Магия неискажённых

Глава 1. Рождение Первого Блика

Каменистая, изъеденная сушью почва Южного склона неохотно и со злым сопротивлением поддавалась старой лопате. Девятнадцатилетний Лука навалился всем своим худощавым телом на потрескавшийся, шершавый ясеневый черенок, чувствуя, как сквозь подошвы стоптанных, загрубевших от грязи кожаных поршней пробивается сырая глубинная прохлада упрямой земли.

Земля на этом холме всегда была скупой, тяжелой и дурной. Она кишела серыми известняковыми осколками и острыми кремнёвыми рёбрами, которые то и дело с противным, въедливым визгом черкали по зазубренному стальному лезвию инструмента. Каждое движение отзывалось тупой болью в пояснице и мышцах плеч.

Воздух в конце апреля всё ещё хранил в себе тень недавних заморозков — он пах колодезным льдом, сырым суглинком и прелой прошлогодней травой. Однако полуденное солнце, зависшее над холмами Нижнего Предела, уже начинало слепяще припекать затылок сквозь выцветший, протёртый на сгибах льняной капюшон.

Парень остановился, тяжело и рвано дыша. Он вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони, оставляя на бледной коже темную полосу сажи и въевшейся пыли. На левой руке немилосердно ныл глубокий порез — следствие утренней оплошности, когда он в полутёмном сарае наспех правил ржавый лемех плуга. Рана заметно припухла, её края покраснели и смешались с мелкой серой песчаной пылью, сукровица продолжала проступать сквозь содранную кожу.

Лука болезненно поморщился, когда изъеденное временем и влагой дерево черенка с новой силой впилось в воспалённые края свежего рассечения. Парень на несколько долгих мгновений застыл, бесцельно глядя прямо себе под ноги, где среди сухих комьев земли копошились юркие жуки.

Сжав зубы до хруста в челюстях, Лука снова навалился на инструмент. Зазубренное железо с хищным хрустом въелось вглубь каменистой плоти холма и намертво застряло между двумя известняковыми валунами. Превозмогая сопротивление пласта, парень со скрежетом загнал стальное полотно глубоко под корни сорняков. Металл жалобно и тонко звякнул, едва не треснув по старому шву.

Оставив лопату торчать в этом упрямом пласте иссушенной грязи, юноша наконец выпрямился. Он вытер ладони о штаны, тяжело переводя дыхание, и поднял глаза к вершине склона. В прогретом, слегка дрожащем полуденном воздухе отчётливо проступали знакомые очертания родного крова.

Это были все его владения — скудные, сиротливые и выжженные неурожаем. Небольшой, покосившийся от свирепых осенних ветров хутор на самом юте холма представлял собой одинокую мазанку с просевшей, замшелой соломенной крышей, обнесённую полуразвалившейся изгородью из дикого плитняка.

Смысл этой каторжной, ежедневной работы с каждым днём казался всё более призрачным. Ровно через три недели, когда багровое марево аномалии у самого горизонта станет плотнее и опустится на долины, сюда поднимется деревенский староста. И придёт он не один, а в сопровождении конных клеймёных приставов от графа фон Редена. Налог за эту бесплодную землю простить никто не обещал, а платить Луке было решительно нечем.

Поняв, что снова застыл и ушёл в мрачные, отравляющие мысли, парень тряхнул головой, прогоняя наваждение, и перевёл тяжелый взгляд на торчащую из земли лопату. Думать об этом сейчас не имело смысла — от мыслей голодный желудок не наполнится, а земля не станет мягче.

Парень упёрся тогой в сухой комок грязи, с усилием выдернул застрявшее лезвие из плена камней и снова взялся за черенок.

Шаг. Нажим. Скрежет.

Каменистый склон неохотно отдавал каждый дюйм, словно само Искажение, о котором по вечерам шептались старые бродяги в корчме у подножия, навеки сковало и отравило эту сухую плоть земли. Но Лука упрямо продвигался вперёд, шаг за шагом, отмеривая борозду за бороздой.

На четвёртом десятке полос металл лопаты глухо и вязко наткнулся на что-то плоское и бóльшее, чем рядовой валун.

Звук вышел не звонким, а сухим и коротким — будто стальное лезвие с размаху ударило по вековой кости или сухой окаменелой древесине.

Лука нахмурился. Он опустился на колени прямо в мягкую грязь, не жалея поношенных, латанных-перелатанных штанов, и начал судорожно разгребать пальцами серые комья. Под слоем дерна и переплетённых сухих корней показался угол потемневшего от многолетней сырости, плотного футляра. Это был прямоугольный свёрток размером чуть больше человеческой ладони, туго перетянутый потемневшей кожаной стяжкой.

Пряжка на нём была круглой, выкованной из непонятного серого сплава. Она покрылась густым зеленоватым налётом времени, но на её поверхности всё ещё проглядывали едва заметные, стёртые рунические насечки, похожие на сплетение замерших молний.

Парень замер. На этих бедных холмах отродясь не находили кладов — лишь ржавые кости солдат времён древней Войны Витражей да битые глиняные черепки.

Лука осторожно, словно боясь вспугнуть живое существо, потянул свёрток на себя. Земля отпускала свою тайну неохотно, с глухим, натужным вздохом влажной пустоты. Парень сел на пятки, держа предмет на дрожащих коленях. Его пальцы оставляли влажные тёмные полосы на древней обёртке.

Он потянул за край кожаного пояска — тот с сухим треском поддался, обнажая несколько слоёв пропитанной пахучим воском и смолой ткани. Убрав этот последний защитный покров, парень едва не зажмурился от неожиданности.

Там, на его заскорузлой от труда ладони, лежало круглое стекло в массивной, чернёной металлической оправе. Это было зеркало, но совершенно не похожее на те мутные, пузырчатые, искривляющие лицо пластины из дешёвого олова, которые иногда возили купцы на осенние ярмарки в низинах. Его гладь была идеально ровной, глубокой и безупречной, словно Лука смотрел не в рукотворный предмет, а в замершую, прозрачную гладь лесного озера в безветренный день. Тёмный оклад покрывал едва заметный узор из переплетённых изящных линий, напоминавших корни древних деревьев или сетку кровеносных сосудов.

Заворожённый, парень поднял артефакт повыше к небу, чтобы лучше рассмотреть тонкое плетение оклада.

Стекло мгновенно поймало прямые лучи апрельского солнца. На секунду Луке показалось, что весь окружающий мир вокруг стал чуть блёклее, будто древняя вещь буквально пила и поглощала свет из самого пространства.

В следующий миг артефакт вытолкнул из своей глубины резкую, слепящую вспышку — тот самый чистый, ослепительно белый блик.

И этот первый блик упал прямо на его левую руку.

Лука отдёрнулся, инстинктивно ожидая дикой боли или ожога, но боли не последовало. Вместо неё под кожу, прямо в жилы и мышцы, плеснуло резким, леденящим, но удивительно приятным теплом — так ощущается глоток ледяной родниковой воды в лютый зной.

Грязная, воспалённая рана у основания большого пальца начала изменяться прямо на глазах. Кровянистая сукровица высохла за долю секунды, испарившись без следа. Края пореза сошлись с едва слышным, сухим шуршанием, словно невидимый ткач затягивал нити плоти. Через три удара бьющегося в рёбра сердца на месте глубокого рассечения осталась лишь чистая, ровная розовая полоска обновлённой кожи. Опухоль спала, а застарелая боль в кисти полностью растворилась.

Парень судорожно, со свистом выдохнул. Он застыл на коленях, переводя дикий, непонимающий взгляд со своей исцелённой руки на предмет. В безупречной, зеркальной глубине стекла отражался его собственный испуганный облик — взлохмаченные волосы, запавшие щёки, бледная кожа.

Но за его спиной в отражении…

Старый, полуразвалившийся сосновый сарай хутора выглядел абсолютно целым, крепким, сбитым из нового, пахнущего смолой бруса — таким, каким он, вероятно, стоял здесь тридцать или сорок лет назад.

Мир вокруг парня покачнулся. Это не было ремеслом обычных столичных стеклодувов или алхимиков, которые создавали витражные обереги для знати. Это было чем-то древним, пугающим и бесконечно опасным.

Сердце Луки заколотилось о рёбра, а к горлу подступил липкий, душащий страх. Парень прекрасно понимал простые законы Нижнего Предела: если об этой вещи узнает хотя бы один человек в деревне у подножия холма или графский слуга — не пройдёт и часа, как его найдут в собственном огороде с перерезанным горлом.

Он судорожно прижал зеркало к груди, пряча его за пазуху грубой шерстяной рубахи. Металл оправы сквозь нательную ткань сначала показался ледяным, а затем начал быстро и глубоко нагреваться, словно впитывая природное тепло его тела и подстраиваясь под его ритм.

В этот момент со стороны двора донёсся глухой, отчаянный скулёж.

Лука резко обернулся. У края изгороди, выскочив из своей деревянной конуры, прижал уши старый Барон. Обученный, верный пёс не выдал хозяина звонким лаем, но, чуя давящее дыхание древней, непостижимой магии, глухо хрипел, скребя когтями иссушенную землю.

А в следующий миг сквозь собачий хрип до Луки долетел иной звук — далёкий, тяжёлый, торопливый стук подкованных копыт по каменистому тракту.

Парень рывком поднялся с колен, выронив лопату, которая с сухим стуком упала в грязь. Ему не казалось — по заброшенной дороге кто-то мчался на пределе конских сил.

Из-за поворота заброшенного тракта, вырываясь из тени вековых елей, показался одинокий всадник. Конь шёл тяжёлым, сбивчивым, загнанным галопом; копыта выбивали из высыхающей колеи ошмётки жирной, вязкой грязи и серую пыль. Животное было на грани падения: круп покрывала густая белая мыльная пена, бока ходили ходуном, а из ноздрей вырывался сухой пар.

Сам всадник низко клонился к переднему луку седла, почти сливаясь с намокшей гривой. На нём был тяжёлый дорожный плащ, полы которого были разорваны в клочья, а из-под тёмной, суконной ткани тускло и зловеще поблёскивали сочленения стальных пластин. Он ехал один — без знамён, без гербовых накидок и без оруженосцев. На его левом наплечнике ткань плаща полностью пропиталась тёмной, почти чёрной кровью, которая непрерывно капала на растерзанную конскую упряжь.

Не доехав до валунов изгороди десяток шагов, конь споткнулся о выступающий корень, жалобно, почти по-человечески заржал и подломил передние ноги. Всадник мешком вылетел из седла, тяжело покатился по каменистой земле и с оглушительным металлическим лязгом замер лицом вниз прямо у деревянной калитки хутора.

Лука застыл, не в силах сделать и вдоха. Весь его привычный, убогий мир сузился до размеров этой покосившейся калитки, перед которой в грязи лежал распластанный, неподвижный человек в боевой стали.

Медлить было нельзя. Если за этим человеком шла погоня, всадники графа окажутся здесь до того, как солнце успеет зайти за верхушки дальнего леса.

Превозмогая липкий страх, парень подошёл и опустился на одно колено перед неподвижным телом. От незнакомца разило острой гарью, старым потом, ржавой сталью и тяжёлым запахом пролитой крови. Доспехи рыцаря выглядели странно: они были выкованы из матовой, почти чёрной стали, лишённой каких-либо чеканок, позолоты или чеканных гербов.

Лука протянул дрожащую руку, ухватился за край тяжёлого ворота и с колоссальным трудом перевернул раненого на спину. Забрало его шлема было глухо закрыто. Из узкой смотровой щели не доносилось ни звука, кроме слабого, клокочущего дыхания.

Ответом на попытки Луки заговорить с беглецом был лишь далёкий, едва уловимый гул со стороны лесного массива. Ветер переменился, и теперь парень отчётливо услышал, как там, на опушке у подножия холма, заливаются злобным лаем гончие волкодавы — псы, которых стража использовала для поимки беглых каторжников и государственным преступников.

Паника ледяной волной покатилась по спине парня.

Прятать рыцаря в доме? Хлипкая сосновая дверь не выдержит и одного удара тяжелого солдатского сапога. Оставить его здесь, на виду? Тогда его самого немедленно казнят на воротах хутора как укрывателя и соучастника.

Рука парня невольно потянулась к вырезу рубахи. Пальцы коснулись тёплой, покрытой затейливыми узорами оправы. На секунду забыв об опасности, Лука вытащил зерцало из-за пазухи.

На открытом солнце идеально ровная стеклянная гладь вспыхнула так ярко и глубоко, что Барон в своей будке жалобно заскулил и закрыл морду лапами. Лука, повинуясь какому-то внутреннему, неосознанному порыву, перевернул артефакт отражением вниз.

Ослепительно-белый, сфокусированный луч света, похожий на тонкое зажжённое копьё, упал прямо на разорванное, залитое кровью плечо раненого незнакомца.

Чёрный металл боевого доспеха под этим лучом вдруг пошёл мелкой, дрожащей вибрацией. Разорванная суконная ткань плаща начала шевелиться сама собой, словно живая, стягиваясь рваными краями друг к другу. Спекшаяся, чёрная кровь на глазах растворялась, превращаясь в прозрачные капли чистой воды.

Но самое невероятное произошло со сталью: глубокая, рваная вмятина на латном наплечнике, пробитая чьим-то тяжёлым чеканом или булавой, начала медленно выправляться. С сухим металлическим щёлканьем и тихим скрежетом измятые пластины возвращали себе прежнюю идеальную форму.

Из-под закрытого забрала вырвался тяжёлый, судорожный вздох.

Рыцарь резко, всем телом выгнулся в спине. Его закованная в стальную перчатку рука взметнулась вверх и намертво сомкнулась на запястье Луки. Хватка оказалась такой страшной, нечеловеческой силы, что кости парня жалобно хрустнули, а из глаз от боли брызнули слёзы. Зеркало едва не выскочило из онемевших пальцев.

Лука вскрикнул, пытаясь вырваться, но железные пальцы незнакомца держали его, словно стальные тиски. В следующую секунду забрало шлема с лязгом взлетело вверх, открывая лицо беглеца.

На Луку смотрели два абсолютно безумных, налитых кровью и запавших глаза. Лицо рыцаря было бледным, истощённым, покрытым сетью старых боевых шрамов, но на нём больше не оставалось ни одной свежей раны. Свет артефакта полностью исправил его израненную плоть.

— Ты… — прохрипел рыцарь. Его зрачки сузились до размеров игольного ушка. Он перевёл дикий взгляд с бледного лица Луки на сияющее стекло в его ладони. — Ты нашел его… Прячь! Они идут на этот отсвет… Прячь, дурак!

Тяжёлая стальная хватка мгновенно разомкнулась. Рыцарь снова бессильно повалился на каменистую землю, потеряв сознание, но на этот раз его дыхание стало ровным, глубоким и спокойным.

Лука отпрянул назад, тяжело падая на сухую траву. Он тяжело дышал, потирая занемевшее запястье, на котором уже проступали багровые полосы от железных пальцев. Зеркало мгновенно скользнуло обратно под холщовую рубаху, обдав грудь защитным теплом.

Трубный рог у подножия холма проревел во второй раз — теперь намного ближе, отчётливее и злее.

Старый Барон забился на самое дно конуры. Конь рыцаря больше не хрипел: его бока вздымались ровно, а глубокая рваная рана на крупе затянулась чистой шерстью. Неискажённый свет зеркала исправил животное точно так же, как и его хозяина.

Но именно это спасение становилось смертным приговором! Любой опытный следопыт или пристав сразу поймёт, что смертельно загнанный скакун с пробитым крупом не мог исцелиться сам за пару минут. Ошалевший от вернувшихся сил конь резко вскочил на ноги, огласил окрестности громким ржанием и со всех ног рванул прочь по заросшему тракту, скрывшись за поворотом.

Времени больше не оставалось. Топот многочисленных копыт у Южного склона превратился в сплошной, нарастающий гул.

Лука подскочил к рыцарю и ухватил его под мышки. Стальные пластины боевых доспехов оказались невероятно тяжёлыми. Волоча беглеца по жухлой траве и пыли, парень хрипел и стонал от предельного напряжения. Кое-как дотащив раненого до открытых дверей соснового сарая, он вкатил его внутрь и завалил огромной копной прошлогодней соломы и обломками рассохшихся ящиков.

Выскочив обратно во двор, Лука схватил брошенную лопату. Ему требовалось немедленно уничтожить следы. Парень судорожно принялся засыпать серой землёй тёмные пятна крови у забора, наспех раскидывая сухую грязь и разравнивая каменистую крошку ногами.

Он закончил ровно в тот момент, когда из-за поворота старого тракта во двор на полном скаку вылетела первая тройка всадников.

Кони преследователей были подкованы тяжёлым городским железом, которое с оглушительным грохотом и искрами крушило известняковые валуны дороги. Это были гвардейцы графа — троица конных воинов в багрово-красных суконных колетах, надетых поверх лакированных нагрудников. На их длинных копьях трепетали узкие вымпелы с изображением расколотого витражного щита — герба дома фон Реден.

Впереди шёл крупный серый мерин. Сидящий в его седле грузный мужчина — графский пристав — резко осадил скакуна прямо у поваленного столба изгороди. Конь взвился на дыбы, выбивая пыль.

Лицо пристава выражало крайнюю степень раздражения и злобы. Из-под надвинутого кожаного шлема на Луку уставились маленькие, холодные, водянистые глаза. На широком боку у командира в такт дыханию лошади покачивался тяжёлый гранёный чекан, окованный тёмной медью.

— Эй, парень! — громкий, привыкший отдавать приказы голос пристава перекрыл тяжёлое дыхание загнанных лошадей. Он не соизволил слезть с седла, а лишь высокомерно указал кожаной плетью на Луку. — Полчаса назад со стороны столицы в эти холмы шёл всадник в чёрных латах. Конь вороной, с порванным ухом. Куда он свернул? Говори живо!

Лука сжал ясеневый черенок лопаты с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. Под холщовой рубахой спрятанное зеркало вдруг сделалось ледяным, словно предупреждая своего нового владельца об смертельной опасности. Парень почувствовал, как к горлу подступает горький, тошнотворный ком страха.

Пристав смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде не прослеживалось и намёка на сострадание. Один неверный жест, одна проскользнувшая заминка в голосе — и эти воины без колебаний обыщут здесь каждый уголок, а его самого вздёрнут на ближайшем суку.

— Я… я никого не видел, милорд, — Лука постарался, чтобы его голос звучал как можно более глухо и испуганно. Он слегка согнулся, демонстрируя покорность. — С самого рассвета здесь стою, каменистую землю ворочаю. Налог ведь скоро… Вот, ровняю. Только птицы над оврагом летали.

Пристав прищурился. Его взгляд стал острым и колючим. Он медленно перевёл взор с бледного лица Луки на лопату, затем на свежую, наспех вскопанную землю у калитки. Его серая лошадь сделала шаг вперёд, и тяжёлое копыто мерина наступило точно на то место, где Лука только что судорожно засыпал тёмную лужу крови.

— Врёшь, парень, — тихо, со зловещей напевностью произнёс пристав. Его рослая фигура подалась вперёд, а рука медленно и привычно легла на деревянную рукоять чекана. — Твой пёс выл так, что было слышно у самого подножия холма. А я знаю эту породу. Собаки никогда не лают на пролетающих птиц.

Пристав резко развернул коня к своим людям: — Обыщите сарай! И проверьте мазанку!

Двое гвардейцев мгновенно сорвались с сёдел, выхватывая из ножен широкие короткие мечи…

Воздух во дворе, казалось, превратился в густой, раскалённый кисель. Каждое мгновение растянулось до бесконечности. Лука видел, как двое гвардейцев тяжёлым, уверенным шагом приближаются к сосновому сараю. Один из них уже протянул руку в кожаной перчатке к перекошенной защёлке, а второй дергал носом, принюхиваясь к запаху свежепрелой соломы и скрытой под ней крови.

На груди у Луки разверзся настоящий ад. Древнее зеркало больше не просто грело — оно жеглось, вибрировало и наливалось тяжестью, словно превращаясь в кусок раскалённой жаровни. По рёбрам парня ударил мощный импульс. В глазах на секунду вспыхнула белая пелена, а в ушах вместо конского храпа и топота сапог зазвучал низкий, гудящий гул.

Пальцы Луки, сжимавшие ясеневый черенок лопаты, разжались сами собой. Дерево с сухим стуком упало в пыль. Правая рука инстинктивно нырнула под ворот холщовой рубахи, выхватывая сияющий артефакт наружу.

Пристав, всё ещё сидевший в седле, успел лишь недоумённо нахмуриться, заметив резкое движение крестьянского парня: — Погоди, что у тебя там…

Он не успел договорить.

Лука вскинул зеркало перед собой, выставив его ровной стеклянной гладью прямо в лицо командиру гвардейцев.

Из самого центра стеклянного диска вырвался неослепительный, но невероятно плотный, молочно-белый сноп света — второй, мощнейший Блик. Он не обжигал пламенем, он преломлял само пространство вокруг.

Удар волны пришёлся прямо в серого мерина пристава.

Конь не успел даже заржать. Свет прошёл сквозь животное и его всадника, словно сквозь прозрачную воду. На одно длинное, жуткое мгновение Лука увидел, как силуэт пристава и его коня стал полупрозрачным: сквозь багровый колет воина проглянули его кости, а сквозь плоть лошади — сухая земля. А в следующий миг время для них словно повернулось вспять.

Тяжёлый мерин, загнанный до полусмерти, с пробитыми копытами и пеной у рта, вдруг резко отпрянул назад. Его ноги выпрямились, мыльная пена на боках испарилась, дыхание стало ровным, а рваная сбруя на глазах сгладилась, приняв вид совершенно новой кожи. Но вместе со снаряжением изменился и сам пристав: гранёный чекан на его боку потерял тёмную медь патины, переливаясь свежим блеском, а сам мужчина осознал, что его старый шрам на подбородке полностью исчез.

Свет Исправления не убил их — он «открутил» их состояние назад, в идеальную форму, но сделано это было с такой колоссальной силой, что разум воина просто не выдержал.

Пристав закричал. Его конь, обретя силы молодого жеребца, взвился на дыбы, сбросил с себя ошалевшего хозяина и во весь опор рванул прочь по тракту, увлекая за собой остальных лошадей.

Двое гвардейцев у сарая резко обернулись. Мечи в их руках выбивали дробь — воины застыли в оцепенении, глядя на то, как их командир катается по пыльной земле, скуля и хватаясь за голову, а крестьянский парень стоит посреди двора с сияющим диском в руке.

— Магия… — прохрипел один из солдат. — Чернобожье колдовство!

Забыв о приказе обыскать хутор, забыв о раненом рыцаре и о своём командире, стражники бросились прочь пешком. Пристав, превозмогая ужас, кое-как поднялся с земли и, спотыкаясь о собственные поножи, побежал вслед за своими людьми, даже не оглядываясь.

На хуторе установилась оглушительная тишина.

Лишь пыль, поднятая лошадьми, медленно оседала на сухую траву.

Лука стоял неподвижно. Рука с зеркалом бессильно опустилась. Сияние артефакта угасло, превратившись в обычный прозрачный блеск.

Но отдача ударила не сразу. Она застряла где-то глубоко под рёбрами, пульсируя раскалённой жилой. Лука не мог сделать полный вдох — любая попытка втянуть воздух отзывалась острой болью в солнечном сплетении. Пальцы правой руки сводило судорогой. Подушечки потеряли чувствительность, казались деревянными.

Колени парня подкосились, и он мешком осел прямо на вскопанную землю, уперевшись лбом в сухой черенок лопаты. Его тошнило. В рту стоял стойкий металлический вкус. Каждая травинка под коленями казалась нереально чёткой и болезненной для глаз.

Из полумрака сарая, цепляясь за дверной косяк, тяжело вышел незнакомец. Чёрные доспехи рыцаря больше не были помяты, на его плече не оставалось и следа крови. Он выглядел так, словно только что вышел из королевской оружейной, но его лицо оставалось смертельно бледным.

Он медленно подошёл к сидящему на земле Луке и опустился на одно колено.

— Не дыши часто, — хриплым голосом произнёс рыцарь. — Отдача Первого Блика всегда бьёт по живой крови. Твоя плоть не привыкла пропускать через себя Чистый Свет.

— Что… что это было?.. — просипел Лука, вытирая губы рукавом. — Моё тело… оно будто замерзает.

— Это Откат, — рыцарь осторожно, но крепко взял Луку за плечо, заземляя его. — Ты призвал форму вещей, которой больше не существует в нашем мире. Ты заставил время и материю отступить назад. Артефакт выпил половину твоих сил.

Под рубахой Луки оправа зеркала всё ещё хранила опасный жар.

— Меня зовут сэр Райнер, — продолжить рыцарь, помогая парню судорожно перевести дыхание. — А то, что ты держишь в руках… это Неискажённое Зеркало. Первый Блик из Прежнего Мира. Единственная вещь в этих отравленных землях, способная возвращать вещам и людям их истинную форму.

Райнер поднял взгляд к горизонту, где багровое марево аномалии закручивалось в тяжёлый пурпурный смерч, медленно смещаясь к хутору.