- -
- 100%
- +
Пролог
Мы сидели на поваленных стволах, ели жареные сосиски и пили лимонад — но так думали только взрослые, которые устроились недалеко от нас в палатках, тем самым создавая видимость нашей свободы. Нам по 12—14 лет — какой здравомыслящий родитель оставит детей в горах одних?
— Бабка та померла вскоре, а в дом въехала молодая пара…
Илья рассказывал страшную историю, прочтённую накануне в интернете. На наших лицах танцевали тени пламени от костра, который время от времени свистел и потрескивал; из сердцевины очага взметались горящие искры и почти сразу догорали в воздухе.
— Какая банальщина! — поморщился Влад. — Я знаю историю о девочке, которую заживо похоронили собственные родители. Хотите послушать?
Илья поник, когда Влад моментально завладел вниманием остальных. Я повернула голову к Але, моей лучшей подруге и сестре. Она улыбнулась, задев меня плечом, и протянула руку с пластиковым стаканом.
— Будешь пиво? — спросила она.
— Нет, вдруг взрослые запах почувствуют.
— Если они и выйдут из палатки, то только чтобы сходить в туалет.
— Кто пиво купил? — интересуюсь я.
— Дарий. У него друзья есть совершеннолетние, — с восторгом и обожанием пролепетала Аля.
— Понятно.
Я посмотрела за спины ребят и увидела силуэт Дария. Он облокотился спиной на ствол дерева, согнул коленки и положил на них прямые руки, смотря куда-то перед собой. Он самый старший из нашей компании — ему пятнадцать, — порой мне кажется, что ему с нами скучно. Однако здесь он потому, что вроде как встречается с Алей. Она его младше всего на два года, а я — на три.
У Дария тёмные, не слишком короткие волосы, которые всегда уложены небрежно, но привлекательно. У него красивые голубые глаза. Он высокий и спортивный. Харизматичный и опасный. У него есть старший брат — тоже красивый, но ему уже двадцать. Дарий часто проводит время с ним и его компанией, может, поэтому он иногда говорит вещи, которые больше подходят взрослым, чем детям?
Однажды он сказал нам с Алей:
— Вам кажется, что этот мир прекрасен? Нет, он уродлив во всём. Люди — вот кто всё испортил. Рано или поздно всё разрушится, всё станет пеплом.
Тогда Аля полюбопытствовала:
— Ты говоришь о конце света?
Дарий ответил, задержав на мне взгляд:
— Нет, я говорю о человечности, Аля. Станет совсем темно, когда люди забудут о том, кто они есть.
Тогда его взгляд меня пленил, и совершенно новое чувство закралось в сердце, но больше он так на меня не смотрел — и, пожалуй, к лучшему. Я бы не предала Алю ни за что на свете.
Я задумалась и совсем не заметила, что Аля куда-то ушла. Тёмный силуэт Дария также исчез с места, где он сидел. Я не собиралась их искать или следить — я не взрослая, но понимаю, зачем парочки уединяются. Не думаю, что Аля могла с ним заниматься сексом, но целоваться в её возрасте приемлемо. Да и если бы было у них что-то такое, она бы мне рассказала.
Пошла уже десятая по счёту история — я даже не обращала внимания, сколько их всего было рассказано за вечер, — а Аля так и не вернулась. Ребята смеялись громче обычного, шумели и прикалывались друг над другом. Я посмотрела на родительскую большую палатку: кемпинговые фонари горели, за тканью виднелись тени — они тоже выпивали и общались.
Я поднялась на ноги и сказала:
— Ребят, я пойду Алю поищу. Кто-нибудь пойдёт со мной?
— Не порти людям вечер, Лера, все знают, зачем они уединились, — Илья загоготал.
Я перешагнула бревно и направилась в сторону обрыва. Даже если Али и Дария там не окажется, я просто полюбуюсь видом на лес у подножия и маленький город.
— А я бы посмотрел, — долетел мне в спину голос Влада.
— Ну ты и придурок, — ответил ему кто-то.
Руками я прокладывала себе путь, убирая в стороны заросли кустарников. Услышала возмущённый и психованный голос Али. Замерла и пригляделась. Недалеко от уступа стоял Дарий, из стороны в сторону порывистым шагом ходила Аля. Я не любительница подслушивать чужие разговоры, но раз уж я здесь… Напрягла слух, продолжая крошечными шагами приближаться.
— Ты бросаешь меня? — прикрикивает Аля. — Ради кого?
— Между нами ничего и не было, — спокойно, даже устало отвечает Дарий. — Давай ты подрастёшь немного, а там видно будет.
— Ради кого? — упрямо повторяет Аля.
— Аль, ты ребёнок ещё, посмотри на себя.
— Я не ребёнок!
— Ты даже ногой топнула, как дитё капризное, — заметил Дарий, распрямляя спину. — Я ухожу.
Аля так и осталась стоять на месте, глядя в спину Дария, хоть та уже слилась с темнотой. Я вышла из своего укрытия и подошла к ней.
— Мне жаль, — сочувственно произнесла я.
Аля оставила на мне злобный, разгорячённый взгляд, который, вероятно, клеймом отпечатается на душе. Она подошла ближе к обрыву, и моё сердце неприятно сжалось, а ладони мгновенно вспотели. От головокружительной высоты я всегда держалась подальше, довольствуясь видом перед собой, а не под ногами.
— Аль…
— Заткнись! — выпалила она.
Я отшатнулась, словно меня толкнули в грудь. Никогда подруга ещё со мной так не разговаривала. А происходящее дальше выбило из-под моих ног твёрдую почву.
— Ты сука, Лера! — Аля резко развернулась и направилась ко мне. — Ты лицемерная сука, которая всегда из себя строит такую невинную девочку, что аж тошнит! Смотрю на тебя и хочется блевануть, прямо с этого чёртового обрыва!
— Ты пьяна, — бормочу я, делая несколько шагов назад.
Но Аля наступает быстрее, её цепкие пальцы хватают меня за предплечья, ногти впиваются в кожу. Она плюёт мне в лицо, её губы расплываются в омерзительной улыбке — скользкой и надменной.
— Признавайся! — трясёт меня Аля. — Он из-за тебя меня бросил?
И здесь я впала в оторопь, смотрела в её безумные глаза и силилась понять: действительно ли это та самая Аля, моя подруга и сестра…Или кто-то совсем чужой и далёкий.
— Отвечай! — верещит Аля.
— Мы же… сёстры… — едва молвлю я.
— Ну конечно! — огрызается она. — Посмотрела бы я на тебя, сестрёнка, если бы отец выбрал меня, а не тебя, если бы остался с моей матерью, а не с твоей, если бы выбрал мою семью, а не твою! — у Али изо рта полетели слюни, они брызгали мне на лицо и шею.
Я начинаю сопротивляться, когда она тащит меня к краю обрыва, моё сердце тарабанит в груди, словно вот-вот вырвется наружу. Я попыталась закричать, но визг застрял в горле, и с губ сорвался тихий писк.
Страх во мне расползался с губительной скоростью, я жадно глотала воздух, стараясь отбиться от Али, но она старше и сильнее меня, я попыталась завалиться на землю, но она удержала моё тело в своих руках. Её гнев прибавлял ей сил, а алкоголь затуманил рассудок.
— Ты шлюха, Лера! Вот ты кто! У тебя даже грудь ещё не выросла, а ты у меня парня хочешь отбить?
— Я… не… пожалуйста, Аля… приди в себя…
— Закрой свой рот!
Мы уже почти на грани: ещё немного — и она действительно меня сбросит в пропасть! Паника поглотила меня, я вырывалась, падала, пыталась позвать на помощь. Аля хватала меня за майку, руки и волосы.
Я представила, как я полечу… Что в моей голове промелькнёт перед смертью? Вся жизнь, как пишут в книгах, — лица родных… Или я буду чувствовать бесконечный всепоглощающий страх перед вечным сном? Или последнее, что я запомню, будет обезумевшее и перекошенное лицо Али?
Я закрываю глаза.
Следующее, что я чувствую, — это чьи-то руки и голос. Все звуки доносятся до меня приглушённо, но постепенно обретают нужную частоту. Моё тело прижимается к чему-то такому же живому. Крепкие руки сжимают меня крепче, не позволяя свалиться, ведь я почти потеряла сознание.
— Успокойся! Что ты наделала?
Голос Дария. Значит, он меня держит, он рядом.
— Всё из-за неё? — с остервенением спрашивает Аля.
И я не узнаю её голос. Он больше не принадлежит моей подруге — скорее демону, забравшему её душу. В меня снова вцепляются её пальцы, тянут за волосы на затылке, за ткань майки.
— Хватит!
Дарий почти рычит над моей головой. Я сильнее вжимаюсь в его твёрдую грудь, как в последнюю надежду на спасение.
Почему никто не приходит? Где все взрослые? Где ребята?
Я поворачиваю голову — моя щека трётся о ткань его футболки, периферийным зрением замечаю новый выпад Али, но в последний момент Дарий выставляет руку и отталкивает её… И она срывается в бездну.
Я скулю, словно подбитая собачонка, сильно зажмуриваюсь, вновь тычу носом в грудь Дария. Страх отступает — по крайней мере, страх перед собственной смертью. Но появляется другой: зловещий, вязкий и обволакивающий, тёплый, как кровь, сочащаяся из глубокой раны. Дрожь пробирает мои кости, в ушах звенит удаляющийся крик Али, но вскоре всё стихает.
У Дария учащённое дыхание: он не скулит, дышит носом — рвано и громко. Его сердце долбится внутри так сильно, и я понимаю, что ему тоже страшно, но он храбрится, перебирает дрожащими пальцами мои спутанные и всклокоченные волосы.
— Это будет наш маленький секрет, — шепчет он.
Глава 1
На дорожной табличке написано белым по голубому:
«Северо-Гранск 1, 3 ↗»
Отец сворачивает с трассы по указанию стрелки на табличке. Через приоткрытое окно ветер треплет мои волосы, беспорядочно разбрасывая пряди цвета холодного шоколада по салону автомобиля. Я закрываю глаза и наслаждаюсь потоком воздуха — не свежего, но холодного.
Новость о смерти матери я приняла неоднозначно. В первые минуты осознания грудь сдавила тоска, но вскоре всё сменилось пустотой — не всепоглощающей, а точечной. Не везде, но в уголке моей души, где притаилось место именно для неё. А теперь она мертва, и та частичка внутри меня ушла вместе с ней, словно никогда и не существовала.
Мы с папой — единственные её родственники. Когда ему позвонила наша бывшая соседка из Северо-Гранска, он предупредил подчинённых на работе, что какое-то время будет отсутствовать. У него своё производство по изготовлению детской мебели, так что отпрашиваться или выбивать отпуск за свой счёт не пришлось. А я — студентка-заочница, и сейчас первые числа июля. Не то чтобы у меня были грандиозные планы на лето, но всё же я рассчитывала проводить время иначе. Северо-Гранск в программу летних каникул точно не входил.
— Пап, — обращаюсь я к отцу, — мы же там недолго будем? Пару дней?
Отец награждает меня тяжёлым взглядом через зеркало заднего вида. В уголках его серых глаз залегли глубокие морщинки. Мне кажется, что весть о смерти бывшей жены состарила отца лет на пять за один день. После звонка он ушёл в свою комнату и провёл там весь день. Только под вечер он дошёл до кухни, открыл холодильник, взял пару банок пива и вернулся в свою берлогу.
— Прости, — говорю я, — пробудем в городе столько, сколько необходимо.
Я вновь ловлю его взгляд в зеркале, но теперь он тёплый — словно говорящий «спасибо».
— Думаешь, нужно продать дом? — спрашивает отец. Он старается говорить ровным тоном, но я ощущаю его подавленность.
За последние шесть лет я научилась читать его от и до. Каждый взгляд, морщинку, пролёгшую на лбу, изгиб губ, выражение лица — всё. Мой отец — мой лучший друг. Странно, обычно так происходит с мамами и дочерьми, но у меня совсем необычный случай, по крайней мере, так говорят мои знакомые. Если бы когда-то мама поехала с нами, не знаю, может быть, всё сложилось бы иначе.
— Можно сдать его в аренду, — предлагаю я.
— Нет, кто будет снимать дом в Северо-Гранске? — отец качает головой; на его лице появляется забавное выражение.
— Тот, кто любит Северо-Гранск? — предполагаю я с улыбкой.
Отец подхватывает мою попытку его растормошить —хоть на время забыть о завтрашнем дне, о прощании с мамой. Он снисходительно улыбается.
— Тебе совсем необязательно принимать решение здесь и сейчас.
— Нам, — поправляет он. — Это наш дом, Лера. Мы будем принимать решение вместе. Что скажешь?
— Есть хочу, — говорю я. — В животе словно парк юрского периода открыли — такой рёв доносится.
Папа смеётся, на его гладко выбритом лице разглаживаются морщинки — и вот он становится тем человеком, которого я знаю: жизнерадостным и излучающим жизнь — светлую и настоящую.
Когда-то он выбрал меня, отказавшись от всего: родного дома, любимой жены, привычного окружения, небольшого, но прибыльного бизнеса — в общем, от своей жизни ради моей. Разве теперь я могу его в чём-то упрекнуть или сказать, что он делает что-то неправильно?
Я должна стараться — вернее, я обязана запереть в себе все свои воспоминания и проглотить страхи, даже если они вознамерятся прокладывать себе путь по горлу — словно скалолазы, вбивающие в щели скальные крючья. А уж в моей душе таких трещин достаточно — есть за что зацепиться.
— До города динозавры тебя не съедят? — серьёзно уточняет папа. — Помнишь, мы часто ходили в «Старик Мантович»? Там когда-то были изумительные манты… — погружаясь в приятные воспоминания, говорит папа. — А какие там были вкусные пельмешки!
Папа говорил о пельмешках, мантах, супах — о гастрономии Северо-Гранска. Я молча слушала, иногда улыбалась и кивала, как бы говоря: «Я всё помню, мы помним».
Так ли оно есть на самом деле? Я не помню вкуса теста и мяса, но до сих пор слышу воспроизводимый мозгом удаляющийся крик Али, которая рухнула с обрыва — точно камень, падающий на дно океана.
Помню её безумные, горящие ненавистью глаза, кислый и мерзкий запах изо рта, который так и смердел продуктами распада. Как бы я ни старалась забыть о прошлом, оно напоминает о себе.
Вопрос: почему?
Я храню его секрет. Наш секрет — маленькая тайна, которая стоила большой человеческой жизни.
Опять же, раскрыв тогда я наше таинство, что изменилось бы? Аля не ожила бы, словно по волшебству; время не повернулось бы вспять; я бы не попросила мать отговорить меня от ночёвки в горах.
Есть и обратная сторона медали. Если допустить, что он так и не пришёл в тот день на уступ, тогда, вероятно, моё тело, разбитое о горные выступы, собирали бы по частям в лесу: птицы клевали бы мою плоть, содранную о камни и кусками повисшую на иголках сосен и елей. Как мне такая альтернатива?
По горлу поднимается рвотный спазм — мне становится дурно. Воспоминания съедают меня, словно голодные волки. Я заставляю себя сглотнуть подступающую тошноту. Открываю окно полностью, откидываю голову на спинку кресла, держусь, чтобы не вывалить язык, как кокер-спаниель, которого укачивает в машине.
Наш маленький секрет...
Я должна сохранить его.
Глава 2
На дорожной табличке написано чёрным по белому:
Северо-Гранск
Мы заехали в город.
У меня на голове зашевелились волосы, будто змеи. Моя кожа, словно комбинезон маленького размера, стягивает кости. Моя оболочка отторгает меня же саму, будто я — инопланетное создание, вторгнувшееся в чужую обитель.
Знаю, всё происходит в моей голове: мой мозг светится красным, будто кричит: «СТОП, немедленно развернитесь!»
Я не могу. Всего несколько дней. Терпи.
Мы проезжаем ряды однотипных кирпичных пятиэтажек. Из-за неба, затянутого серыми облаками, всё кажется бесцветным: асфальтированные дороги почернели после дождя. Мелкие капли от проезжающих мимо машин налипают на лобовое стекло. Отец включил дворники.
Тук-тук…
Тук-тук…
Тук-тук…
— Включи радио, — прошу я.
— Почти приехали.
Отец заезжает на полупустую парковку перед одноэтажным зданием кафе и останавливается на разметке. Вытягивает голову и тело вперёд, сжимая пальцами руль, и рассматривает фасад заведения через лобовое стекло.
В некоторых местах голубая краска отслоилась, обнажив старую штукатурку, над входом висит выцветшая вывеска с названием — «Старик Мантович». Её наклон, видимо, вызван либо непогодой, либо временем.
Мы с отцом выходим из машины и направляемся к двухстворчатым дверям. Когда они открываются, звенит колокольчик — совсем как в детстве. По заведению разливается мягкий свет. После уличной прохлады здесь довольно уютно. Колонки под потолком разносят по залу негромкую мелодию. Всё те же квадратные столы и потёртые диваны… Хотя обивку, похоже, сменили: если я верно помню, раньше она была бордовой, а сейчас ткань на диванчиках — тепло-оранжевая.
Мы заняли столик, который предложил нам официант. Всё меню уместилось на одном ламинированном листе. На одной стороне перечислены закуски: салаты, супы, манты и пельмени, горячие блюда с гарниром; на обратной стороне — барная карта. Отец заказал манты со свининой и говядиной, сметанный соус, суп с фрикадельками и чесночный хлеб.
Когда подходит моя очередь делать заказ, я слышу своё имя — мой указательный палец так и замирает на строке «пельмешки по-домашнему».
— Лера? Алексей Богданович?
Перед нашим столиком останавливается девушка с высоким тугим хвостиком светлых волос. На ней — белая футболка, синие джинсы, чёрный поясной фартук, из кармана передника выглядывают красный колпачок ручки и блокнот.
— Здравствуй, Ника.
Отец сразу узнаёт Нику, а мне требуется полминуты, чтобы заставить мозг пробиться через недра шестилетней давности и извлечь оттуда образ мелкой девчонки. Светловолосая Ника Лаврова — с большими зелёными глазами, светлой кожей, очаровательной мордашкой. Мы одногодки, учились в параллельных классах.
Той ночью, в горах, в палатках, она была с нами. Но в тот вечер её так сильно тревожили и пугали страшилки мальчишек, что она сидела на самом краю поваленного дерева и нервно сгрызала ногти.
— Здравствуйте! — просияла она, обменялась с официантом блокнотами, достала ручку с красным колпачком и уставилась на меня. — Я обслуживала соседний столик, заметила вас, пригляделась получше… Сначала подумала: «Да нет, быть не может!» Но потом пригляделась ещё внимательнее…
Я бросаю на отца многозначительный взгляд: нам лучше уйти. Он еле заметно кивает, поджимает губы и устремляет взгляд на свои руки со скрещёнными в замок пальцами. Я уже открываю рот, чтобы сказать, что мы передумали делать заказ, но вдруг на её лице появляется тень растерянности — а спустя секунду она сменяется вселенской скорбью.
— Боже, простите, — лепечет Ника, прикладывая к сердцу ладонь с блокнотом. — Примите мои глубочайшие соболезнования.
Я медленно киваю, отец повторяет за мной. Неловкая пауза затягивается — мы все втроём замолкаем. Ника переводит взгляд с меня на отца. Тот выражает такое глубокое сожаление, будто моя мать умерла не от рака, а её много лет пытали, мучили и издевались, после чего сожгли заживо.
Я вовсе не скупа на чувства, у меня не чёрное сердце — я скорблю, но по-своему. Для людей, если трагедия не затрагивает их жизни, слова сочувствия не выражают ничего, кроме произнесённой фразы. Им просто жаль — но не от души или сердца. Они скажут, что моя мать была хорошим человеком: весёлой, доброй… и так далее. Но у самих в душе ничего не шелохнётся. Я так думаю, потому что и мне приходилось кому-то соболезновать.
Не то чтобы мне не хотелось встречаться с прошлым — однако я осмелилась понадеяться, что всё начнётся с отпевания и закончится прощанием: знакомые лица, сухие приветствия, пара сдержанных слов о том, как сложилась моя жизнь после отъезда из Северо-Гранска. Есть ли у меня проблемы с психикой или гложат ли меня детские травмы? Интересный вопрос. Да, нет смысла врать. Особенно по вечерам тревожные чувства вгрызаются в меня, словно бушующий океан, лягающий подножия скал.
Наш мозг — очень интересная вещь: паутина извилин, только пауки, плетущие эти сети, — мы сами. У каждого человека внутри живёт чувство вины — за тот или иной поступок, за сказанное или недосказанное, за любое действие или бездействие. Это чувство отвратительно и паршиво, когда уже ничего нельзя изменить: оно тянет нас ко дну, но каждый раз отпускает, не позволяя захлебнуться. Иначе было бы слишком просто.
— Извините, — повторяет Ника всё с тем же выражением глубочайшей скорби на лице. — Мне правда жаль — как и всему городу. Мы скорбим вместе с вами.
— Спасибо, Ника, — хрипло отвечает отец. Он выдавливает слабую улыбку — самую фальшивую из всех, что я когда-либо видела. — Завтра на прощании каждый сможет произнести последние слова, а пока мы устали после дороги и хотим перекусить: у нас ещё много дел.
— Да, конечно, простите, — в который раз повторяет Ника, действуя мне на нервы.
Когда она всё-таки приняла заказ и удалилась, я посмотрела на отца. Его голубые глаза потускнели, лицо осунулось — он избегал смотреть на меня. Есть совсем перехотелось. Я лениво болтала ложкой в тарелке с пельменями. Бульон уже окончательно остыл. Отец протёр уголки рта салфеткой, скомкал её и небрежно бросил в тарелку.
Когда мы выходили из кафе, я чувствовала на себе взгляд Ники, но не ощущала прежнего сожаления, которое она пыталась вселить в наши с отцом души. Ей плевать на смерть моей матери и любого человека в этом городе — если он не будет для неё действительно что-то значить.
Колёса отцовского серебристого кроссовера «Тойота» заскребли по щебёнке на подъездной дороге перед гаражом. Дом, выложенный красным кирпичом, с окнами на первом и втором этажах — они шли ровными рядами, подчёркивая строгие линии рам, — возвышался надо мной, словно насмехаясь над моим возвращением.
Резкий порыв ветра заставляет меня съёжиться. Волосы взметнулись в воздух, и беспорядочные пряди стали биться о лицо. Я достаю из багажника спортивную сумку и перекидываю ремень через плечо. На фоне хмурого, почти иссиня-чёрного неба, словно укрытого тяжёлым пологом, дом напоминает заброшенное здание из фильма ужасов или триллера.
— Скоро ливень начнётся.
Словно подтверждая слова отца, на небе расползаются ветвистые молнии, грохочет гром — первые крупные капли дождя падают мне на плечи. Мы поднимаемся на небольшую веранду с навесом и ограждением. В тёплые дни я любила перевешиваться через перила и наблюдать за проезжающими мимо машинами и редкими прохожими, пока ждала маму или папу — тех, кто отвозил меня в школу.
Наш дом находится в частном секторе, в районе Первого съезда. Далее следуют Второй и Третий съезды — вплоть до Восьмого. Дома стоят ровными шеренгами, почти вплотную друг к другу. Вертикально они выстраиваются в линии, а горизонтально — в колонны. Иначе говоря, в каждой линии дома расположены по обе стороны дороги, обращённые главными входа друг к другу. Напротив нашего дома живёт та самая соседка, близкая знакомая мамы — Лилия.
Пока отец роется рукой в такой же спортивной сумке, как у меня, в поиске ключей, я замечаю: на той стороне за окном отодвигается штора и в проёме появляется лик человека. Некоторое время соседка наблюдает за нами — а потом на город обрушивается целая стена дождя.
В детстве мне всегда нравился наш дом — светлый, достаточно просторный, уютный. В коридоре небольшой шкаф для обуви и крючки для верхней одежды, круглое настенное зеркало с ключницей и полочкой, на которой обычно стояли мамины духи, помада, в тёплое время года лежали ещё и солнцезащитные очки — хотя мама часто их забывала.
По обе стороны на стенах висят бра, коридор упирается прямо в боковую прямую лестницу, которая поднимается на второй этаж. Гостиная слева — в неё ведёт округлая арка в дверном проёме. Справа расположена дверь в большую кухню с обеденной зоной и выходом на боковой двор. Заднего двора у нас не было: сразу за глухим забором, подступающим почти вплотную к задней части дома, начинается лес.
На втором этаже три комнаты: спальня родителей, детская (в то время — моя спальня) и гостевая комната. Удобства находятся как на первом этаже, так и на втором. Гараж представлял собой отдельную постройку, занимавшую значительную часть участка.
Самое паршивое — это запах воспоминаний, отголосок того времени, которое затерялось в прошлом. Воспоминания — своего рода останки: холодные, мёртвые. Некоторые из них могут вонять — даже те, что в то время казались наполненными ароматами. В стенах дома сохранялся запах женщины, которая меня родила. Но веет не её духами — а воспоминаниями о её улыбке, глубоких карих глазах, манерах, голосе…