Не заставляй меня хотеть

Пролог. Ночь ящика

Тень

Когда у тебя есть всё, скука становится единственной проблемой, которую нельзя решить деньгами. В этом году моё лекарство зовут Ульяна Мезенцева. Курс лечения длится три месяца.

Побочный эффект — привыкание.

5 сентября, 23:40

Под половицами эллинга глухо плещется вода. Упрямо, с тягучими паузами, будто снизу кто-то ломится и просится внутрь. Вдоль стены, укрытые брезентами, спят лодки. Каждая из них стоит как приличная квартира. Всё лето они так простояли, ни разу не намокнув.

Нам было просто лень. Банально лень.

Свет дают только свечи. Огонь бьёт снизу: у всех за длинным столом горят подбородки и ноздри, а глазницы тонут в черноте. Для портрета это худший свет из возможных. Для нашего дела он идеален: в нём каждый похож на собственный череп.

Нас двенадцать. Все в чёрном. За этим столом не называют имён.

Во главе стола поднимается Арбитр. В руке бархатный мешок.

— Жребий слеп, — говорит он с пафосом.

— Жребий слеп, — безразлично тянем мы в ответ.

— Ветер помнит.

— Ветер помнит.

— Сезон начинается.

— Сезон начинается.

Этим фразам лет десять. Их когда-то придумали те, кто сидел здесь до нас. Теперь они заседают в советах директоров и в чиновничьих кабинетах, носят дорогие часы и очень стараются всё это забыть.

Но ветер помнит.

Я тяну эти слова вместе со всеми, и мой голос просто вязнет в общем гуле.

Мешок идёт по кругу. Бумага внутри шуршит, как сухие листья. Лис вытягивает клочок и на секунду, всего на долю секунды, перестаёт улыбаться. Штиль прячет записку в кулак, даже не дочитав.

Ко мне мешок приходит последним. На самом дне. Один листок. Выбирать, по сути, не из чего.

Разворачиваю.

«Осень. Ульяна Мезенцева».

Ну разумеется. И почему мне так не везёт?

— Осень открыта, — объявляет Арбитр. — Тень, Ульяна Мезенцева твоя.

Одиннадцать голосов повторяют её имя.

Ворон кладёт телефон на середину стола.

— Для тех, кто пропустил.

Запись шипит. Потом звучит её голос — тихий, каждое слово отдельно: — Лучше умру, чем приму от тебя помощь.

В комнате кто-то усмехается. Потом ещё один смешок. Кто-то с силой хлопает ладонью по столешнице. Пепел на дальнем краю смотрит на огонь и молчит.

Запись обрывается на её последнем слоге. Дальше был мой ответ, но его, разумеется, обрезали.

Арбитр диктует условия. Все подхватывают вразнобой, до меня долетают только обрывки:

— …пусть она придёт сама…

— …когда ей станет по-настоящему страшно…

— А ты уж сам думай, как её напугать.

— Только её собственный выбор, — произносит Арбитр и с размахом подводит под строкой черту.

Янтарная капля сургуча падает на плотный конверт и медленно застывает.

На крышке дубового ящика тускло блестит латунная пластина. Прорезь с дореволюционной надписью: «ДЛЯ ПИСЕМЪ». Словно приоткрытый рот.

Арбитр опускает конверт в эту пасть. Сухой шорох — и плотная бумага исчезает внутри.

Он поворачивает тяжёлый ключ. Щелчок. Вынимает его из замка и кладёт передо мной.

Граф лениво ухмыляется:

— Тень, учти. Эта не из пугливых.

Я молчу. Просто убираю ключ во внутренний карман.

Доски причала прогибаются под ногами. Чёрная вода трётся о сваи. За соснами, в глубине острова, во Флигеле горит одно окно. С такого расстояния даже длинный объектив выхватил бы лишь жёлтое пятно.

Может, это её.

Я жду, пока оно погаснет. Ждать я умею.

Окно гаснет.

Три месяца.

В последнюю ночь осени она придёт ко мне сама. Без шапки, с белыми от холода губами. Будет просить не оставлять её одну.

Она попросит меня её спасти.

Спасти от меня.

Глава 1. Самая скучная

За четыре дня до жребия…

Ульяна

1 сентября, 04:00

В четыре утра я уже не сплю. В Находке давно рассвело, мама вернулась с ночной смены и легла. Моё тело до сих пор живёт по часам родного города.

Хостел на одной из центральных улиц, комната на двенадцать коек. Я выбрала нижнюю, у самой двери. Дверь в коридор перекошена и до конца не закрывается. За три ночи это единственное, что мне здесь понравилось.

Четыре — вдох. Семь — держу. Восемь — выдох. Так учила мама.

На крючке у изголовья висит дождевик. Ярко-жёлтый, из палатки у метро. Продавщица пыталась всучить мне чёрный: «Бери, дочка, практичный, на нём грязи не видно».

— Если меня собьёт машина, — сказала я, — пусть хотя бы заметят.

И я забрала жёлтый.

* * *

Остров, где находится кампус, начинается с моста. За ним город будто выключают: проспект глохнет в соснах, и слышно только, как визжат колёса моего чемодана. Особняки прячутся за оградами. Машины у ворот стоят как наша квартира на сопке с видом на бухту. У нас все ездят на японках с правым рулём, здесь руль у всех слева.

Я зачем-то всматриваюсь в каждую.

Флигель прячется за спортплощадкой. Трёхэтажное здание, облупленное крыльцо, в застеклённой будке у входа — женщина в очках на цепочке и с кроссвордом.

— Мезенцева? — Она ведёт пальцем по списку. — Из Находки. Вот это тебя занесло.

Она хмыкает поверх очков.

— Я тётя Галя. У тебя второй этаж, двенадцатая. Парней после одиннадцати не водить. Дверь скрипит, я всё равно услышу.

— А чёрный ход здесь есть?

— Через кухню. Мимо меня. — Тётя Галя откладывает ручку. — Ты чего высматриваешь, задумала чего? И зачем это тебе чёрный ход?

— Люблю знать, где выход.

— Выходы у нас все через меня.

В двенадцатой две кровати и окно во двор с одним фонарём. Замок обычный, ключ поворачивается с обеих сторон. Засова нет. Я проверяю дважды.

Соседка появляется к обеду: сначала хохот на лестнице, потом клетчатая сумка, потом сама девушка — высокая, в спортивном костюме, с хвостом на макушке. Она швыряет сумку на свободную кровать и тычет пальцем в мой дождевик.

— Твой? Тебя ж с вертолёта видно. Даша. Новокузнецк. Айти. — Она плюхается рядом. — Я приехала за парнем. Шучу. Наполовину.

— И что за половина?

Даша честно морщит лоб.

— Хочу богатого.

— Если что, брачный договор составлю со скидкой. — Улыбаюсь. — Я на юрфаке.

— Всё. Ты моя.

Я знаю, что она шутит. Я тоже шучу. Пальцы всё равно находят ремешок часов.

— Я из Находки. Приехала учиться.

— Находка — это возле Владика? Капец. На Новый год полетишь?

— Нет.

— Дорого?

— Вроде того.

— В смысле?

— В смысле, хочу остаться здесь.

Даша тоже улыбается. Кажется, мы с ней подружимся.

Из комнаты напротив выглядывает светловолосая девушка в отглаженной блузке.

— Злата, из Пскова, — вполголоса подсказывает Даша. — Я с ней с утра знакома.

На ручке новенького чемодана Златы болтается магазинная бирка. Заметив мой взгляд, Злата разворачивает чемодан биркой к стене.

Я отвожу глаза. У каждого здесь свои бирки.

* * *

Вечером Белый зал универа сияет так, что хочется щуриться. Гардеробщица вешает мой дождевик между двумя кашемировыми пальто и смотрит на него, как на пятно. Между колоннами висит портрет основателя, старика в бакенбардах и жилете.

Я встаю у стены, откуда видны обе двери.

Геннадий Ардашев говорит со сцены о социальных лифтах. Он застройщик, про лифты знает всё. «Наши девочки», «таланты из регионов», «дать шанс». Я прячу руки в рукава: пальцы ледяные с самого утра, а через десять минут мне выходить к микрофону.

Даша выходит первой.

— Мой папа двадцать лет спускался в шахту, чтобы я однажды поднялась на эту сцену. — Пауза. — Папа, я поднялась. Спасибо за всё.

Ардашев аплодирует громче всех.

Злата рассказывает про дом у реки: мама играет Шопена, а весной в окно слышно, как трогается лёд. Голос у неё дрожит в правильных местах. Женщина за ближним столиком промокает глаза салфеткой.

Моя история помещается в четыре строчки.

Ступенек на сцену пять. На третьей немеют пальцы. Микрофон стоит высоко, но опустить его — значит взяться, и тогда все увидят, как у меня трясутся руки. Я поднимаю подбородок. Свет огромной люстры бьёт в глаза, за ней двести лиц.

— Ульяна Мезенцева. Находка, юридический факультет. Спасибо фонду за грант. Я постараюсь, чтобы он не пропал зря.

Всё.

Ведущая ждёт продолжения. Зал тоже ждёт. Я ухожу со сцены в полной тишине.

А потом, как в тумане, слышу редкие аплодисменты.

Массивная колонна у портрета основателя толщиной в пару обхватов. Идеальное укрытие: за ней не видно зал, но слышно всё. Глоток воды. Четыре, семь, восемь.

Обойдя колонну во второй раз, я замираю. С той стороны раздаются голоса.

— Надо было тебе что-нибудь про лифты впарить.

— Да лучше тебе. Твой батя их вообще строит.

Низкий, ленивый смех.

— Ну и? — переспрашивает первый. — Давай, выбирай.

— Первая — стендап. Вторая — открытка. — Голос второго парня звучит скучающе и тихо. — А третья самая скучная.

Можно остаться в тени. Допить воду, досчитать до восьми и тихо убраться восвояси.

Я выхожу.

Первый — кудрявый, с бокалом в каждой руке, смеется слишком громко. Второй стоит чуть в стороне. Он выше меня на голову, единственный в зале не в пиджаке, а в темно-сером свитере крупной вязки, но почему-то именно по этому свитеру ясно: он стоит дороже всех здешних костюмов вместе взятых. Почти черные волосы падают на лоб. Поперек левой брови змеится тонкий шрам.

Сердце предательски ускоряет ритм, а в животе разливается жар вперемешку со страхом. Это неправильно. И опасно.

Пальцы сами находят ремешок часов.

— Скучная — это та, кому не нужно никого развлекать, — говорю я. — А ты, кажется, перепутал нас с аниматорами.

Кудрявый складывается пополам и хохочет, чуть не расплескивая содержимое бокалов.

— Блин, — стонет он, вытирая уголок глаза. — Она тебя сделала.

Второй даже не шевелится. Он лениво он скользит по мне взглядом. Тёмно-карие глаза. В них нет ни искры веселья, ни злости. Но по коже у меня пробегает мороз, а шея предательски наливается жаром.

Смех кудрявого я бы еще пережила. Но этот взгляд...

Ничего хорошего он мне не сулит.

Глава 2. Тень

Я разворачиваюсь и иду к окну. Стараюсь держать спину прямо, но руки предательски дрожат. Приходится сжимать их в кулаки.

— Ты чего такая бледная? — Даша подкатывает ко мне с бокалом. — Они тебе что-то сказали?

— Да всё нормально. Просто они конченые.

Даша вытягивает шею, вглядывается в дальний угол зала и одобрительно присвистывает.

— Может, познакомиться хотели?

— Да зачем они мне сдались.

Чей-то крик прорезает пространство.

— Это она! Эта нищебродка! Она стояла рядом!

Зал сначала оборачивается к стене, где висит портрет. По парчовому жилету старика-основателя медленно расползается тёмное пятно. А потом все поворачиваются ко мне.

Девушка в изумрудном платье тычет в мою сторону рукой. Я смотрю на её бокал. Он абсолютно пуст. Но больше, кажется, никто этой мелочи не замечает.

— Эй! — Даша делает шаг вперёд, заслоняя меня. — Она стояла со мной!

Её голос тонет в общем гуле. Кто-то уже зовёт координатора, кто-то тычет в нас телефонами. О презумпции невиновности здесь никто не слышал.

Я сжимаю ремешок часов и смотрю сквозь толпу. У колонны стоит парень со шрамом и тёмно-карими глазами.

Он смотрит на меня. И молчит.

Матвей

— Тень!

За вечер я слышу это раз двадцать.

Карина Шереметьева целует воздух у моей щеки и обдаёт меня духами и красным вином. Хлопки по плечу, «ну ты как», «а мы думали, ты в Лондоне». Остров хорошо помнит моё прозвище. Меня это устраивает. Имя здесь всё равно принадлежит отцу.

Год назад я ушёл в академ со второго курса экономики. Отец поставил условие: вернёшься — на юрфак. «Юрист в семье нужнее экономиста». Мне было всё равно. Так я и стал первокурсником. Зачётка чистая, репутация — наоборот.

Весь вечер я держу один и тот же бокал. Шампанское в нём давно согрелось. Карина пятится, помахивая бокалом, и рассказывает про Муша-Кей — какая там была тоска. Хохочет. Я смотрю поверх её причёски на окно.

У окна стоит скучная. Держит стакан двумя руками, и даже отсюда видно, как в нём дрожит сок.

Ульяна Мезенцева из Находки.

Так она представилась со сцены. Двух других я забыл сразу. Это имя застряло в голове.

Карина делает ещё шаг назад, и её бокал встречается с портретом на стене. Вино выплёскивается дугой. По нарисованному лицу ползёт тёмное пятно. Карина смотрит на пустой бокал. Потом по сторонам. Её взгляд натыкается на меня и задерживается на секунду.

Я ничего не делаю.

— Это нищебродка! — кричит Карина и тычет бокалом в сторону окна. — Она стояла рядом!

Мезенцева белеет. Правой рукой берёт себя за левое запястье, поверх часов. Её подруга-стендап что-то доказывает и машет руками. Никто её не слушает.

Мезенцева смотрит прямо на меня.

Я выдерживаю этот взгляд. Это нетрудно.

Координатор фонда уже рядом с ней. Говорит тихо. Грантница кивает. Ни слова в свою защиту. Забирает у подруги жёлтый дождевик и идёт через весь зал к выходу. Толпа расступается.

— Слушай, а она ничего, — говорит Марк. — Даже не пискнула.

Я ставлю тёплое шампанское на поднос официанта.

Меня это не касается.

Ухожу, ни с кем не прощаясь.

* * *

К полуночи эллинг гудит. Горит верхний свет, в камине трещат берёзовые поленья, на длинном столе коробки с пиццей и чья-то колонка. Свечи и чёрное будут в пятницу. Сегодня все просто провожают каникулы.

Карина сидит с краю и пьёт воду из бутылки. Крутит на пальце кольцо и поглядывает на меня. Я смотрю в огонь.

Алиса Вяземская поднимается, и все затихают. Это она умеет с девятого класса: встать так, чтобы все замолчали. Взгляд у неё проходит по каждому, а на мне задерживается.

— Сезоны, — говорит она. — В пятницу. У нас и претендентки есть. Халявщицы.

Кто-то свистит. Кто-то барабанит ладонями по столу.

Арсений Бельский поднимает кусок пиццы.

— За подарки фонда Ардашевых. — Смотрит на меня. — Щедрый у тебя батя, Тень.

Ради славы отец пойдёт на всё. Даже гранты раздаст.

Лёва Гарин морщится, как от кислого, и отодвигает бокал. Это вижу только я. Лёву кажется тихим, но я давно заметил, что это обманчивое впечатление.

Марк плюхается на лавку рядом и закидывает руку мне на плечи.

— Первый раз играешь, Тень. — Он скалится. — Боишься?

— Нет, — говорю я.

Я больше никогда не проиграю.

В огне почему-то проступает белое лицо у окна и пальцы, сжатые на запястье. Я засвечиваю этот кадр, как испорченный.

Пятница. Три девушки, три сезона.

Если мне достанется скучная — закончу с ней до октября.

Глава 3. Двадцать три шага

За три дня до жребия…

Ульяна

2 сентября, 00:40

Даша возвращается за полночь. В одной руке у неё туфли, в другой салфетка, свёрнутая кульком.

— Это тебе. — Кулёк ложится мне на подушку. Внутри четыре канапе, у одного отвалилась креветка. — Я им там всё объяснила. Минут двадцать объясняла. Меня никто не слушал, зато я поела.

— Спасибо.

— За канапе или за то, что орала?

— За то, что орала. И за канапе тоже.

Даша падает на свою кровать прямо в платье.

— Козлы, — сообщает она потолку. — Богатые и красивые. Обидно.

Я выключаю свет.

Через пять минут Даша уже сопит. Я лежу на спине и смотрю на полоску света из коридора.

Четыре — вдох. Семь — держу. Восемь — выдох.

До дверей Белого зала было двадцать три шага. На седьмом кто-то за спиной повторил «нищебродка». На пятнадцатом щёлкнула камера телефона. Я досчитала до двадцати трёх ровно и только на улице разжала кулаки.

Четыре. Семь. Восемь.

А там внутри была координатор фонда. Она взяла меня за локоть так мягко, что со стороны это выглядело заботой, и сказала в самое ухо: «Ульяна, идите отдыхать. Завтра в десять — ко мне». Я кивнула.

И ещё был он.

Парень со шрамом стоял у колонны и смотрел, как я иду.

У меня горит шея. Сейчас, в темноте, четыре часа спустя. Я переворачиваюсь лицом к стене и считаю, пока его лицо не расплывается.

В четыре я снова не сплю.

На экране сообщение от мамы, пришло в начале первого: «Ну как, выступила? Не мёрзнешь там?»

Я печатаю: «Выступила. Всё хорошо. Тут красиво».

Из трёх фраз одна неправда. Не так и много. Отправляю.

Мама после ночной смены спит. Прочитает, когда проснётся, и будет думать, что у меня всё хорошо. Пусть думает.

* * *

Кабинет фонда на втором этаже главного корпуса, от Флигеля семь минут. Две девушки на ступенях замолкают, когда я прохожу мимо, и начинают снова, когда я уже у двери.

Координатора зовут Лариса Евгеньевна. Каре, нитка жемчуга, голос, которым в аэропорту объявляют задержку рейса. На стене за её спиной Геннадий Ардашев вручает кому-то грамоту размером с дверь.

— Садитесь, Ульяна.

Я сажусь так, чтобы видеть дверь. Дверь закрыта. От моего стула до неё четыре шага.

Лариса Евгеньевна кладёт передо мной лист. Бланк фонда, вверху герб, внизу чья-то круглая подпись.

— Вчера поступило заявление. Студентка утверждает, что видела, как вы залили портрет.

— Это неправда.

— Я понимаю. — Она кивает так, как кивают ребёнку, который клянётся, что не трогал варенье. — Поэтому будет дисциплинарная комиссия. Девятого числа. До её решения грант приостановлен. Комната во Флигеле пока за вами.

Пока.

— У меня есть свидетель. Дарья Кулешова стояла рядом со мной.

— Дарья Кулешова — ваша соседка и такая же грантница фонда. Комиссия это учтёт.

Заинтересованное лицо. Значит, если мы попали сюда по гранту, то наше слово ничего не значит. Пальцы под столом находят ремешок часов.

— Холсту сто тридцать лет, — мягко добавляет Лариса Евгеньевна. — Реставратор уже назвал сумму. — Она складывает руки на столе. — Ульяна, если подтвердится… вы понимаете.

— Понимаю. В условиях гранта есть пункт про дисциплинарные взыскания. Я его читала.

— Вот и хорошо.

Хорошего тут мало. Потерять грант — значит потерять комнату. Потерять комнату — значит купить билет. Девять тысяч километров на восток.

А возвращаться мне нельзя.

Девять тысяч километров — единственная дверь, которую я закрыла за собой до конца. Что за ней, я не думаю. Я давно научилась останавливаться на этом месте.

Четыре — вдох.

На лестнице я замечаю, что держу себя за левое запястье. Разжимаю пальцы.

* * *

В два часа фонд выкладывает пост: «Новые лица фонда Ардашева: наши девочки из регионов». Двенадцать фотографий.

Ардашев на сцене с поднятой ладонью. Даша в середине сцены. Злата с мокрыми глазами. Я у микрофона: подбородок вверх, руки за спиной. Похожа на подсудимую на последнем слове.

Под снимками мелко: «Фото: Илья Ткач».

Я листаю обратно. На кадре со Златой за её плечом виден портрет основателя. Жилет чистый, парча блестит. Значит, у фотографа есть «до». Если он снимал весь вечер, у него есть и «после». А между ними минуты, и в каждую из них я где-то стою.

В посте времени нет. В исходниках оно есть всегда.

Клетчатый блокнот я купила в Находке, в киоске у автовокзала, за день до отъезда. Тогда я не знала, зачем он мне. Сажусь на кухне Флигеля лицом к двери, открываю первую страницу и ставлю дату.

Пункт 1. Фотограф — И. Ткач. Найти.

Пункт 2. Время на снимках. Исходники.

Пункт 3. Свидетель — Даша.

Под третьим пунктом приписываю мелко: «заинтересованное лицо». Обвожу. Других свидетелей у меня нет и не будет.

Закрываю блокнот. Открываю снова и подчёркиваю первый пункт два раза.

Вечером кто-то кидает в общий чат первого курса фото портрета. Крупно: тёмное пятно на парчовом жилете. Подпись: «вандалка на гранте».

Я смотрю, как растёт счётчик реакций. Двадцать шесть. Тридцать один. Кто-то ставит клоуна, и клоунов сразу становится восемь.

«а чё ей будет?»

«грант снимут, поедет к себе в тайгу»

«она из Находки, там море»

«одинаково»

Между ними кто-то пишет: «а правда, что тень вернулся?» — и получает четыре сердечка. Кто такой Тень, я не знаю. Мне всё равно.

Тридцать девять клоунов. Сорок.

Сорок человек, которые ни разу со мной не говорили, уже вынесли решение. Заочно. Быстрее любой комиссии.

«Выйти из чата?»

Выйти.

«Вы покинули чат».

Телефон со мной тоже на «вы». Сегодня со мной все очень вежливые.

Даша смотрит в свой экран и хмурится.

— Ты вышла? Зря. Я остаюсь. Мне надо знать, кого бить.

Вечером на почту падает письмо из деканата: «Списки академических групп». Ю-11, восемнадцать фамилий.

Первая строка: «1. Ардашев М.».

Веду пальцем вниз. «11. Мезенцева У.».

Значит, я всё-таки учусь? Или нет? Надо будет завтра выяснить.

Итак. Ардашев. Человек на сцене, который говорил про лифты. Значит, это его сын или другой родственник. Неважно.

Даша заглядывает мне через плечо и присвистывает.

— Ардашев? — Она стучит ногтем по экрану. — Это тот самый? Сын фонда? Со шрамом?

— Откуда ты знаешь?

— Да про него в чате весь вечер пишут. Девчонки с медиа уже воют.

Шрам. Тонкий, через левую бровь. Я помню его слишком хорошо для человека, которого видела две минуты. Шея снова горит. Я прижимаю к ней ладонь. Ладонь ледяная, а шея горит всё равно.

Он знал, кто я, раньше, чем я вышла к нему из-за колонны. Я сама назвала себя со сцены. Фонд его отца выбрал моё эссе. Его отец платит за эту комнату и за каждый день, который я здесь проживу.

Я встаю и иду к двери. Мне нужен воздух.

Четыре — вдох. Семь — держу.

Восемь не наступает.

Сын человека, который оплачивает мою учёбу. Кажется, я с самого начала ему не понравилась. Неужели это он велел кому-то облить портрет, чтобы свалить всё на меня?

Глава 4. Я лучше умру

За сутки до жребия…

Ульяна

Сегодня я просыпаюсь в пять. Даша раскинулась поперёк кровати, одна нога на полу. Знаю, что больше не усну, поэтому перебираю в голове всё, что происходит.

У фотографа фонда, Ильи Ткача, сайт на белом фоне: свадьбы, выпускные, корпоративы. Внизу почта.

Первое письмо выходит вежливым. Меня зовут, я была на празднике, можно ли посмотреть исходники. Перечитываю три раза и вычёркиваю одно «пожалуйста». Два подряд — это уже мольба. Отправляю в 05:40 и открываю блокнот.

Пункт 4. Ардашев М.

Я всё-таки решилась подойти к нему после праздника.

Буквы в тетради расплываются, сливаясь в серые кляксы, и я снова там. Вчерашний вечер. Адская жара, громыхающий бас и запах дорогого парфюма, смешанный с перегаром.

Я выискивала его взглядом, пробираясь сквозь гудящую толпу в актовом зале. Меня шатало от возмущения: ложь, перешёпывания за спиной — я не могла это просто так оставить. Справедливость для меня не пустое слово, даже если за неё приходится идти на эшафот. А Ардашев и был этим эшафотом.

Я репетировала разговор сотню раз. Выбрала момент, когда его «свита» отвлеклась, и он остался один.

Собрала всю волю в кулак, чтобы не дрожал голос. Подошла. Он даже не сразу повернулся, продолжая смотреть в стену, будто меня тут просто не существовало.

— Ардашев, — мой голос предательски дрогнул, но я заставила себя продолжить. — Нам нужно поговорить. Насчет портрета. Подтверди, что это была не я. Ты ведь видел.

Он медленно, по-кошачьи повернул голову. Во взгляде — оценка. Так и хотелось заехать кулаком в эту самодовольную физиономию.

— Ты сейчас серьёзно? — От его низкого голоса между нами завибрировал воздух.

Он шагнул ближе, вторгаясь в личное пространство, отрезая пути к отступлению. Вся моя хрупкая уверенность тут же испарилась.

— Д-да, — выдохнула я, чувствуя, как предательски разгорается лицо. Я ненавидела себя за эту слабость, за то, что рядом с ним моя праведная злость превращалась в трепет. — Скажи координатору правду. Ты единственный, кто может это исправить.

— А почему я должен ради тебя шевелиться? — он чуть склонил голову, разглядывая меня, как диковинного жука.

— Потому что это ложь! — выпалила я, забыв про осторожность. — И ты знаешь, что я не виновата.

— Интересно, — протянул он, и уголок его рта дрогнул в усмешке, которая не коснулась глаз.

К этому моменту я уже с трудом дышала. Его близость давила физически. Я привыкла бороться за правду, привыкла не бояться учителей и директоров, но перед я почему-то размякла.