- -
- 100%
- +
Глава 1.Побег
Записка выскользнула из пальцев и бесшумно легла на тумбочку. Катя смотрела на неё несколько секунд. Буквы расплывались перед глазами.
«Прости, мама».
Слова, которые ничего не изменят. Прощения просят, когда собираются что-то изменить. А в себе она ничего менять не собиралась. Она собиралась сдохнуть или найти себя — тут уж как повезёт.
Комната выглядела чужой. Словно она уже покинула её много лет назад и вернулась только сейчас, чтобы забрать последние вещи. Игрушки на полке — пыльные свидетели детства, которое кончилось слишком рано и слишком поздно одновременно. Плюшевый медведь с оторванным ухом, которого она когда-то таскала всюду, теперь скалился пустыми глазницами — выцветшие пластиковые глаза выпали, оставив только чёрные дыры. В них чудился укор.
Цветы на подоконнике, которые мать поливала каждый день, разговаривая с ними, как с детьми, тянули к стеклу мясистые листья. Катя ненавидела эти цветы. Они всегда были здоровее и счастливее её. В их зелёной плоти чувствовалась какая-то издевательская насмешка над её собственной бледностью и вечной усталостью.
Сумка уже ждала в шкафу, забитая самым необходимым: сменная одежда, тёплая кофта, ножницы, спички, немного денег, которые она копила несколько месяцев. Катя достала сумку, стараясь не шуршать, но половица под ногой выдала тихий, предательский скрип. Она замерла, вслушиваясь в тишину квартиры. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ничего. Только дыхание спящего дома и гул холодильника на кухне.
В коридоре пахло мамиными духами и одиночеством. Этот запах въелся в стены, в шторы, в её собственную кожу. От него невозможно было отмыться.
Гитара висела на вешалке под курткой. Старая, потрёпанная. Катя сняла её, и пальцы сами нащупали струны. Металл отозвался едва слышным звоном. Она не играла почти год. Мать сказала, что музыка мешает учёбе. Что гитара — для бездельников. Что надо думать о будущем.
Будущее. Смешно.
Катя сунула гитару в чехол, закинула за спину поверх рюкзака и двинулась к двери. Замок щёлкнул оглушительно громко. Она замерла на лестничной клетке, ожидая, что вот-вот из квартиры выскочит мать. Но нет — тишина. Только где-то наверху заплакал ребёнок, и этот плач резанул по нервам, всколыхнув в душе что-то тёмное.
Дверь подъезда лязгнула за спиной, как выстрел. Катя вышла на улицу, и ночной воздух ударил в лицо сыростью и свободой. На миг ей показалось, что она вынырнула из-под воды. Лёгкие расправились, в груди стало легко — так легко, что захотелось смеяться. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло, и поняла: это её первый настоящий вдох за последние годы.
Август в этом году был прохладным. Пахло мокрым асфальтом и — странное дело — хвоей, хотя до ближайшего леса было несколько десятков километров. Фонарь у подъезда мигал, выхватывая из темноты тощие фигуры кошек, бредущих куда-то по своим кошачьим делам. Одна из них остановилась, посмотрела на Катю жёлтыми глазами и зашипела — злобно, предупреждающе.
Катя быстро зашагала прочь. На секунду она оглянулась. Окна их квартиры озарились светом. Тени забегали за шторой. Она представила, как мать мечется по комнате, Олег пытается её успокоить, и внутри кольнуло. Болезненно, остро, но коротко.
— Катя!
Голос матери ударил в спину, когда она уже завернула за угол. Катя не обернулась. Просто ускорила шаг, вдавливая гитару в бок. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала. Пусть. Она позволила себе плакать в последний раз.
* * * * *
Он вышел из тени, сунул руки в карманы джинсовки и медленно пошёл вдоль домов. Его мотоцикл стоял у обочины. Чёрный, блестящий, готовый сорваться с места в любую секунду. Но Макс не торопился.
Ещё днём от Видящих пришло сообщение: в этом районе за последнюю неделю дважды видели Охотников. Они ошивались возле школ, парков. Вынюхивали. Высматривали. Ждали, когда какой-нибудь подросток сделает первый шаг в никуда.
Макс приехал на разведку. И теперь, когда он шёл по пустынной улице, его ноздри снова уловили знакомую вонь — дешёвый табак, пот, масло от оружия и ещё что-то сладковато-гнилостное, что остаётся на одежде тех, кто слишком часто встречается с Ловцами. Охотники были где-то рядом. Совсем рядом.
Макс остановился у подъезда. Дверь была приоткрыта. В ноздри ударил другой запах — резкий, как свежая кровь, запах страха и дикой свободы. Он висел в воздухе, смешанный с сыростью, но источник был уже далеко, уходил в ночь. Парень провел взглядом по пустой улице, пытаясь определить направление. Потом перевёл взгляд на окна, где метались тени. Там, наверху, кто-то только что обнаружил пропажу. И там же остался вторичный, застарелый запах — тоски и отчаяния, который он тоже хорошо знал. Макс шагнул в подъезд. Прежде чем отправиться на поиски, ему нужно было поговорить с теми, кто остался.
* * * * *
В комнате пахло паникой. Александра металась от окна к окну, вцепившись в телефон, но не звонила — просто сжимала его в руках.
— Как она могла? — голос срывался на хрип. — Как? Я же для неё всё! Всю жизнь! А она…
— Саша, успокойся, — Олег стоял посреди комнаты, растерянный и беспомощный. — Она вернётся…
— Она сбежала, Олег! — Александра со злостью швырнула телефон на диван. —Ей всего шестнадцать! Ты понимаешь, что с ней может случиться?
— Понимаю. Но…
— Ничего ты не понимаешь! — женщина всхлипнула, закрыла лицо руками. — Я за неё боюсь каждую секунду. Каждую! Я не спала ночами, когда она куда-то уезжала. Я считала минуты до её возвращения из школы. Я…
— Может, поэтому она и уехала?
Голос из темноты коридора заставил их обоих вздрогнуть. Свет в комнате моргнул, раздались тихие шаги, и они увидели его. Парень лет девятнадцати, высокий, худощавый. Светлые, почти белые волосы падали на лицо. Глаза он прятал за солнцезащитными очками. Чёрный джинсовый костюм сидел на нём как вторая кожа.
Он шагнул в квартиру без приглашения, и Александра вдруг заметила, как расширились его ноздри — он будто принюхивался к чему-то, витающему в воздухе.
— Простите за вторжение, — голос спокойный, даже слишком. — Дверь была открыта. Я слышал крики.
И почувствовал. Запах. Тонкий, едва уловимый аромат страха и эйфории, который он научился распознавать за десять лет охоты. А теперь здесь, в этой квартире, он бил в ноздри наотмашь. Тот же самый что и внизу.
— Вы кто? — Олег шагнул вперёд, заслоняя жену.
— Максим. Можно просто Макс.
Парень протянул руку. Олег пожал её машинально и тут же отдёрнул — ладонь была ледяной, неживой.
— Вы слышали, что мы говорили? — Александра подняла заплаканное лицо.
— Ваша дочь сбежала. И мне жаль. Правда.
Макс говорил это так, будто действительно чувствовал, но в голосе сквозило что-то странное — отстранённость, словно он видел такое сотни раз. Его голос стал мягче, глубже. Они должны были испугаться. Но вместо страха почувствовали странное спокойствие, будто этот парень был единственным, кто мог сказать правду.
— Но вы боитесь не за неё, — продолжил Макс, и его голос проникал в сознание, окутывая тёплой пеленой. — Вы боитесь потерять контроль. Вы боитесь, что без вашего контроля она не выживет.
Александра хотела возразить, но слова застревали в горле. Она смотрела не парня и чувствовала, как её собственная тревога отступает, заменяясь странной уверенностью.
— Вы сделали из неё птицу в клетке, а потом удивились, что она хочет лететь. Подросткам нужна свобода. Им нужно дышать. А вы отняли у неё воздух.
— Откуда вы… — начал Олег.
— Свой опыт, — перебил Макс. — Я тоже сбегал. Два раза. От тётки, которая пыталась делать из меня беспомощного ребёнка. Ночевал в лесу, жрал что найду, чуть не сдох пару раз. И знаете, что я понял? Страх не спасает. Он только закрывает клетку плотнее.
Олег моргнул, пытаясь стряхнуть наваждение. Что-то было не так. Он чувствовал, что должен злиться, выгнать этого странного парня, вызвать полицию. Но вместо этого он слушал, и каждое слово казалось правильным, единственно возможным.
Александра молчала, вцепившись в плечо Олега.
— Если хотите, я найду её, — Макс сказал это не из жалости. Просто он знал, каково это — когда тебя ищут и не могут найти. Первый раз — тётка искала его две недели, пока он болтался по лесам. А второй раз… Она до сих пор не смирилась с тем, что его нет. Исчезновение без вести — это незаживающая рана. Этим же людям он мог дать хотя бы надежду, что с дочерью всё будет в порядке. Эта лучше, чем прозябание в неизвестности. — У меня есть время. И навыки.
— Зачем вам это? — выдохнула Александра. Она уже почти не сомневалась, почти согласилась.
— Если не я, то ее найдёт кто-то другой, — парень усмехнулся. — А другие бывают разными. Очень разными.
Он уже вышел в коридор, когда Олег спохватился:
— Откуда вы узнаете кого искать?
— У меня есть свои способы, — бросил Макс, не оборачиваясь, и дверь подъезда лязгнула за ним.
Олег застыл. Ему показалось или на миг, когда Макс повернулся, под чёрной тканью пиджака что-то шевельнулось? Какая-то тень, не принадлежащая его телу? Или просто игра света?
* * * * *
Александра снова подошла к окну. Внизу, под фонарём, она увидела фигуру в чёрном. Макс стоял, глядя вверх, прямо на неё. Он не двигался, просто стоял. Но даже на таком расстоянии было видно, как стёкла его очков странно блеснули — будто на миг за ними вспыхнули два красных уголька. Или это просто отразился фонарь? Секунду, другую — потом он развернулся и быстрым шагом направился в темноту. Мгновение, и его поглотила ночь.
— Олег, — прошептала она, — у него глаза… они светились…
— Тебе показалось, — ответил он, но голос дрогнул. — Просто показалось.
Олег стоял у окна, и в голове у него пульсировала одна мысль: он не хотел, чтобы этот парень уходил. Он хотел, чтобы он остался, объяснил, что делать. И это желание было чужим, навязанным, как будто кто-то залез к нему в голову и переставил все мысли.
Они ещё долго стояли у окна, глядя в пустоту, но ночь молчала. Только кошки дрались в кустах, и где-то далеко завыла собака — тоскливо, протяжно, будто чуяла смерть.
Глава 2. Третья ночь
Она назвала себя Кейт. Не Катя, не Катерина — Кейт. Коротко. Резко. Как удар ножом по стеклу ее прошлой жизни. Новая жизнь требовала нового имени. В конце концов, старая Катя умерла там, в душной квартире, под материнской гиперопекой. Та, кто сейчас продиралась сквозь лесную чащу, была Кейт.
Первая ночь встретила её сыростью и мраком настолько плотным, что он, казалось, давил на глазные яблоки. Луна то выглядывала из-за туч, то проваливалась обратно, оставляя Кейт в абсолютной, вязкой черноте. Она шла наугад, держась подальше от дорог и жилья. Гитара за спиной больно врезалась в лопатку, лямки рюкзака впивались в плечи, но Кейт упрямо двигалась вперёд. Ей нужно было уйти как можно дальше, пока мать не подняла на уши полицию.
Лес жил своей, враждебной жизнью. Кейт вздрагивала от каждого шороха, сжимала в кармане ножницы, но останавливаться не собиралась. Она нашла более-менее сухое место под огромной елью, скинула рюкзак и села, прислонившись к шершавому, смолистому стволу. Дрожь пробирала до костей — тонкая ветровка совсем не грела в августовской ночи. Воздух был сырым, пропитанным запахом прелой листвы и гнили.
— Вот так, Кейт, — прошептала она себе, и голос от долгого молчания был чужим, сиплым. — Ты хотела свободы? Получай.
Спать было страшно. В любую минуту могли появиться патрульные, бродяги, или просто звери. Но организм требовал отдыха, и Кейт провалилась в тревожную полудрёму, где сны мешались с явью: мать кричала, Олег что-то доказывал, а в темноте между деревьев мелькали чьи-то тени — слишком быстрые, чтобы быть людьми, слишком плавные, чтобы быть зверями.
* * * * *
Утро второго дня встретило её ледяным липким туманом и ломотой во всём теле. Кейт с трудом разлепила глаза — веки опухли, спина затекла, шея онемела. Рядом, на ветке, сидела ворона и смотрела на неё чёрным глазом-бусиной с таким умным и презрительным видом, будто оценивала, сколько в ней мяса.
— Чего уставилась? — прохрипела Кейт, и голос сорвался в кашель. — Людей не видела?
Ворона каркнула — резко, насмешливо — и улетела, оставив после себя лишь мерзкое чувство, будто её оценили и забраковали как слишком тощую добычу.
Кейт достала из рюкзака остатки бутерброда, которые прихватила из дома. Хлеб зачерствел, колбаса покрылась липким налётом, но она сжевала всё, почти не жуя, чувствуя, как желудок судорожно хватает пищу. Еда кончится через пару дней, а дальше придётся добывать её самой. Она надеялась, что где-нибудь попадётся деревня, где можно будет купить еды. А если повезет, то поселиться в каком-нибудь брошенном доме. Наивная.
Она побрела дальше, ориентируясь по солнцу, которое то появлялось, то снова пряталось за тяжёлыми тучами. Лес становился гуще, дичее — настоящая уральская тайга, где пихты и кедры обступают со всех стеной, а под ногами хлюпают мхи и трещат курумники. Тропинки исчезли, пришлось продираться сквозь кусты, оставляя на колючках клочья одежды. Царапины саднили, но она не обращала внимания.
К вечеру второго дня она вышла к ручью, напилась и решила заночевать здесь. Развела крошечный костерок — спички не подвели — и сидела, глядя на огонь, пока тьма не сгустилась окончательно. Глаза резало от недосыпа, но спать в одиночку в этой глуши было невыносимо страшно.
Вторая ночь прошла спокойнее. Костёр отпугивал зверей. Кейт спала урывками, просыпаясь от каждого хруста ветки.
Утром третьего дня, набрав воды, она двинулась дальше. Лес не кончался. Он тянулся бесконечной, однообразной стеной. Ориентиры потерялись, компас, который она стащила из дома, не работал — стрелка бешено крутилась, словно сойдя с ума. Телефон сел. Кейт поняла, что заблудилась окончательно. Но паники не было — только глухая, злая решимость. Если она сдохнет здесь, то хотя бы на свободе, а не в клетке.
* * * * *
На исходе третьего дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в кроваво-рыжий цвет, Кейт вышла к ручью, сбегавшему с каменистого хребта. Она зачерпнула ладонями ледяную воду, плеснула в лицо, прогоняя усталость и липкий, не отпускающий страх. Замерла на коленях, глядя, как вода стекает по пальцам. В этом было что-то почти религиозное. Очищение. Начало.
Она выглядела как бродяга, как дикий зверёныш. Лицо осунулось, на скулах проступила резкость, которой раньше не было. Длинные тёмные волосы, хоть и собранные в хвост, торчали в разные стороны. В них застряли сухие иголки и мелкий сор.
Футболка превратилась в лохмотья, джинсы разодрались на коленях, из дыры виднелась глубокая, уже начавшая гноиться ссадина. Но в серых глаза, хоть и запавших, горел какой-то внутренний огонь — бешеный, отчаянный. Она чувствовала себя живой впервые за много лет. Или чувствовала, что умирает. Грань стиралась.
А потом она почувствовала это. Лёгкое, почти невесомое шевеление у самого затылка. Будто кто-то маленький перебирал её спутанные волосы, зарываясь в них, пробираясь глубже. Она вздрогнула, резко провела рукой по волосам — ничего. Но ощущение не уходило. Оно было липким, чужим, и от него по спине ползли мурашки.
«Просто нервы, — сказала она себе. — Три дня в лесу без нормального сна, вот и кажется всякое».
Она попыталась отогнать наваждение, но шевеление не прекращалось. Как если бы кто-то устраивался в её волосах поудобнее.
Чужое дыхание за спиной она почувствовала за секунду до того, как тяжёлая рука грубо легла на плечо.
Кейт рванула в сторону с диким, нечеловеческим визгом, но нога соскользнула с мокрого камня, и она рухнула в ручей. Ледяная вода сомкнулась над головой, вышибая воздух из лёгких. Она вынырнула, кашляя, задыхаясь, матерясь сквозь зубы так, как не материлась никогда в жизни, и услышала смех.
Низкий, гортанный смех, в котором не было и капли веселья.
Высокий парень в чёрном джинсовом костюме стоял на берегу, прислонившись к сосне, и смотрел на неё. Солнцезащитные очки блестели в лучах заходящего солнца, отражая багровое небо, и казались двумя окнами в пустоту. Он даже не протянул руки, чтобы помочь. Просто стоял и смотрел, как она, мокрая и трясущаяся, выползает на берег.
— Жива, беглянка? — спросил он. В голосе — ленивая, тягучая насмешка, но за ней чувствовалось что-то ещё. Хищное изучение. Холодная оценка. Как у мясника, выбирающего кусок на рынке.
— Пошёл ты на хрен! — выдохнула Кейт, выплёвывая воду и грязь. Тело трясло от холода крупной дрожью, зубы стучали так, что, казалось, сейчас раскрошатся. Но она встала, вцепившись в прибрежный камень, не сводя с него взгляда.
— Ты кто такой?
— Макс. — Он чуть наклонил голову, разглядывая её, как диковинную зверушку. — А ты Кейт. Я искал тебя.
— С чего бы это? — она пыталась унять дрожь в голосе, но получалось плохо.
— С того, что твои родители попросили. Мать рыдала, когда поняла, что ты ушла. В голос рыдала. Сказала, что ты пропадёшь без нее, — он говорил спокойно, не показывая ни капли эмоций. — А еще меня манил запах. Запах сбежавшего подростка для меня как сигнальная ракета.
Кейт усмехнулась. Горько, зло.
— И что? Потащишь меня за шкирку домой, как потерявшегося котёнка?
— Нет, — Макс отлепился от дерева и бесшумно, словно тень, шагнул ближе, — Я пришёл сказать, что если ты останешься здесь, то сдохнешь. Не от голода и не от холода. От того, что идёт за тобой. Оно уже подобралось к тебе. Ты же чувствуешь его? Чуешь запах?
Кейт принюхалась. Сквозь запах мокрой земли и хвои пробивался тот самый сладковато-гнилостный душок, который она почувствовала днём. Теперь он был сильнее, навязчивее.
— Что это? — спросила она, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Твари. Ловцы. Ты тут трое суток одна трёшься. Вся пропахла страхом и свободой. А они такое любят.
Кейт сглотнула. Комок в горле не проходил.
— Перестань пугать меня всякими монстрами. Я не маленькая, знаю, что их нет.
— Ага, — он хмыкнул и достал из-за пояса нож. Обычный с виду, но лезвие, блеснувшее в луче заката, было странного, мутно-серебристого отлива. — Я затем припёрся в такую даль, чтобы потрепаться с малолетней дурой. И волосы у тебя... — Он кивнул на её мокрую, спутанную гриву, из которой торчали иголки и листья. — В них уже лесная нечисть гнёзда вьёт. Давай помогу, а то патлы эти тебя выдадут быстрее, чем твой страх.
Она позволила ему подойти. Не потому, что доверяла — выбора не было. Если он хотел её убить, то уже сделал бы это. Макс встал у неё за спиной. Она чувствовала исходящий от него холод, странный, неживой. Он собрал её волосы в хвост ледяными пальцами и одним движением, даже не дав ей опомниться, полоснул ножом у самого затылка. Кейт услышала противный хруст перерезаемых прядей. Тёмные волосы упали на землю, смешавшись с иголками и грязью.
В тот же миг оттуда вылетело что-то мелкое, серое, с множеством тонких лапок. Оно скрылось в кустах, оставив после себя только сладковатый, гнилостный запах. За ним — ещё одно. И ещё. Кейт отшатнулась, встряхнула головой, чувствуя, как по коже бежит холод.
— Что это было? — прошептала она.
— Я же сказал, лесная нечисть, — спокойно ответил Макс, убирая нож обратно. — Мелкие твари, которые живут в гнилой древесине и старых норах. Они не опасны сами по себе, но любят тепло. А твои волосы за три дня превратились в отличное гнездо. Они там грелись и собирались выводить потомство.
Она смотрела на свои волосы и чувствовала, как внутри поднимается новая волна отвращения. Руки сами взметнулись вверх, яростно проводя пальцами по коже головы, вычёсывая всё, что там могло остаться. Из её волос посыпались сухие листья, кусочки коры и какой-то белесый, похожий на паутину мусор.
Макс стоял, скрестив руки на груди, и терпеливо ждал, пока она закончит.
Она провела рукой по коротким волосам в последний раз, вдруг ощутив какую-то пустоту. И вдруг её прорвало. Она рассмеялась. Громко, истерично, заходясь в кашле.
— С ума сошла? — в голосе Макса послышалось что-то похожее на любопытство.
— Наверное, — она вытерла слёзы, выступившие от смеха, грязной ладонью и посмотрела на него. В её глазах блеснуло что-то бешеное, отчаянное. — Спасибо.
— За что? За то, что обкорнал тебя, как паршивую овцу?
— За то, что не врёшь, что всё будет хорошо.
Он усмехнулся. В этот раз усмешка вышла другой — не хищной, а какой-то усталой.
— Хорошо точно не будет. Но будет интересно. Хочешь жить интересно?
— Я просто хочу жить. — она обхватила себя руками, пытаясь согреться, и зубы снова застучали.
— Тогда слушай сюда. — Макс сел на корточки, ловко собрал кучку сухих веток, развел костер. Из кармана в огонь отправилась ветка какой-то травы. На мгновение Кейт показалось что пламя стало синим, но моргнув, она увидела обычное ровное оранжевое свечение. — В паре миллиметров от вашего есть мир, где живут Твари, для которых человек — это просто кусок мяса с душой.
— Подожди, — перебила Кейт, и голос её прозвучал неожиданно резко. — Ты сейчас хочешь начать рассказывать мне страшилку о монстрах? Серьезно? А ничего что я стою перед тобой мокрая, голодная и у меня зуб на зуб не попадает? И, кажется, у меня начинается лихорадка. Так что либо ты помогаешь по-человечески, либо катись к чёрту со своими историями!
Макс замер. Он медленно поднял на неё взгляд, и даже сквозь тёмные стёкла очков Кейт почувствовала его удивление. Он смотрел на неё долго, изучающе, будто видел впервые. Потом вдруг улыбнулся. Криво, но почти тепло.
— А ты наглая. Я люблю таких, — он поднялся, отряхнул джинсы. — Ладно. Жди здесь. Я скоро. И сядь ближе к огню. Если услышишь что-то странное — пение, плач, зов — заткни уши и смотри на пламя. Поняла?
— Ты меня бросаешь? – в голосе Кейт мелькнуло разочарование, которое она постаралась скрыть. Вышло откровенно плохо.
— Помогаю по-человечески, как ты и просила, — он уже сделал шаг в темноту. — Разница есть.
Он исчез. Просто растворился между деревьев, без единого звука, без хруста ветки. Словно его и не было.
Кейт осталась одна. Дрожа всем телом, она кое-как стянула с себя мокрые вещи и переоделась в запасную футболку и спортивные штаны. Мокрую одежду повесила на палки, воткнутые у костра. Сидела, глядя на пламя, на странные тени, что плясали вокруг, и впервые за три дня ей стало по-настоящему жутко. А что, если этот странный парень прав? Что мир гораздо сложнее и страшнее, чем она думала.
Где-то в тени деревьев, за кругом света, послышался звук, похожий на всхлип. Кейт зажала уши руками и уставилась в огонь, как велел Макс.
* * * * *
Парень вернулся через час. В руках он держал какой-то свёрток. Молча положил на камень рядом с ней.
— Ешь, — бросил он, усаживаясь напротив. — Тебе повезло, что тут недалеко мой схрон.
Кейт развернула свёрток: банка тушёнки, краюха чёрного хлеба, пара крупных яблок, фляга с водой. И фляжка с чем-то, отдававшим спиртом. Она набросилась на еду, давясь и обжигаясь. Тушёнка оказалась тёплой и невероятно, фантастически вкусной. Слёзы снова потекли по щекам, но она их не замечала.
Макс сидел на камне, скрестив руки на груди, и наблюдал за ней. Потом кивнул на гитару в чехле, валяющуюся рядом.
— Хорошо играешь?
— Нормально, — Кейт прожевала хлеб. — Мать говорила, что это бесполезное занятие. Что надо на юриста учиться. Они зарабатывают хорошо.
— А ты?
— А я хотела в музыкальное училище. Но кто ж меня спрашивает.
Макс молчал. Потом вдруг сказал:
— Сыграй что-нибудь.
Кейт доела, вытерла рот рукой, отпила из фляжки — обжигающая жидкость обожгла горло, она закашлялась, но по телу разлилось тепло. Потом достала гитару. Пальцы сами легли на струны, и полилась мелодия. Злая, рваная — та, что она сочинила в день, когда мать нашла и сожгла её тетрадь со стихами. Звуки разносились над поляной, и казалось, тьма вокруг внимает им.
Макс слушал, не перебивая. Сидел неподвижно, как каменное изваяние. Когда она закончила, он хмыкнул.
— Злости много. Это хорошо. Поможет тебе выжить.
— А что помогает тебе?
Он не ответил. Только посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом резко поднялся.
— Вечером узнаешь. А сейчас собирайся. Здесь оставаться нельзя. Найдём поляну поглубже, разведём обережный костёр. Там и поговорим.
— А твоё убежище? — Кейт вспомнила, что он упоминал какие-то схроны. — Мы не можем пойти туда?
Макс покачал головой:
— С тобой часа два ходу, не меньше. До темноты не успеем, а тащиться по ночному лесу без защиты — верная смерть. Да и… — он покосился на неё с лёгкой усмешкой. — Туда я просто так никого не вожу. Надо сперва понять, не сдашь ли ты меня первым же встречным Охотникам.