Академия живых картин

В книге встречаются сцены курения. Курение вредит вашему здоровью.

© Вера Фролова, текст, 2026

© Naoki dead (Алеся Серикова), иллюстрация на обложку, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Из дома

В коридоре было темно и тесно. Катя старалась побыстрее обуться и выскочить за дверь, но задержалась, завязывая шнурки.

– Зонт возьми! – прокричала мать из кухни.

– Хлеба купи, – подключилась к утреннему хору старшая сестра.

– Не задерживайся из гимназии, мне понадобится твоя помощь, – пропела с настойчивостью бензопилы бабушка Лиза, выплывая в коридор.

Катя застонала. Разумеется, совершенно беззвучно, чтобы не спровоцировать новую волну внимания к собственной персоне. Наконец ей удалось справиться с последним узлом на кроссовках. Поцеловав бабулю, Катя схватила рюкзак и выскочила за дверь.

Лифт ждать она не собиралась, потому что сестра могла пойти следом и нагрузить ещё каким-нибудь заданием. И так каждое утро. Чтобы поменьше общаться с домашними, Катя старалась просыпаться как можно позже, быстро закрывалась сначала в туалете, потом в ванной, а после стремительно неслась прочь из квартиры – только бы поменьше выслушивать утренние наставления.

Родственницы, хотя и были как на подбор исключительно благородных профессий: художниками, искусствоведами и музыкантами, дома превращались в охотниц. Словно перепуганный заяц, Катя металась между ними, а вслед ей неслись приказы, похожие на ружейную дробь: «Надень платье хоть в последний учебный день!», «Не сутулься», «Съешь бутерброд, а то стала похожа на скелет», «Мусор захвати»…

Да сколько можно!

Как же они ей надоели, просто сил никаких нет! Неужели нельзя было помолчать, пока Катя не уедет в гимназию? Хоть одно утро? Ну ничего, сегодня ей предстояло выстоять заключительную линейку и вырваться на последние школьные каникулы. А на них у Кати была куча приятных планов: съездить на загородный пленэр, потом – в творческий кемпинг и после этого махнуть к бабушке Строковой. Она была не такой образованной, как мамина родня, но любила Катю молча. А по нынешним временам это казалось настоящей роскошью.

На улице Катя замедлила шаг. Поправила худи, пересобрала в высокий хвост растрепавшиеся светлые волосы, перекинула через левое плечо рюкзачок и пошла к метро. Медленно. Теперь можно не опасаться нескончаемых поручений, просто смотреть по сторонам и восхищаться питерскими пейзажами.

А тут всегда было на что посмотреть. Почти у самого метро, прямо посреди дороги, разложили лотки продавцы рыбы. Зря, конечно. Встань они немного сбоку, запах тухлятины не бил бы в нос так сильно. Может, и покупателей у них было бы больше.

Как художник, Катя всё замечала. И мокрые перекошенные ящики, и яркую помаду продавщицы, и тусклые глаза рыбы далеко не первой и даже не десятой свежести. Свет падал удачно, и ей хотелось сделать набросок прямо сейчас, чтобы запечатлеть тёмное небо, усыпанные листьями ветви деревьев, аляповатые вывески над входами в магазины, которые, словно норы, источили первый этаж соседнего многоквартирного дома.

И странную парочку на газоне возле входа в метро тоже было бы неплохо нарисовать. Оба с собаками, но такие разные! Только в Питере можно встретить такой дуэт: один – в тёплой куртке и высоких ботинках, а второй – в шортах и футболке с эмблемой знаменитого марафона. И у каждого во взгляде читалась полная неудовлетворённость видом соседа. Совершенно безмолвная. Но Кате нравилось!

Спускаясь в метро, а после трясясь в вагоне, за окнами которого ветер выл, как собака Баскервилей, она ловила и складывала в копилочку образы, тени и картинки. Влюблённые взгляды, потёртости на сумке, сочетание длинного платья с восточным узором и видавшей виды соломенной шляпы. Странные, торчащие из причёски во все стороны ленты и блестящие серьги в форме черепов.

На улице тоже было живописно. Кате всё хотелось запомнить и запечатлеть. Она сбавила шаг, перейдя Невский. Времени было предостаточно, можно не спешить. Да и травмированная нога даже после минимальной нагрузки начала ныть от ступни до самого колена. Вот же дрянь! Уже больше года прошло после операции, а улучшения всё нет. Болит, как у старухи, на погоду и после быстрой ходьбы.

Но с проблемами в ноге можно было смириться. В конце концов работать творчески можно и сидя. А вот вчерашнее обследование руки было критичным. Это воспоминание больно резануло Катю по сердцу, когда она подошла к Банковскому мосту. Прямо на набережной канала Грибоедова со стороны университета сидели студенты Академии Штиглица, чаще называемой Мухой. По одному или парами, они склонились над мольбертами и кто увлечённо, а кто ещё не вполне проснувшись писали крылатых львов цепного моста. Счастливчики!

Кате хотелось сесть рядом и начать работать. Ухватить общее впечатление, а потом заполнить его тонкостями. Она любила писать именно так. И у неё прекрасно получалось! От грамот и дипломов художественных конкурсов дома ломились шкафы. Но всё это за старые работы. То, что она написала в художественной школе за год после травмы, никуда посылать не стоило.

Была надежда, что реабилитация, массаж и физиотерапия сделают своё дело. Но она не оправдалась. Сначала восстановление руки продвигалось успешно, а потом встало, хоть плачь! За последний месяц разрабатывания сустава и непрерывной физиотерапии подвижность увеличилась всего лишь на два процента. Два! Да и то, судя по глазам травматолога Лидии Викторовны, та «приписала» их Кате, просто чтобы приободрить. Только вот что ей эти два процента дадут? Ровным счётом ничего! Твёрдости ведущей руке точно не прибавят, профессию не обеспечат.

Ещё вчера Катя в слезах рассказывала про результат обследования, когда звонила подружке Даше из художественной школы. Та, конечно, успокаивала. И Катя постаралась успокоиться – то есть перестала плакать. Но, если честно, только вчера она по-настоящему поняла, что художником ей не быть никогда. Ни через месяц, ни через годы обучения в Мухе, ни через десятилетия. Потому что кто ж её возьмёт в художественно-промышленную академию с нерабочей рукой? Никто.

Примерно с такими мыслями Катя и вошла в здание гимназии. Приложила карточку на входе и тут же попалась на глаза великой и ужасной. Правда, более ужасной, чем великой, но тем не менее действующей классной руководительнице Ариадне Людвиговне.

Женщина-дракон встрепенулась, завидев лёгкую добычу.

– Строкова! Ну что такое? Ты опять без формы? Мы же договаривались: юбка в складку, рубашка и жилет. А ты снова в худи и брюках. Хорошо хоть не в джинсах на линейку пришла.

– Поддерживаю вас, Ариадна Людвиговна. Хорошо, что не в джинсах.

– Дерзишь, Строкова?

– Что вы, Ариадна Людвиговна, пытаюсь фокусироваться на минимальных положительных изменениях в моей жизни. Всецело к вам прислушиваюсь. На линейке буду стоять во втором ряду. Если хотите, даже за Вернигоренко встану. За ним меня не будет видно даже с квадрокоптера.

Женщина-дракон моргнула, потом ещё раз и решила благосклонно воспользоваться идеей.

– Вот так и поступим. Становись за Олегом. Только не в первой паре, а в третьей. Так тебя и спереди, и сзади видно не будет. – Классная спохватилась. – Я бы, разумеется, хотела, чтобы ты украшала собой первую линию. Но в этом виде…

Она смерила Катю многозначительным взглядом. Та склонила голову, из последних сил стараясь не расхохотаться и не ответить что-то вроде: «Я со своим фасадом ваш фронтон не украшу». Но Ариадну окликнули, и женщина-дракон умчалась, стуча туфлями.

А Катя пошла уговаривать Вернигоренко встать в первую линию. Готовилась к длительной осаде, но Олег неожиданно согласился. Даже принял предложение как должное:

– Наконец-то ты перестала лезть вперёд, Строкова.

– Я и не лезла никогда.

– Коне-е-ечно! Строкова то, Строкова сё. Здесь наша Катерина пе-е-ервая, и там тоже. Может, теперь и нормальным людям достанется немного заслуженного внимания?

– Ты серьёзно?

– А чё нет?

Вернигоренко колыхнулся всей громадой своего рыхлого тела. Это особенно нелепо смотрелось в школьной форме. Брюки были ещё ничего, а вот безрукавка… Кате иногда казалось, что у его матери не было не только зрения, но и слуха. Потому что не видеть, как одет ребёнок, ещё можно было. Но вот не слышать, как вслед ему смеются соседи, – нет.

Кате хотелось высказать всё, что она думала о Вернигоренко, но годы, проведённые в обществе бабушки Лизы, помогли вовремя захлопнуть рот. Ответить она собиралась то, что мог понять только умный. Олег к этой категории явно не относился.

– Я уверена, что тебя теперь все смогут оценить по заслугам.

– Ты серьёзно? – Вернигоренко явно не ожидал её капитуляции.

– Серьёзно, Олеж. Линейка, классный час – и до сентября. А потом тебе непременно воздастся. Пойдём уже. Не сосуль над головой. А то я уже шею свернула.

– Ну окей, Строкова. Сегодня не твой день. Стой сзади, не вылезай вперёд.

Катя и не собиралась становиться в первую линию. А вот закатить глаза очень хотела, но вовремя сдержалась. Спорить с Вернигоренко сейчас она не планировала.

Десятиклассники вышли на линейку. Олег не подвёл. Прикрыл Катю от вездесущих фотографов и завуча Елены Алексеевны. Последний звонок прозвенел для выпускников, первоклашки что-то пели, средняя школа исполняла танцы. Так и промелькнуло торжество.

Катя и глазом не успела моргнуть, как снова оказалась в родном кабинете. Надо потерпеть один урок – и всё! Она уже достала телефон, чтобы проверить, есть ли какие-то сообщения от ребят из художки. Пока Ариадна Людвиговна выводила своим неприятным меццо-сопрано вечную песню о «последнем рывке» и об «ответственности перед будущим», произошло ужасное.

На телефон пришло сообщение от отца: «Я приехал. Остановлюсь в “Астории”. Когда увидимся?» От неожиданности Катя чуть не выронила телефон. Подхватила непослушной правой рукой, но не удержала. Он соскользнул дальше и чуть не ударился о парту, но каким-то чудом левой рукой его всё же удалось поймать.

От облегчения Катя засмеялась не как обычно, про себя, а в полный голос. Ариадна Людвиговна выпрямилась за своим столом, похожим на гнездо хищной птицы из-за сваленных на нём вещей. Классная дама смерила Катю плотоядным взглядом и вцепилась в неё намертво.

– Не смешно, Строкова. В твоём случае особенно не смешно должно быть. Тебе бы тоже поднапрячься и исправить четвёрки по химии и физике. Знаешь ли, в нынешней ситуации дополнительные баллы при поступлении будут не лишними. Ты больше не небожительница, и тебе не улыбается теперь попасть с художественного конкурса в Академию Штиглица! Как простые смертные, будешь поступать на общих основаниях! Что характерно, на вполне приземлённые, можно сказать, рабочие специальности. Будешь теперь искусствоведом или даже, страшно сказать, учителем рисования. Станешь вдалбливать в пустые головы разумное, доброе, вечное! – Ариадна Людвиговна глубоко вздохнула. – Так что настоятельно рекомендую тебе взяться за ум: вернуться в сентябре с чётким пониманием, чего ты хочешь, и горячим желанием претендовать на медаль. А то период реабилитации может плавно перетечь в интеллигентскую хандру, а там и жизнь под откос полетит с большой скоростью. И это я тебе от большой любви говорю, Строкова. – Классная дама переключила внимание на остальных учеников. – Всем желаю хорошо отдохнуть на каникулах и до встречи первого сентября!

Одноклассники ещё не успели подняться из-за парт, а Катя уже выскочила из кабинета. Она никогда в жизни не бегала так быстро – ни до злополучного падения с электросамоката, ни, разумеется, после. Единственным желанием было умчаться подальше от «доброжелателей». Пусть лучше ничего не желают, чем несут такое убийственное, разрушительное добро.

Ссора вместо любви

Бежала Катя не разбирая дороги. Петляла, словно заяц, спасающийся от пикирующего орла. Пронеслась мимо облупившихся фасадов Апрашки[1], а потом, никуда не сворачивая, долетела до Невского. И только там вытерла слёзы и перевела дух. Сердце сначала колотилось где-то в горле, но постепенно заняло своё привычное место. Через какое-то время даже перестало пытаться проломить грудину и выскочить наружу.

Проходя мимо кафе, Катя увидела в зеркальном окне понурую фигуру с растрёпанными волосами. Сначала она даже не узнала себя в отражении – настолько была взъерошенной и непохожей на обычную Катю. Она остановилась и улыбнулась своему отражению. В голове всплыла любимая фраза бабушки Лизы: «Выпрямись, остальное тоже выпрямится». Тем более что сейчас она собиралась встретиться с Тимофеем из художественной школы.

Его постоянное внимание Кате льстило. Их вечная игра, когда при встрече Тима протягивал в её сторону руку. Потом призывно улыбался, безмолвно приглашая подойти ближе и почувствовать тяжесть его руки на своих плечах. До сегодняшнего дня Катя всегда поднимала бровь и проходила мимо. А Тима, словно мушкетёр, расшаркивался и мёл воображаемой шляпой пол. Кате он нравился. Высокий, с буйной непослушной шевелюрой и тёплым взглядом. Но не обниматься же в школе, хоть и художественной. У всех на виду.

В груди потеплело. Катя расчесала волосы и снова собрала в высокий, но теперь уже аккуратный конский хвост. Она подумала, что у них с Тимой было много общего. Похожие шутки и интересы. Им нравились одни и те же выставки, художники, конфеты. Их Тима оставлял на Катином мольберте, не обращая внимания на причитания педагогов. Иногда он провожал Катю до метро. Изредка присылал смешные картинки в мессенджерах. И всегда встречал у выхода на лестницу, чтобы протянуть руку и войти в аудиторию следом за ней.

Сегодня всё будет иначе. Школа закончилась, начались последние каникулы, и Катя поняла – пришло её время. Время, когда можно всё. И она решила, что сегодня ответит на ухаживания Тимы. Позволит приобнять себя за плечи. А на выездной пленэр сядет в автобусе рядом с ним. Будет гулять за ручку по лесу и сидеть у костра.

У неё как раз появилась симпатичная летняя кофточка с длинным рукавом, которая оттеняла Катины глаза. В ней талия казалась ещё тоньше, а ещё она скрывала ужасный шрам от операции на руке. Даже если Тиме вздумается поцеловать запястье… У Кати даже щёки вспыхнули от этой мысли, и фантазия разыгралась.

Теперь выездной пленэр представлялся настоящим путешествием. Там можно отдохнуть от домашних. И Даше помочь с подбором красок. Она вчера просила подсказать с колористикой и композицией на новую конкурсную работу. А теперь ещё и романтика замаячила на горизонте. Ехать и без того хотелось, а сегодня это желание многократно усилилось.

По пути в художественную школу Катя зашла в кофейню. От предчувствия развития отношений с Тимой есть совершенно не хотелось. Но смытую слезами тушь надо бы снова вернуть на ресницы, а пользоваться уборной бесплатно девушка категорически не хотела. Поэтому заказала капучино, где было больше молока, чем кофе. И долго приводила себя в порядок. Питерская бледность шла её лицу, придавала утончённости благородному профилю. Кобальтовое худи делало глаза ярче.

Добавив крохотные стрелки и удлинив ресницы, Катя внимательно себя осмотрела. То, что она увидела в отражении, вполне ей понравилось. А когда кофе был допит, к образу добавился милый блеск для губ. Ничего вызывающего, но очень приятно.

С намёком на улыбку Катя прошла вдоль набережной Фонтанки, обогнула строгий фасад трёхэтажного особняка, украшенного коринфским ордером с четырьмя колоннами, и юркнула на металлическое крылечко с небольшим козырьком над входом. По лестнице она поднималась в приподнятом настроении, предвкушая радостные события в жизни, с нетерпением ожидая начала чего-то хорошего и светлого.

Но небо быстро заволокло тучами, и на лестнице стало темно. А потом на площадке третьего этажа она не увидела Тиму. Опоздал? Обычно он приходил гораздо раньше начала занятия.

Не было его ни перед входом в учебную аудиторию, ни за мольбертом справа от Катиного обычного места. Может быть, задерживается? Поискала глазами Дашу, но и её нигде не было. А потом пришла ответственная за выездной пленэр и начала рассказывать подробности.

Через десять минут после начала занятия в класс, извинившись, просочились Даша с Тимой. Оба запыхавшиеся и взъерошенные. Но и тогда в Катиной голове не звякнул предупреждающий колокольчик, не шевельнулось предчувствие неприятностей. Она кивнула ребятам, и те ответили тем же. Просто задержались в пробке или на учёбе. Всякое бывает.

– Обратите, пожалуйста, внимание, что выезд перенесён на четвёртое июня. Время отъезда остаётся прежним.

– Как на четвёртое? – Катя оторвалась от блокнота. – Мы же планировали выезжать шестого июня.

– А какая разница? У вас же нет экзаменов, и уже начались каникулы. Это у нас график весь переделали, чтобы вас вывезти на пейзажи. – Елена Игоревна посмотрела поверх своих массивных очков. – Зачем вам нужны эти два дня в городе, Строкова?

– У бабушки день рождения пятого июня. На четвёртое она планировала подготовку к празднику. Просила меня помочь. Да и сам юбилей невозможно пропустить! Она дико расстроится. Это просто катастрофа!

Катя никак не могла найти выхода из ситуации. Баба Лиза, разумеется, ничего не скажет. Но навсегда запомнит такое пренебрежение. Просто невозможно проигнорировать её торжество!

– Ну, может быть, что-то можно сделать? Перенести праздник, например? – Елена Игоревна нахмурилась, сняла очки и прикусила одну из дужек.

– Нет, это невозможно. Совершенно невозможно! К бабушке приедут сёстры. Они уже купили билеты, заказали гостиницы.

Душу разрывало на куски от желания высказать весь свой гнев тому, кто придумал гениально перенести выезд на пленэр. Да чего миндальничать? Хотелось стукнуть этого человека по пустой голове и вернуть прежние даты в расписание. Любой ценой!

– Кать, не переживай ты так. Всякое бывает. Вдруг ещё что-то изменится, – попробовал успокоить её Тима.

– Да, Кать. Может, это и к лучшему? Зачем тебе этот выезд с больной рукой? Останься дома, побереги себя, – подключилась Даша.

– Да, всё-таки улучшение подвижности на два процента – это маловато, и каких-то значительных результатов тебе не стоит ожидать в художественном творчестве, так какой смысл ехать? – сказал Тима – и осёкся, похоже, догадавшись, что сейчас произошло нечто страшное. Что-то, что изменить теперь никакими другими словами не получится. Даже самыми проникновенными.

В этот момент Кате показалось, что небеса разверзлись и грянул гром. А молния прошила её насквозь. Она повернула голову к теперь уже бывшим другу и подруге. Но смотрела только в глаза Тимы, который и руку от Даши отдёрнул как от огня.

– А… Простите, Тимофей, не знаю вашего отчества, вы откуда получили столь точную информацию? – Сердце Кати заколотилось в ритме бешено галопирующей лошади. Но как бы ни было обидно, девушка решила, что не покажет свою слабость ни за что на свете. Только не перед этими людьми. Не перед теми, кто смог вот так поступить с ней. Обсуждать за спиной.

Она выпрямилась и смотрела на сидящую рядом опоздавшую парочку не отрываясь. Словно разглядывала насекомых под увеличительной линзой микроскопа.

– Кать, ты чего? Прости, если обидел, я не хотел! – Тима казался потрясённым не столько тем, что выболтал чужую тайну. Глядя в Катины глаза, он наверняка осознавал, что это конец. И она это прекрасно понимала. Потому что можно простить симпатию к другому человеку, несбывшиеся надежды, а вот предательство – нельзя.

– Да нет, Тимофей, я должна быть благодарна вам с Дарьей. – Голос Кати зазвенел как струна. В горле пересохло, как на физкультуре после кросса. – Спасибо, что верно оценили мои перспективы. Я считаю невозможным ехать с вами на пленэр. Елена Игоревна, – голос Кати задрожал, – вычеркните, пожалуйста, меня из списка. Пусть моё место займут более достойные. Им надо по композиции позаниматься, цвета наконец-то научиться смешивать на выпускном курсе. А мне это теперь не пригодится. Спасибо большое. Всего хорошего.

Словно в тумане Катя поднялась на ноги, положила блокнот в рюкзак и вышла из аудитории. За спиной слышалась какая-то возня, и Елена Игоревна крикнула: «Сядьте сейчас же!» Но Катю это не остановило. Она даже не стала выяснять, к кому именно обращалась преподавательница. Теперь ей это было совершенно безразлично. Ни в этом кабинете, ни в художественной школе она оставаться больше не собиралась.

Катя покидала вдруг ставший чужим художественный центр, словно рвала связь с родным домом. Это было ужасно! Она едва переставляла ноги, как механическая кукла. Из последних сил шла с высоко поднятой головой. Держалась гордо и независимо. У неё даже почти получалось выглядеть уверенно. Только вот падавший из окна свет, который всего несколько минут назад казался тусклым, теперь слепил и заставлял глаза слезиться.

Рефлекторно отвернувшись от давно не мытых стёкол, Катя зацепилась взглядом за портрет молодого юноши в берете с плюмажем. Он был очень хорошо выполнен. Смотрел как живой на серый коридор и проходящую по нему ученицу. Девушка залюбовалась естественным цветом его лица и родинкой на щеке.

Но не успела она пройти мимо портрета, как изображение на нём ожило. Юноша задышал – и это не было фигурой речи. Катя в буквальном смысле увидела, как поднялась и опала его грудь. А потом он ей подмигнул!

Голова резко закружилась. Катя ойкнула, крутанулась на левой ноге и едва не упала на пол. Хорошо, что в тот момент в коридор вышел заместитель директора художественной школы. Кирилл Сергеевич, которого все звали КС, намертво вцепился в Катины плечи и потащил в свой кабинет.

– Что случилось? Вас что-то испугало? Водички? Может быть, влажную салфетку?

Всё это он моментально вложил ей в руки. Даже поднёс к губам стакан. Но это не помогало! Катя дрожала так, что, несколько раз стукнув стаканом о зубы, поставила его обратно на стол.

Однако КС не отставал. Он снова поднёс воду к её губам и дал напиться. А когда Катя разрыдалась, сдержано и с сочувствием успокаивал. Ничего не выспрашивал, ни в чём не обвинял. Просто подавал воду, салфетки, снова воду – и так по кругу. А потом задал вопрос, от которого у Кати пропал дар речи:

– И что на этот раз учудил парень на портрете?

Разговор с КС

Если бы вопрос про юношу с портрета задала Иветта Николаевна, Катина соседка и по совместительству местная городская сумасшедшая, девушка даже бровью не повела бы. Ну чудилось женщине разное, так на то она и полоумная. С голубями разговаривала, на верёвочке выводила гулять кусочек кроличьего меха. По весне выкладывала на лавочке панамки в ряд, говорила, что к ней приехали подруги с юга.

Если бы спросила Елена Игоревна, Катя поняла бы, что речь идёт о характере персонажа на портрете. Преподавательница всё время вдохновляла их историями про персонажей. Однажды они анализировали портрет молодой женщины. Кто-то увидел на полотне счастливую девушку, которая от избытка счастья решила погладить уличных кошек. А Ульяна рассказала трагическую историю про сиротку: молодую женщину, которая вынуждена жить со сварливой бабкой, ухаживать за её котами и ждать, пока та умрёт и оставит наследнице накопленные капиталы.

Чтобы помочь ученикам лучше прочувствовать образы героев, Елена Игоревна и сама выдумывала истории про них и окружающую обстановку. Она легко могла спросить, куда пошла после позирования женщина с чёрной сумочкой, откуда вернулась дама в тёплой одежде или от кого цветы на столе перед делающими уроки детьми. Елена Игоревна однажды даже спела им народную песню на занятии по национальному костюму. Так что и тут Катя бы не удивилась.

Даже бабушка Лиза могла спросить такое. В детстве Катя разбила чашку и свалила вину на куклу. Ох и досталось ей тогда! Больше, разумеется, не из-за чашки, хотя бабушка её обожала. Ругали в основном за враньё. И ещё долго, когда Катя в чём-то была виновата, у неё спрашивали сначала, не кукла ли это сделала? Не надо ли её наказать? С тех пор Катя взяла за правило признаваться во всём сразу.

Но вопрос задал Кирилл Сергеевич. Самый разумный человек из всех. И речь шла не только о художественной школе. КС был очень прагматичным и обеспеченным. Он не витал в облаках, а зарабатывал деньги. Где и как – Катя не знала. Но то, что свой костюм КС приобрёл не на Апрашке, а непосредственно в итальянском магазине, могла утверждать с уверенностью. Ткань, крой и пуговицы – придраться попросту было не к чему. Местные производители хоть на чём-то, но сэкономили бы.