- -
- 100%
- +
Пролог
Записка выскользнула из пальцев и бесшумно легла на тумбочку. Катя смотрела на неё несколько секунд, и буквы расплывались перед глазами. «Прости, мама». Слова, которые ничего не меняют. Она уже миллион раз просила прощения — взглядом, молчанием, улыбкой, когда мать в сотый раз спрашивала, где она была и с кем. Прощения просят, когда собираются что-то менять. А она ничего не собиралась менять. Она собиралась сдохнуть или найти себя — тут уж как повезёт.
Комната выглядела чужой. Словно она уже покинула её много лет назад и вернулась только сейчас, чтобы забрать последние вещи. Игрушки на полке — пыльные свидетели детства, которое кончилось слишком рано и слишком поздно одновременно. Плюшевый медведь с оторванным ухом, которого она когда-то таскала всюду, теперь скалился пустыми глазницами — выцветшие пластиковые глаза выпали, и остались только чёрные дыры. В них чудился укор. Или насмешка.
Цветы на подоконнике, которые мать поливала каждый день, разговаривая с ними, как с детьми, тянули к стеклу мясистые листья. Катя ненавидела эти цветы. Они всегда были здоровее и счастливее её. В их зелёной плоти чувствовалась какая-то издевательская насмешка над её собственной бледностью и вечной усталостью. Иногда ей казалось, что цветы живут собственной, враждебной жизнью — по ночам они шевелились, тянулись к её кровати, хотели задушить. Но это, наверное, было просто ее больное воображение.
Сумка уже ждала в шкафу, забитая самым необходимым: пара футболок, спортивные штаны, тёплая кофта, ножницы, спички, немного денег, которые она копила полгода. Ножницы она положила на самый верх — на всякий случай. Катя достала сумку, стараясь не шуршать, но половица под ногой выдала тихий, предательский скрип. Она замерла, вслушиваясь в тишину квартиры. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ничего. Только дыхание спящего дома и гул холодильника на кухне. Иногда оттуда доносилось звяканье — лёд падал в поддон.
В коридоре пахло мамиными духами и одиночеством. Этот запах — Chanel №5 — въелся в стены, в шторы, в её собственную кожу. От него невозможно было отмыться. Гитара висела на вешалке под курткой — старая, потрёпанная, с отбитым грифом. Катя сняла её, и пальцы сами нащупали струны. Металл отозвался едва слышным звоном. Она не играла почти год. Мать сказала, что музыка мешает учёбе. Что гитара — это для бездельников. Что надо думать о будущем.
Будущее. Смешно.
Катя сунула гитару в чехол, закинула за спину поверх рюкзака, и, стараясь ступать только на проверенные половицы, двинулась к двери. Замок щёлкнул оглушительно громко. Она замерла на лестничной клетке, ожидая, что вот-вот из квартиры выскочит мать. Но нет — тишина. Только где-то наверху плакал ребёнок, и этот плач резанул по нервам, всколыхнув что-то тёмное, давнее.
Дверь подъезда лязгнула за спиной, как выстрел. Катя вышла на улицу, и ночной воздух ударил в лицо сыростью и свободой. Август в этом году стоял прохладный, пахло мокрым асфальтом и — странное дело — хвоей, хотя до ближайшего леса было несколько десятков километров. Фонарь у подъезда мигал, выхватывая из темноты тощие фигуры кошек, бредущих куда-то по своим кошачьим делам. Одна из них остановилась, посмотрела на Катю жёлтыми глазами и зашипела — злобно, предупреждающе. Катя сплюнула и пошла прочь.
Она оглянулась. Окна их квартиры озарились светом. «Пропажу обнаружили», — поняла Катя, когда свет в окнах дёрнулся, забегал. Тени заметались за шторой — голоса, которых не слышно, угадывались в этом мельтешении. Она представила, как мать мечется по комнате, как Олег пытается её успокоить, и внутри кольнуло. Болезненно, остро, но коротко. Как укол.
— Катя!
Голос матери ударил в спину, когда она уже завернула за угол. Катя не обернулась. Просто ускорила шаг, вдавливая гитару в бок, чтобы не гремела. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала. Пусть. Это в последний раз.
Он вышел из тени, сунул руки в карманы джинсовки и медленно пошёл вдоль домов. Его мотоцикл стоял у обочины, чёрный, блестящий, готовый сорваться с места в любую секунду. Но Макс не торопился. Он здесь не просто так. Ещё днём от Видящих пришло сообщение: в этом районе за последнюю неделю дважды видели охотников. Они ошивались возле школ, парков, подъездов. Вынюхивали. Высматривали. Ждали, когда какой-нибудь сбежавший подросток сделает первый шаг в никуда.
Макс приехал на разведку. Просто проверить. И теперь, когда он шёл по пустынной улице, его ноздри снова уловили знакомую вонь — дешёвый табак, пот, масло от оружия и ещё что-то сладковато-гнилостное, что остаётся на одежде тех, кто слишком долго торгует детьми. Охотники были где-то рядом. Совсем рядом.
Макс остановился у подъезда. Дверь была приоткрыта. Запах ударил в ноздри — другой, острый, как свежая кровь, запах страха и дикой свободы. Он висел в воздухе, смешанный с сыростью подъезда, но источник был уже далеко, уходил в ночь. Макс провел взглядом по пустой улице, пытаясь определить направление. Потом перевёл взгляд на окна, где метался свет. Там, наверху, кто-то только что обнаружил пропажу. И там же остался вторичный, застарелый запах — тоски и паники, который он тоже хорошо знал. Макс шагнул в подъезд. Прежде чем отправиться на поиски, ему нужно было поговорить с теми, кто остался.
В комнате пахло паникой. Александра металась от окна к окну, вцепившись в телефон, но не звонила — просто сжимала его так, что костяшки побелели.
— Как она могла? — голос срывался на хрип. — Как? Я же для неё всё! Всю жизнь! А она…
— Саша, успокойся, — Олег стоял посреди комнаты, растерянный и беспомощный. — Она вернётся. Она написала…
— Написала! — Александра швырнула телефон на диван. — Она сбежала, Олег! В шестнадцать лет! Ночью! С гитарой! Ты понимаешь, что с ней может случиться?
— Понимаю. Но…
— Ничего ты не понимаешь! — Она всхлипнула, закрыла лицо руками. — Я за неё боюсь каждую секунду. Каждую! Я не спала ночами, когда она задерживалась на час. Я считала минуты до её возвращения из школы. Я…
— Может, поэтому она и уехала?
Голос из темноты коридора заставил их обоих вздрогнуть. Свет в комнате моргнул, раздались тихие шаги, и они увидели его. Парень лет девятнадцати, высокий, худощавый, но жилистый. Светлые, почти белые волосы падали на лицо, глаза он прятал за солнцезащитными очками — даже в помещении. Чёрный джинсовый костюм сидел на нём как вторая кожа. В руках — мотоциклетный шлем с поднятым зеркальным стеклом.
Он шагнул в квартиру без приглашения, и Александра вдруг заметила, как расширились его ноздри — он будто принюхивался к чему-то, витающему в воздухе.
— Простите за вторжение, — голос спокойный, даже слишком. — Дверь была открыта. Я слышал крики.
И почувствовал. Запах. Тонкий, едва уловимый аромат страха и эйфории, который он научился распознавать за десять лет охоты. А теперь здесь, в этой квартире, он бил в ноздри наотмашь. Тот же самый что и внизу.
— Вы кто? — Олег шагнул вперёд, заслоняя жену.
— Максим. Можно просто Макс. — Парень протянул руку. Олег пожал её машинально и тут же отдёрнул — ладонь была ледяной, неживой. — Я ищу одного человека. Он пропал в этом районе несколько дней назад. Но когда услышал вас… решил зайти.
Он врал. Он искал не человека — он искал следы охотников, но сейчас это было неважно.
— Вы слышали, что мы говорили? — Александра подняла заплаканное лицо.
— Всё. И мне жаль. Правда. — Макс говорил это так, будто действительно чувствовал, но в голосе сквозило что-то странное — отстранённость, будто он видел такое сотни раз. — Ваша дочь сбежала. Хотите знать, почему?
— Почему? — Александра шагнула к нему.
— Потому что вы её задушили. — Он сказал это буднично, без злости. — Заботой, страхом, контролем. Вы сделали из неё птицу в клетке, а потом удивились, что она хочет лететь. Подросткам нужна свобода. Им нужно дышать. А вы отняли у неё воздух.
— Откуда вы… — начал Олег.
— Свой опыт, — перебил Макс. — Я тоже сбегал. Два раза. От тётки, которая пыталась делать из меня беспомощного ребёнка. Ночевал в лесу, жрал что найду, чуть не сдох пару раз. А потом вернулся и сказал ей всё, что думаю. Она поняла. А вы поймёте?
Александра молчала, вцепившись в плечо Олега.
— Если хотите, я найду её, — Макс сказал это не из жалости. Просто он знал, каково это — когда тебя ищут и не могут найти. Тётка искала его две недели, пока он болтался по лесам. А потом перестала. Смирилась что его нет. Исчезновение без вести — это незаживающая рана. Он мог хотя бы дать им знать, что с ней всё будет в порядке. Или не всё, но лучше, чем ничего. — У меня есть время. И навыки.
— Зачем? — выдохнула женщина.
— Затем, что если не я, то ее найдёт кто-то другой. — Он усмехнулся. — А другие бывают разными. Очень разными.
Он уже вышел в коридор, когда Олег спохватился:
— А тот человек, которого вы искали? Вы его нашли?
— Нет, — бросил Макс, не оборачиваясь, и дверь подъезда лязгнула за ним.
Олег застыл. Ему показалось или на миг, когда Макс повернулся, под чёрной тканью пиджака что-то шевельнулось? Какая-то тень, не принадлежащая его телу? Или просто игра света?
— Странный парень, — пробормотал он. — Слишком спокойный для такого дела.
Александра снова подошла к окну. Внизу, под фонарём, она увидела фигуру в чёрном. Макс стоял, глядя вверх, прямо на неё. Он не двигался, просто стоял. Но даже на таком расстоянии было видно, как стёкла его очков странно блеснули — будто на миг за ними вспыхнули два красных уголька. Или это просто отразился фонарь? Секунду, другую — потом он развернулся, надел шлем, сел на мотоцикл и направил его в темноту. Мгновение, и его поглотила ночь.
— Олег, — прошептала она, — у него глаза… они светились…
— Тебе показалось, — ответил он, но голос дрогнул. — Просто показалось.
Они ещё долго стояли у окна, глядя в пустоту, но ночь молчала. Только кошки дрались в кустах, и где-то далеко завыла собака — тоскливо, протяжно, будто чуяла смерть.
Глава 1. Третья ночь
Она назвала себя Кейт. Не Катя, не Катерина — Кейт. Коротко. Резко. Как удар ножом по стеклу. Новая жизнь требовала нового имени. В конце концов, старая Катя умерла там, в душной квартире, под материнской гиперопекой. Та, кто сейчас продиралась сквозь лесную чащу, была Кейт. Или никем.
Первая ночь встретила её сыростью и мраком настолько плотным, что он, казалось, давил на глазные яблоки. Луна то выглядывала из-за туч, то проваливалась обратно, оставляя Кейт в абсолютной, вязкой черноте. Она шла наугад, держась подальше от дорог и жилья. Гитара за спиной больно врезалась в лопатку, лямки рюкзака впивались в плечи, но Кейт упрямо двигалась вперёд. Ей нужно было уйти как можно дальше, пока мать не подняла на уши полицию.
Лес жил своей, враждебной жизнью. Тишина давила на уши, но в этой давящей пустоте уханье совы отдавалось не звуком, а вибрацией где-то в затылке. А из кустов рябины, тяжело и ритмично, на неё смотрели. Кейт не слышала шороха — она чувствовала взгляд, липкий, голодный.
Кейт вздрагивала от каждого шороха, сжимала в кармане ножницы, но останавливаться не собиралась. Она нашла более-менее сухое место под огромной елью, скинула рюкзак и села, прислонившись к шершавому, смолистому стволу. Дрожь пробирала до костей — тонкая ветровка совсем не грела в августовской ночи. Воздух был сырым, пропитанным запахом прелой листвы и гнили.
— Вот так, Кейт, — прошептала она себе, и голос прозвучал чужим, сиплым. — Ты хотела свободы? Получай.
Спать было страшно. В любую минуту могли появиться патрульные, или бродяги, или просто звери. Но организм требовал отдыха, и Кейт провалилась в тревожную полудрёму, где сны мешались с явью: мать кричала, Олег что-то доказывал, а в темноте между деревьев мелькали чьи-то тени — слишком быстрые, чтобы быть людьми, слишком плавные, чтобы быть зверями.
Утро второго дня встретило её ледяной водой из лужи и ломотой во всём теле. Кейт с трудом разлепила глаза — веки опухли, спина затекла, шея онемела. Рядом, на ветке, сидела ворона и смотрела на неё чёрным глазом-бусиной с таким умным и презрительным видом, будто оценивала, сколько в ней мяса.
— Чего уставилась? — прохрипела Кейт, и голос сорвался в кашель. — Людей не видела?
Ворона каркнула — резко, насмешливо — и улетела, оставив после себя лишь мерзкое чувство, будто её оценили и забраковали как слишком тощую добычу.
Кейт достала из рюкзака остатки бутерброда, которые прихватила из дома. Хлеб зачерствел, колбаса покрылась липким налётом, но она сжевала всё, почти не жуя, чувствуя, как желудок судорожно хватает пищу. Еда кончится через пару дней, а дальше придётся добывать самой. Она надеялась, что где-нибудь попадётся деревня, где можно будет купить еды. Деньги у неё были — немного, но на первое время хватит. Наивная.
Она побрела дальше, ориентируясь по солнцу, которое то появлялось, то снова пряталось за тяжёлыми тучами. Лес становился гуще, дичее — настоящая уральская тайга, где пихты и кедры обступают со всех стеной, а под ногами хлюпают мхи и трещат курумники. Тропинки исчезли, пришлось продираться сквозь кусты, оставляя на колючках клочья одежды и кожи. Царапины саднили, но она не обращала внимания. К вечеру второго дня она вышла к ручью, напилась и решила заночевать здесь. Развела крошечный костерок — спички не подвели — и сидела, глядя на огонь, пока тьма не сгустилась окончательно. Глаза резало от недосыпа, но спать в одиночку в этой глуши было невыносимо страшно.
Вторая ночь прошла спокойнее. Костёр отпугивал зверей, а может ей просто повезло. Кейт спала урывками, просыпаясь от каждого хруста ветки, но всё же отдохнула.
Утром третьего дня, набрав воды, она двинулась дальше. Лес не кончался. Он тянулся бесконечной, однообразной стеной. Ориентиры потерялись, компас, который она стащила из дома, не работал — стрелка бешено крутилась, словно сойдя с ума. Телефон давно сел. Кейт поняла, что заблудилась окончательно. Но паники не было — только глухая, злая решимость. Если она сдохнет здесь, то хотя бы на свободе, а не в клетке.
На исходе третьего дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в кроваво-рыжий цвет, Кейт вышла к ручью, сбегавшему с каменистого хребта. Она зачерпнула ладонями ледяную воду, плеснула в лицо, прогоняя усталость и липкий, не отпускающий страх. Замерла на коленях, глядя, как вода стекает по пальцам. В этом было что-то почти религиозное. Очищение. Начало.
Она выглядела как бродяга, как дикий зверёныш. Лицо осунулось, на скулах проступила резкость, которой раньше не было. Длинные тёмные волосы, хоть и собранные в хвост, торчали в разные стороны, и в них застряли сухие иголки и мелкий сор. Футболка превратилась в лохмотья, джинсы разодрались на коленях, из дыры виднелась глубокая, уже начавшая гноиться ссадина. Но в серых глаза, хоть и запавших, горел какой-то внутренний огонь — бешеный, отчаянный. Она чувствовала себя живой впервые за много лет. Или чувствовала, что умирает. Грань стиралась.
Чужое дыхание за спиной она почувствовала за секунду до того, как тяжёлая рука грубо легла на плечо.
Кейт рванула в сторону с диким, нечеловеческим визгом, но нога соскользнула с мокрого камня, и она рухнула в ручей. Ледяная вода сомкнулась над головой с гидравлическим грохотом, вышибая воздух из лёгких. Она вынырнула, кашляя, задыхаясь, матерясь сквозь зубы так, как не материлась никогда в жизни, и услышала смех.
Низкий, гортанный смех, в котором не было и капли веселья — только мрачная насмешка.
Высокий парень в чёрном джинсовом костюме стоял на берегу, прислонившись к сосне, и смотрел на неё. Солнцезащитные очки блестели в лучах заходящего солнца, отражая багровое небо, и казались двумя окнами в пустоту. Он даже не протянул руки, чтобы помочь. Просто стоял и смотрел, как она, мокрая и трясущаяся, выползает на берег.
— Жива, беглянка? — спросил он. В голосе — ленивая, тягучая насмешка, но за ней чувствовалось что-то ещё. Хищное изучение. Холодная оценка. Как у мясника, выбирающего кусок на рынке.
— Пошёл ты на хрен! — выдохнула Кейт, выплёвывая воду и грязь. Тело трясло от холода крупной дрожью, зубы стучали так, что, казалось, сейчас раскрошатся. Но она встала, вцепившись в прибрежный камень, не сводя с него взгляда.
— Ты кто такой?
— Макс. — Он не снял очки, только чуть наклонил голову, разглядывая её, как диковинную зверушку. — А ты Кейт. Я искал тебя.
— С чего бы это? — она пыталась унять дрожь в голосе, но получалось плохо.
— С того, что твои родители попросили. Ну, мать. Она рыдала, когда поняла, что ты ушла. В голос рыдала. — Он говорил об этом так, будто описывал погоду. — Сказала, что ты пропадёшь. А еще меня манил запах. Запах сбежавшего подростка для меня как сигнальная ракета. Ты здесь уже три дня. Трудно было не заметить.
Кейт усмехнулась. Горько, зло.
— И что? Пришёл вернуть меня домой, как потерявшегося котёнка? Дрессированная ищейка на службе у родителей?
— Нет, — Макс отлепился от дерева и бесшумно, словно тень, шагнул ближе. Кейт показалось, что он не идёт, а плывёт над землёй. — Я пришёл сказать, что если ты останешься здесь, то сдохнешь. Не от голода и не от холода. От того, что идёт за тобой. А оно уже подобралось к тебе. Ты же чувствуешь его? Чуешь запах?
Кейт принюхалась. Сквозь запах мокрой земли и хвои пробивался тот самый сладковато-гнилостный душок, который она почувствовала днём. Теперь он был сильнее, навязчивее.
— Что это? — спросила она, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Твари. Ловцы. Чуют сбежавших подростков за версту. А ты тут трое суток одна трёшься. Вся пропахла страхом и свободой. Для них это как запах свежей крови для акулы.
Кейт сглотнула. Комок в горле не проходил.
— Ты врёшь.
— Ага, — он хмыкнул и достал из-за пояса нож. Обычный с виду, но лезвие, блеснувшее в луче заката, было странного, мутно-серебристого отлива. — Я затем и припёрся в такую даль, чтобы потрепаться с малолетней дурой. И волосы у тебя... — Он кивнул на её мокрую, спутанную гриву, из которой торчали иголки и листья. — В них вся лесная нечисть уже гнёзда вьёт. Давай помогу, а то патлы эти тебя выдадут быстрее, чем твой страх.
Она не поняла, что именно он имел в виду, но позволила ему подойти. Не потому что доверяла — выбора не было. Если он хотел её убить, то уже сделал бы это. Макс встал у неё за спиной. Она чувствовала исходящий от него холод, странный, неживой. Он собрал её волосы в хвост ледяными пальцами и одним движением, даже не дав ей опомниться, полоснул ножом у самого затылка. Кейт услышала противный хруст перерезаемых прядей. Тёмные волосы упали на землю, смешались с иголками и грязью.
Она провела рукой по голове — коротко, колюче, чужеродно. Шея сразу замёрзла. И вдруг её прорвало. Она рассмеялась. Громко, истерично, заходясь в кашле. Впервые за три дня.
— С ума сошла? — спросил Макс, убирая нож. В его голосе послышалось что-то похожее на любопытство.
— Наверное, — она вытерла слёзы, выступившие от смеха, грязной ладонью и посмотрела на него. В её глазах блеснуло что-то бешеное, отчаянное. — Спасибо.
— За что? За то, что обкорнал тебя, как паршивую овцу?
— За то, что не врёшь, что всё будет хорошо.
Он усмехнулся. В этот раз усмешка вышла другой — не хищной, а какой-то усталой.
— Не будет. Но будет интересно. Хочешь жить интересно?
— Я хочу жить вообще. — Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, и зубы снова застучали.
— Тогда слушай сюда. — Макс сел на корточки, ловко, не глядя, собрал кучу сухих веток, зажёг спичку. Пламя лизнуло кору и вспыхнуло. Он достал из кармана пучок сухой травы, бросил в огонь. Пламя окрасилось в зловещий, синий цвет, и по поляне поплыл пряный, дурманящий запах. — Есть мир, который вы, люди, не видите. Он рядом, в паре миллиметров от вашего. И он кишит тварями, для которых человек — это просто кусок мяса с душой.
— Подожди, — перебила Кейт, и голос её прозвучал неожиданно резко. — Ты сейчас хочешь начать рассказывать мне страшилку о монстрах, когда я стою перед тобой мокрая, голодная и зуб на зуб не попадаю? Меня сейчас конкретно колотит, и, кажется, у меня начинается лихорадка от этой царапины. Так что либо ты помогаешь по-человечески, либо катись к чёрту со своими историями.
Макс замер. Он медленно поднял на неё взгляд, и даже сквозь тёмные стёкла очков Кейт почувствовала его удивление. Он смотрел на неё долго, изучающе, будто видел впервые. Потом вдруг улыбнулся — не хищно, не насмешливо, а как-то по-другому. Криво, но почти тепло.
— А ты наглая. Я люблю наглых. — Он поднялся, отряхнул джинсы. — Ладно. Жди здесь. Я скоро. И сиди у костра, близко к огню. Если услышишь что-то странное — пение, плач, зов матери — заткни уши и смотри на пламя. Поняла?
— Ты меня бросаешь?
— Спасаю. — Он уже сделал шаг в темноту. — Разница есть.
И он исчез. Просто растворился между деревьев, без единого звука, без хруста ветки. Словно его и не было.
Кейт осталась одна. Дрожа всем телом, она кое-как стянула с себя мокрые лохмотья и переоделась в сухое из рюкзака: запасную футболку и спортивные штаны. Мокрую одежду повесила на палки, воткнутые у костра. Сидела, глядя на синее, неестественное пламя, на странные тени, что плясали вокруг, и впервые за три дня ей стало по-настоящему жутко. Не за свою жизнь — за то, что этот странный парень может оказаться прав. Что мир гораздо сложнее и страшнее, чем она думала. Где-то в темноте, за кругом света, послышался звук. Похожий на всхлип. Кейт зажала уши руками и уставилась в огонь, как он велел.
Макс вернулся через час. В руках он держал какой-то свёрток и небольшой рюкзак, которого раньше не было. Молча положил всё на камень рядом с ней.
— Ешь, — бросил он, усаживаясь напротив. — Тут недалеко мой схрон был. Давно не заходил, но запасы ещё целы.
Кейт развернула свёрток: банка тушёнки, краюха чёрного хлеба, пара крупных яблок, фляга с водой. И фляжка с чем-то, отдававшим спиртом. Она набросилась на еду, давясь и обжигаясь. Тушёнка оказалась тёплой и невероятно, фантастически вкусной. Слёзы снова потекли по щекам, но она их не замечала.
Макс сидел на камне, скрестив руки на груди, и наблюдал за ней. Потом кивнул на гитару в чехле, валяющуюся рядом.
— Играешь?
— С детства, — Кейт прожевала хлеб. — Мать говорила, что это бесполезное занятие. Что надо на юриста учиться.
— А ты?
— А я хотела в музыкальное училище. Но кто ж меня спрашивал.
Макс молчал. Потом вдруг сказал:
— Сыграй что-нибудь.
Кейт доела, вытерла рот рукой, отпила из фляжки — обжигающая жидкость обожгла горло, но по телу разлилось тепло. Потом достала гитару. Пальцы сами легли на струны, и полилась мелодия. Грустная, злая, рваная — та, что она сочинила в день, когда мать нашла и сожгла её тетрадь со стихами. Звуки разносились над поляной, и казалось, тьма вокруг внимает им.
Макс слушал, не перебивая. Сидел неподвижно, как каменное изваяние. Когда она закончила, он хмыкнул.
— Злости много. Это хорошо. Злость перебивает запах страха. Твари не любят злых, от них несёт горечью. И это поможет тебе выжить.
— А что помогает тебе?
Он не ответил. Только посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом резко поднялся.
— Вечером узнаешь. А сейчас собирайся. Мы уходим отсюда.
— Куда? — спросила Кейт.
— На ночёвку. Здесь оставаться нельзя — слишком открытое место. Найдём поляну поглубже, разведём костёр. Там и поговорим.
— А твоё убежище? — Кейт вспомнила, что он упоминал какие-то схроны. — Мы не можем пойти туда?
Макс покачал головой:
— Далеко. Часа четыре ходу, не меньше. До темноты не успеем, а тащиться по ночному лесу без защиты — верная смерть. Да и… — Он покосился на неё с лёгкой усмешкой. — Туда я просто так никого не вожу. Надо сперва понять, не сдашь ли ты меня первым же встречным охотникам.
— Я не сдам, — огрызнулась Кейт.
— Посмотрим. — Он развернулся и пошёл в лес. — Идём, пока солнце совсем не село.
Кейт, чертыхнувшись, быстро запихнула гитару в чехол, закинула рюкзак и бросилась за ним.
Они шли около часа. Макс вёл уверенно, почти на ощупь, останавливаясь и прислушиваясь. Кейт старалась не отставать, хотя ноги гудели, а царапина на колене горела огнём. Лес становился всё гуще, ветви переплетались над головой, почти не пропуская свет звёзд. Воздух был спёртым, тяжёлым.
Наконец они вышли на небольшую поляну, окружённую вековыми кедрами и замшелыми скальными останцами, похожими на застывших идолов. В центре чернел старый, сложенный из камней очаг. Макс жестом приказал ей сесть, быстро собрал сухие ветки и разжёг костёр. Снова бросил в огонь траву — пламя взметнулось высоко, отбрасывая пляшущие тени, которые, казалось, жили своей жизнью.