаться и в будущем за успешное развитее могущества Небесной Империи. Чтобы эта мысль еще яснее напечатлелась в умах ваших, позвольте мне на этот раз указать на опасности, который могут грозить Китаю извне. Эти опасности измеряются, до известной степени, во-первых вооруженными силами, которые содержатся у пределов Срединного Царства иностранными государствами. Силы эти следующие:

В Китайском Море находятся постоянно эскадры Соединенных Штатов, Франции, Германии и некоторых других государства Конечно, эти эскадры невелики, обыкновенно четыре, пять судов; но при беззащитности берегов Китая, при отсутствии хорошего боевого флота, при открытости для нападения не только простых приморских городов, но и тех, которые имеют важные военные учреждения, легко видеть, что даже малая эскадра может сделать серьезный вред китайцам, такой вред, о каком она не посмеет и думать в Европе. А известная беззастенчивость западно-христианской политики на Востоке, т. е. склонность западных дипломатов при самых мелких недоразумениях употреблять в дело силу, делает положение Китая напряженными, тягостным даже и при столь малых эскадрах.

Но Срединное Царство имеет врага более страшного, чем названная выше морские державы, и, главное, врага безжалостного, неутомимого в своей последовательности. Я говорю про Англию, ту самую Англию, которая покорила соседнюю Индию и вела уже две войны против Китая, чтобы утвердить в нем свое экономическое преобладание и ослабить многочисленный китайский народ распространением среди него опиума. Подрались ли три англичанина с китайцами, которые не хотели пустить их к себе в дом, английский консул требует штрафа в 100,000 долларов и официального извинения со стороны китайских властей, грозя, в случае отказа, бомбардировать Шанхай и истребить 600 джонок с казенным рисом. Поймала ли китайская полиция контрабандистскую джонку под незаконно-поднятым английским флангом – война. И средства Англии в Китайском Море огромны. Она содержала там в 1870 году, среди мира, 32 военные судна, и между ними броненосный фрегат «Ocean» – целую плавучую крепость, неуязвимую для китайской артиллерии. Нет коммерческого порта в Китае, где бы не стояло одного двух английских военных судов на якоре каждую минуту. Мало того: от времени до времени появляются в этих портах так называемые летучие эскадры в шесть и семь кораблей большого ранга. А, наконец, у самых берегов и Небесной Империи, частью даже на них самих, учреждена первоклассная военная станция Англии Гон-Кон, где есть всевозможные запасы морские и сухопутные, равно и войска. Начальник последних имеет в своем распоряжении целые обширные управления: штабное, комиссариатское и пр., которые могут быстро организовать и направлять в дело подкрепления, какие прибудут из соседней Индии. Кроме того, Гон-Кон даже в мирное время есть открытая рана на теле Срединного Царства, язва его истощающая. Здесь снабжаются порохом и оружием все пираты, которые грабят китайские берега; отсюда направляется в разные стороны опиум, который убивает китайский народ нравственно и физически и высасывает из страны огромные суммы денег. Этот враг едва ли одолим для Китая не только при настоящем состоянии военных его дел, но и в близком будущем[6]. Все усилия китайской политики направлены единственно к тому, чтобы не раздражать могущественного противника. Ему предоставлено даже иметь адмиралтейские склады на самой китайской территории, например в Шанхае… Впрочем ту же участь испытывает и Япония: в Иокогаме есть тоже обширные военно-морские запасы англичан, да еще целый батальон солдат с артиллерией.

Другой враг Китая, и тоже исконный, живет у него на севере. Впрочем, мм. гг., это отнюдь не Россия, в дружбе которой нимало не сомневается само китайское правительство. Нет, это враг, которого можно даже считать общим для обоих этих государств, именно степные народы. Кто знаком с историею Востока, тот хорошо знает, какие тяжелые удары некогда наносили Срединному Царству помады внутренней Азии, от которых оно принуждено было, выстроить великую стену, и которые, несмотря на то, не раз завоевывали целый Китай. Периодические волнения степных варваров всегда внушали самые серьезные опасения китайскому правительству, и оно употребляло всевозможные меры, как военные, так и политические, чтобы покорить их себе или, по крайней мере, умиротворить. Стараниями двух даровитых императоров, Кхан-си и Цянь-луня, в XVIII веке, это, наконец, удалось, но далеко не вполне. Современные восстания в Туркестане и Чжунгарии служат лучшим тому доказательством.

Я сказал сейчас, что номады – враг общий у Китая с Россиею. Это совершенно понятно для всякого, кто знает природу кочевых хищников и их способность, после долгого мертвенного покоя, восставать массами, чтобы идти на грабеж стран цивилизованных и богатых, без различия их национальности. С этой точки зрения, говоря о войсках, содержимых Китаем к стороне России, я осмелюсь выразиться, что в большей части случаев войска эти выставлены не против нас, а за нас. Посмотрим же, что это за войска, какова их числительность, организация и проч. Но прежде всего, скажем несколько слов о природе стран, в которых войска расположены, о их населении, которое не все же состоит из кочевников, и о политическом положении самих китайцев на этих окраинах их империи.

Обширное пространство Средней Азии на восток от наших владений в Туркестанском генерал-губернаторстве и Семипалатинской Области, до берегов Усури, резко распадается по самой природе своей на две части. Первая, по Хингану и на восток от него, есть страна лесистая, богато орошенная реками, с почвою увлажаемою дождями, и потому производительною, годною для земледелия. Здесь уже издавна приютилась оседлая жизнь, хотя в обширных лесах живет немало бродячих звероловов. На западе от подгорий Хингана, до самой границы России и мелких туранских ханств, тянутся степи. Эти безжизненные, большею частью гористые пустыни имеют лишь редкие оазисы, где находят корм стада кочевых племен. Да и оазисы скучены преимущественно на севере и на юге, вдоль границ России и собственного Китая; средина же есть самая печальная пустыня, жилище злых духов, по выражению китайцев. В одном месте, в эту пустыню врезывается с запада длинная цепь Небесных Гор, у подошвы которых есть две узкие полосы, верст по 5–7 шириною, годные для культуры; остальное пространство, на север и юг от Тянь-шаня, есть более или менее «голодная» степь. Мы посмотрим сначала на восточную половину Средней Азии, т. е. на Маньчжурию. Четыре судоходные реки: Ляо, Сунгари, Нонни и Хурха орошают ее внутренность; три другие такие же: Ялу-цзян Усури и величавый Амур протекают по границам ее. Горы, особенно на северо-западе и на юге, покрыты пышными лесами; низменности очень пригодны для земледелия и скотоводства. Тунгузское племя жило тут с незапамятных времен и давно образовало в подгорных частях хребта Чань-бо-шаня правильные государства, из которых одному удалось в XVII веке покорить Китай. Мы уже видели в прошлый раз, что при этом завоевании значительная часть маньчжуров была уведена в Китай и там образовала целую поселенную армию, содержащую гарнизоны в главных городах и особенно в Пекине. Взамен этой эмиграции образовался прилив в самую Маньчжурию многочисленных китайских выходцев, так что теперь маньчжурского в этой стране почти-что одно название. Из 12-ти или 13-ти миллионов ее населения одиннадцать наверное китайцы и только один миллион маньчжуров, и то таких, которые уже говорят по-китайски, исповедывают китайскую веру, одеваются по-китайски и вообще ведут образ жизни совершенно тот же, что мирные земледельцы в Срединном Царстве. Маньчжурия притом имеет административное устройство такое же, как в самом Китае: она разделена на три губернии, а эти последние на уезды. Только во внимание к тому, что природное население, т. е. собственно маньчжуры, солоны и дахуры, все состоят в военном сословии, управление губерниями вверено не гражданским чиновникам, а военным генералам (цзянь-цзюням) и офицерам.

Так как почва Маньчжурии производительна и пустых меси еще довольно, то прилив в нее китайских выходцев постоянно увеличивается, и чрез то возрастает политическое ее значение для Небесной Империи вообще. Кроме того, страна эта есть родина царствующей династии, которою она особенно дорожит. Поэтому здесь может быть, действительно, китайские войска стоят не за нас, а против нас. Особенно это можно сказать со времени занятия нами Амура, после которого китайцы стали несколько недоверчивы к нашей дружбе и спешат заселить те части амурского бассейна, которые остались за ними, например уезды Сань-Синский и Хунь-Чуньский. Конечно, их политика в этом случае совершенно рациональная и особенно должно им отдать справедливость в том, что они предпочли колонизацию устройству крепостей и военных постов, как это иногда делается из желания обеспечить за собою владение краем. Войска маньчжурские хота и довольно многочисленны, но ничтожны в боевом отношении, как и туземные войска Китая. Они дурно вооружены, плохо обучены, не имеют европейски-образованных офицеров, и вообще ни в каком отношении для русских, даже рабочих линейных батальонов, не могут быть опасными. Я приведу здесь данные о их числительности и расположении не столько для того, чтобы показать, какие силы маньчжуры имеют на случай войны с нами, сколько для убеждения, что китайское правительство со времен Кхан-си, лешившего нас Амура, хорошо понимало, где нужно ему держать в готовности военные силы.

А. В провинции Шен-цине или Ляо-дуне и Ляо-си.[7]

Б. В провинции Гирин-ула.[8]

В. В провинции Сахалян-ула, т. е. Амурской.[9]

Проследив это росписание по карте, вы видите, мм. гг., что дислокация в северной Маньчжурии, нам пограничной, следует трем главным направлениям. Исходя из общего центра, Гирина, эти три направления расходятся. Одно ведет лас на восток, к устью Тумень-улы, т. е. к северной оконечности Кореи и южной наших теперешних земель в южно-усурийском крае. Важность этого стратегического пути легко понять из конфигурации наших владений между реками Суйфуном и Тумень-улою, представляющих узкую полосу, где однако заключены наши лучшие гавани, и из того, что дорога от Нингуты через Хунь-чунь к морю есть главнейший путь для сбыта произведений юго-восточной Маньчжурии заграницу. Другое направление следует на северо-восток от Гирина, по Сунгари, главному водяному пути, к Маньчжурии и, наконец, третье идет также вдоль большой реки Нонни и потом переходит по кратчайшим расстояниям к Аргуни и Амуру. Если бы очень искусному европейскому стратегу предложить составить самую выгодную дислокацию для обороны Маньчжурии и для перехода из нее к наступательным действиям, он не сделал бы лучшей: такова была проницательность Кхан-си, известного соперника Петра Великого. Кроме сухопутных сил в Маньчжурии, есть еще флотилия джонок в Айгуне, Мергене, Цицикаре и проч.; но эти суда находятся в жалком виде. Мне самому случалось наблюдать амурские джонки в 1858 году: в них можно было видеть насквозь через оба борта. Служба их более транспортная, чем военная. О заведении речных пароходов на Сунгари и Нонни китайцы еще не думают. Это, вероятно, случится лишь тогда, когда англичане, уже прочно утвердившиеся в Нючуанском порте и делающие быстрые экономические завоевания в южной Маньчжурии, перейдут в северную, т. е. пожелают снабжать берега Сунгари и Амура своими товарами, в подрыв нашим, хотя, нужно признаться, что мы и сами не успели еще завести торговлю на Сунгари, да еще в придачу допустили преобладание китайских. торгашей на собственных приамурских рынках, например в Благовещенске, в Константиновской и т. д.

Для ближайшего ознакомления с Маньчжурией, которая, без сомнения, есть лучшее из средне-азиатских владений Китая и важнейшее для нас, я хотел бы распространиться о ней гораздо более; но время мне остающееся слишком коротко, чтобы я мог приводить больше подробностей. Перейду поэтому к соседней на западе Монголии и замечу прежде всего, что значительная часть ее, именно юго-восточная полоса, вдоль Хингана и великой стены, в настоящее время уже утратила прежний характер страны, занятой исключительно варварами-номадами. Напротив, китайская эмиграция обратила ее в местность с господствующею земледельческою промышленностью и тем превосходно парализовала опасность, которая издревле грозила Срединному Царству от соседних монголов. Княжества, или, так называемые, аймаки, между северным изгибом Желтой реки и местом слияния Сунгари и Нонни теперь содержат массы оседлых пришельцев из собственного Китая, под влиянием которых и сами монголы частью взялись за соху. Даже и там, где этого не случилось, номады стали мягче, привыкли к некоторым удобствам, доставляемым культурою, и отчасти привязались к Китаю, если не нравственно, потому что монгол всегда презирает китайца, то экономически. Часть монголов, у самой великой стены, именно чахары, зачислена даже в восьми-знаменное войско, т. е. приравнена маньчжурам, надежнейшей защите Пекина с севера. В крайней к юго-востоку Монголии, в области Чэн-дэ-фу, китайский император имеет свою загородную резиденцию, где еще в 1860 году он спасался от англичан и французов. И ратовавший против последних князь Сан-ко-лин-син имел под своею командою, главным образом, южно-монгольские ополчения. Но по мере того, как из этого уголка Монголии мы будем подвигаться на север и запад, природа, а с нею и жители страны, становятся все более и более неприязненными. Номадов тут сдерживает в покорности Китаю лишь крайняя бедность их, да политика родственных связей и религиозного влияния кутухт и далай-ламы, которые все на жалованье у пекинского двора. Особенно на севере, близ нашей границы, в так называемой Халхе, ненависть монголов к Китаю жива. Халха, нужно заметить, не была завоевана китайцами, но подчинилась им добровольно, из страха чжунгарского царства, которое в XVII и XVIII веках существовало именно в тех местах, где теперь образуются мусульманские владения дунганей; но китайцы не получили права в ней водворяться иначе как в небольшом числе торговых слобод, да и то без семейств. Халха притом подчинена не множеству мелких князьков, с которыми принцип divide et impera (разделяй и властвуй) находит, легкое приложение: нет, она состоит из четырех больших ханств, которых владельцы[10] располагают значительным числом людей. Явись между ними человек с воинственными наклонностями, и они могут напомнить, до некоторой степени, времена Чингизхана, которого первоначальное поприще было именно здесь. Привязанность их к китайскому императорскому дому очень условна, и воспоминания о политической независимости, о диком могуществе, глубоко потрясают их души. Я говорю это по опыту, мне хорошо известному. Когда в 1850 годах шло занятие Амура и можно было опасаться столкновения с Китаем, одному из наших соотечественников удалось говорить с монгольским амбанем-бейсэ в Урге о восстановлении независимости его народа от Срединного Царства – глаза монгола сверкали, и от внутреннего волнения он едва мог говорить. И такое отношение северных монголов к Китаю засвидетельствует, конечно, всякий, кто бывал в этих местностях. Напрасно китайцы дали известную долю самостоятельности северным монголам, установив у них народные сеймы в Улясутае: это была жалкая комедия, которую номады хорошо понимали и которая не скрыла от них жадности и самовластия китайской бюрократии. Трудно, мм, гг., сказать, что теперь может статься с Халхою, когда с запада приближается к ней огонь восстания. Мы уже знаем, что изменники из монголов-халхасцев десятками казнятся в Урге; но едва ли одни казни и даже одни китайские войска в состоянии будут удержать эту страну во власти пекинского сына неба. По-видимому, без нашего содействия не обойдется, и это будет рационально, потому что бурятское население в Забайкалье одноплеменно с населением Халхи, имеет ту же религию и хранит те же воспоминания о прошедших судьбах и о диком величии.

От общих указаний на состояние юго-восточной Монголии и Халхи я мог бы теперь перейти к западу; но позвольте, мм. гг., прежде сказать несколько слов о Монголии вообще. Она простирается от верховьев Желтой реки до берегов Аргуня и от великой стены до южных предгорий Алтая. В этих пределах ее протяжение можно определить в 90,000 квадратных миль; но, несмотря на такую огромность страны, общее число монголов едва ли превосходит два миллиона душ. Это, следовательно, народ сильный не числом, а возможностью волноваться, грабить и уходить безнаказанно в свои пустыни. Конечно, с тех пор как Россия стала прочной ногой в Сибири, можно быть уверенным, что явления в роде чингизхановых нашествий стали невозможны; но за всем тем не только прочно покорить, но и держать в узде монголов трудно. Напрасно китайское правительство дает чины князьям, делает им подарки, чтобы вызывать их в Пекин, на поклоны к себе: оно само открыто сознается, что действительная его власть, например в Хухуноре или даже в Гоби, на севере от Желтой реки, почти ничтожна. И доверять китайской географии, которая дает подробности организации монголов под китайским владычеством, простирающейся, например, до того, что указано, сколько сотен откуда должно выходить на войну, могут только такие оптимисты, каким был наш почтенный синолог Иакинф, наслово веривший китайским официальным данным. Все, чем выражается действительное подданство монголов китайскому богдыхану, есть служба полицейская (в Урге, Кяхте и пр.) и караульная по границе с Россией; да и то она исполняется монголами лишь потому, что они находятся под надзором китайских местных властей, и потому что самая служба выгодна, давая возможность или брать взятки, или торговать с русскими.

Восточная, северная и средняя Монголия и Хухунор, составляющие большую часть этой страны, населены совершенно однородным племенем, монголами собственно; а если и есть небольшие исключения, в роде баргу-бурят и элютов близ берегов Аргуни и Хуан-хэ, то исключения ничтожны по своему числу. Не то придется сказать про западную часть великой средне-азиатской степи, подвластной Китаю. Тут хребты Небесный, Алатау, Тарбагатай, Алтай, Танну, избороздив почву во многих местах, послужили причиною довольно большого разнообразия и в этнографии страны, подобно тому, как это мы видим, например, на Кавказе, в Турции и т. п. Не менее трех основных рас живет в этих местностях: на севере, у верховий Енисея – финно-турецкая, в средине, от Алтая до Тянь-шаня – монгольская, калмыцкой ветви, и на юге, за Тянь-шанем и отчасти в отклонах его – турецкая, уйгурского колена. К этим туземцам «западного края» китайское правительство прибавило еще в течение XVIII и XIX столетий, многочисленных переселенцев из Срединного Царства и из Маньчжурии. Вся эта пестрота казалась в Пекине вернейшим средством к удержанию края во власти, к тому, чтобы в нем не было определенной господствующей национальности. Для вящего достижения цели, многие тысячи туземцев были уведены на восток, многие сотни тысяч умерщвлёны поголовно на месте. Но все было неудачно. Этнографическая пестрота получилась, а государственного единства с преобладанием китайского элемента нет. И также, по-прежнему, обитатели верховий Енисея – сойоты, урянхи, дархаты – остаются сойотами, урянхами и дархатами; также различные отрасли калмыцкого народа – дурботы, элюты, торгоуты и т. д. переносятся с своими шатрами вдоль степи, чуждаясь китайских оседлостей. Я не говорю уже про народы турецкой расы, оседлых малобухарцев, дунганей и кочевых киргизов: эти варвары всегда оставались в живой оппозиции Китаю уже потому, что они мусульмане, а китайцы язычники, и что пекинскому правительству не удалось ни наградами, ни ласками привлечь их вождей или же открытой войной и коварством их истребить в конец.