Пленница Мардина. Турецкий ястреб

Глава 7

Дверь медленно открывается, и старые петли жалуются на каждый миллиметр движения.

Я замираю под одеялом, не дыша, вцепившись пальцами в ткань. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно по всему Мардину.

Неужели…

Нет, это не Шахин.

Силуэт в дверном проёме – женский.

Облегчение накатывает волной, но тут же сменяется новым страхом. Кто это? Что ей нужно?

Фигура замирает на пороге, словно сама боится войти. Я вглядываюсь в темноту, пытаясь разглядеть лицо. Луна льётся через огромное арочное окно, заливая комнату серебристым светом, и я вижу женщину не старше тридцати пяти – худую, почти призрачную, в длинном тёмном платье. Волосы распущены, чёрные, до пояса. Она стоит неподвижно, и в лунном свете кажется существом из другого мира.

Потом она тихо, очень тихо ступает в комнату и прикрывает за собой дверь.

Я инстинктивно натягиваю одеяло ещё выше. Готовлюсь кричать, если понадобится. Или драться. Хотя что я могу против кого-то здесь?

Женщина делает шаг. Потом ещё один. Движется медленно и осторожно.

Она останавливается в нескольких шагах от кровати. Я вижу её лицо – бледное, измождённое, с острыми скулами и запавшими глазами. Но черты знакомые. Слишком знакомые. Те же резкие линии, что у Шахина. Тот же изгиб бровей. Та же горбинка на носу.

Родственница.

Мы смотрим друг на друга в тишине. Она изучает меня долгим, пристальным взглядом. В её глазах нет враждебности тёти Шахина. Нет любопытства тётиных помощниц. Там что-то другое. Что-то, отчего сжимается горло.

Сочувствие.

– Не бойся, – говорит она тихо.

По-турецки. Говор отличается от того, что я изучала в университете, впрочем, как у всех здесь. Но я её понимаю.

Однако делаю нарочито непонимающее лицо. Хмурюсь. Качаю головой, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

– I don’t understand, – выдавливаю я. – Who are you?

Английский звучит слишком громко в ночной тишине. Слишком резко.

Женщина смотрит на меня. И на её губах появляется грустная улыбка.

– Ты понимаешь меня, – говорит она мягко, всё ещё по-турецки. Голос у неё тихий, но уверенный. – Я вижу это по твоим глазам. Они вздрагивают, когда я говорю. Совсем чуть-чуть. Но вздрагивают.

Я сжимаю кулаки под одеялом.

Я упрямо молчу, глядя на неё с показным непониманием. Это может быть ловушка. Шахин мог прислать её проверить меня. Или его тётя – чтобы получить ещё один козырь против меня.

Женщина медленно, с какой-то осторожной грацией, садится на самый край кровати. Я инстинктивно отодвигаюсь, прижимаясь спиной к кованому изголовью. Она замечает это и останавливается, не приближаясь больше.

– Меня зовут Мелек, – говорит она. – Я сестра Шахина. Старшая сестра.

Она делает паузу, ожидая реакции.

Я держу лицо неподвижным. Но теперь понимаю, откуда взялось сходство. Но если Шахин – это сила и власть, то она – тень. Призрак того, кем могла бы быть.

– Ты можешь не отвечать мне, – продолжает Мелек, и в её голосе нет обиды. Только усталость. – ты можешь притворяться, что не понимаешь. Это умно. В этом доме осторожность – твоё лучшее оружие.

Она отводит взгляд, смотрит в окно. На звёзды, густо рассыпанные по чёрному небу.

– Но я всё равно буду говорить, – добавляет она тихо. – потому что мне нужно тебе кое-что сказать. А ты… – она снова смотрит на меня, – ты решишь сама, верить мне или нет.

Я не двигаюсь. Не говорю. Просто смотрю на неё, на эту странную женщину-призрака, которая пришла ко мне посреди ночи.

Часть меня хочет закричать, позвать на помощь. Другая часть – та, что выжила в детском доме, которая научилась читать людей, – говорит мне ждать. Слушать.

Потому что в её глазах я вижу то, что знаю слишком хорошо.

Боль.

Мелек молчит несколько секунд, собираясь с мыслями. Её пальцы нервно теребят край платья – единственное, что выдаёт её волнение.

– Я видела, как ты смотрела на Шахина сегодня вечером, – говорит она наконец. – видела твою злость, желание бороться.

Она поворачивается ко мне. В лунном свете её лицо кажется высеченным из мрамора.

– Я была такой же. Много лет назад.

Я непроизвольно напрягаюсь. Что она имеет в виду? Её тоже держали где-то против воли?

Мелек продолжает, и в её голосе – боль прожитого:

– Не борись с ним в открытую. Пожалуйста. – она почти умоляет. – Ты только сделаешь себе хуже. Он… он не привык к неповиновению. Ему никто никогда не говорит «нет». А когда говорят…

Она замолкает, и я вижу, как её челюсть сжимается.

– А тётя Хюмейра, – голос становится жёстче, – наша тётя… она использует каждый твой промах против тебя.

Мелек вздыхает.

– Тётя Хюмейра ненавидит слабость. Но ещё больше она ненавидит тех, кто угрожает её власти в этом доме. Она и маму нашу не любила. А ты теперь для неё угроза. Самая большая угроза за все последние годы.

Я лежу неподвижно, стараясь сохранять безразличное выражение лица. Но внутри всё сжимается. Я вспоминаю тётю – её ледяной взгляд, презрительно поджатые губы, то, как она смотрела на меня, будто на грязь под ногами.

– Я знаю, ты хочешь бежать, – Мелек наклоняется ближе и шепчет: – Я вижу это. Ты планируешь. Ищешь выходы. Я тоже так делала когда-то.

Мороз по коже. Она всё видит.

– Но будь осторожна, – её голос становится умоляющим. – очень, очень осторожна. Потому что, если ты попытаешься и провалишься… он лишит тебя даже той маленькой свободы, что есть сейчас.

Она отстраняется, и на её лице – такая боль, что мне хочется спросить. Что с ней случилось?

Мелек замолкает. Смотрит на свои руки. Я вижу, как она борется с собой, размышляя говорить дальше, или нет.

Потом она поднимает голову, и в её глазах появляется что-то новое. Нежность.

– Я знаю его с детства, – говорит она мягко. – Шахина. Моего младшего брата.

В её голосе столько тепла, что я невольно вздрагиваю. Как можно так говорить о человеке, который…

– Он не чудовище, – продолжает Мелек, словно читая мои мысли. – Я знаю, ты думаешь, что он чудовище. Что он монстр, который похитил тебя, разрушил твою жизнь. – она качает головой. – Но он не такой.

Гнев вспыхивает во мне, горячий и яркий. Я сжимаю одеяло пальцами. Хочу закричать: Он ещё хуже, чем такой!

Но я должна держать лицо каменным. Хотя уже сомневаюсь, что получается.

Мелек смотрит куда-то вдаль, сквозь меня, сквозь стены, в прошлое.

– Он потерял всех, кого любил, – говорит она тихо. – Нашего отца убили на горной дороге недалеко от сирийской границы. Его машину расстреляли люди из враждебного клана. Я помню тот день. Шахину было двенадцать. Совсем ещё ребёнок. Он вернулся домой из школы, и ему сказали… – её голос дрожит. – Я видела, как что-то сломалось в нём в тот момент.

Она делает паузу, сглатывая.

– А мама… Мама не смогла пережить потерю. Она любила отца так сильно, что когда он умер, часть её умерла вместе с ним. Она просто… угасла. Год спустя её не стало. Она умерла во сне, и врачи сказали, что сердце остановилось. Но я знаю правду. Она не хотела больше жить.

Мелек касается своей груди, там, где сердце.

– Шахин был слишком молод, когда взвалил на себя семью. Всю ответственность. Людей, которые зависят от него. – голос Мелек срывается. – Он научился не привязываться. Не любить. Потому что для него любовь – это потеря. Боль. Смерть.

Она поворачивается ко мне, и в её глазах блестят слёзы.

– Он боится снова потерять кого-то. Вот почему думает, что никого не любит. Так проще.

Я лежу, глядя на неё, и что-то шевелится внутри. Что-то, что я не хочу чувствовать.

Понимание.

«Нет», – жёстко говорю я себе. Нет. Это не оправдание. Многие теряют родителей. Я потеряла. Но я не похищаю людей.

Но образ всё равно всплывает в голове – Шахин, ребёнок, получающий весть о смерти отца. Шахин у постели мёртвой матери.

Я отгоняю эти мысли. Мне нельзя его жалеть. Нельзя.

Мелек смотрит на меня долгим взглядом.

– Я не оправдываю то, что он сделал, – говорит она, словно снова читая мои мысли. – То, что он делает с тобой. Это неправильно. Это жестоко. Но я хочу, чтобы ты знала… – она выдерживает паузу, – он способен на большее. На лучшее. Просто он забыл, как быть человеком.

В моей голове роятся вопросы. Сотни вопросов.

Почему ты здесь, в этой комнате, посреди ночи? Почему говоришь со мной, рискуя? Что случилось с тобой? Почему ты такая худая, такая бледная? Почему тебя не было у ворот, когда меня привезли? Где ты вообще живёшь в этом доме? Почему тётя здесь хозяйка, а не ты? Почему? Почему?..

Я смотрю на Мелек – на её измождённое лицо, на запавшие глаза, на слишком острые скулы. На платье, которое висит на ней, как на вешалке. На руки, такие тонкие, что, кажется, их можно сломать одним неосторожным движением.

Она не просто худая. Она истощена. Как человек, который долго голодал. Или болел. Или…

«Я была такой же. Много лет назад», – сказала она.

Что она имела в виду?

Вопросы толкутся у меня в горле, рвутся наружу. Я почти открываю рот, почти спрашиваю.

Но останавливаю себя в последний момент.

Если я заговорю по-турецки, я выдам своё оружие. Своё единственное преимущество. Возможность подслушивать, понимать, знать то, что они думают, что я не знаю.

Я не могу это потерять. Не сейчас. Я ещё не знаю, кто эта женщина на самом деле. Союзник? Враг? Шпионка Шахина? Или ещё одна пленница в этом доме?

Но я смотрю на неё и чувствую тепло.

Мелек встаёт. Медленно, осторожно, будто её тело болит от каждого движения. Она разглаживает платье дрожащими пальцами.

– Я просто хотела, чтобы ты знала, – говорит она тихо, – ты здесь не одна.

Она делает шаг к двери. Рука тянется к ручке.

Потом останавливается. Оборачивается.

– Спи, – говорит она мягко.

И выходит.

Я падаю на подушку. Лежу неподвижно, глядя в потолок со сводчатыми арками. Слова Мелек крутятся в голове, как осколки разбитого зеркала.

Я закрываю глаза, стараясь заснуть.

Почти проваливаюсь в дремоту, когда в тишине особняка раздаётся крик.

Протяжный, женский, полный страха.

Я срываюсь с кровати – и в два шага уже у двери.

Глава 8

Почти проваливаюсь в дремоту. Веки тяжелеют. Образ Мелек медленно расплывается в темноте. Дыхание замедляется. Тело начинает погружаться в сон.

И тут в тишине особняка раздаётся крик.

Протяжный, женский, полный страха и боли.

Адреналин взрывается в крови. Я срываюсь с кровати – и в два шага уже у двери. Сердце колотится. Руки дрожат, когда я хватаюсь за холодную ручку.

Голоса. Внизу. Женские голоса – один тихий, всхлипывающий, другой резкий, злобный.

Что-то случилось с Мелек!

Я выскальзываю во дворик. Прижимаюсь к стене, двигаюсь к лестнице. Каждый шаг отдаётся эхом в тишине, и я замираю, прислушиваясь.

Звуки становятся чётче. Плач. Злобное шипение.

Я добираюсь до поворота. Впереди – арка, ведущая в другую часть дворика. Оттуда льётся лунный свет и доносятся голоса.

Осторожно выглядываю из-за угла.

И замираю.

Хюмейра в центре. Её фигура – прямая, властная – отбрасывает длинную зловещую тень на камни. В руке она сжимает чёрные волосы.

Волосы Мелек.

Мелек на коленях перед ней. Голова запрокинута назад. Лицо искажено болью. Она тихо плачет, но не пытается вырваться.

Хюмейра наклоняется к ней и шипит. Голос низкий, полный яда:

– Позор нашей семьи. Ты всегда была позором.

Она дёргает волосы. Мелек вскрикивает.

– Распущенная шлюха, которая опозорила имя Асланбеев. Ты думала, я забыла? Думала, тебе все простили?

Ещё один рывок. Мелек всхлипывает, но не произносит ни слова.

– Надо было тебя убить тогда же, – продолжает Хюмейра, и в её голосе такая ненависть, что у меня внутри всё холодеет. – Твой позор стоил нам крови!

Я сжимаю кулаки. Хочу выйти. Хочу закричать. Но ноги не слушаются.

Хюмейра отпускает волосы и бьёт Мелек по лицу. Звук удара эхом разносится по двору. Мелек падает на камни.

– Ты бельмо на глазу семьи, – выплёвывает тётя. – Постоянное напоминание о нашем падении. И теперь ты смеешь шататься по дому по ночам? Что ты вынюхивала, бесстыжая?

Кровь стучит в висках. Я делаю шаг вперёд, уже не думая о последствиях.

Но тут из темноты появляется Шахин.

Он движется бесшумно, как хищник. Широкие плечи, прямая спина. В лунном свете его лицо кажется высеченным из камня.

– Отпусти её, – голос низкий, ледяной. – Немедленно.

Хюмейра вздрагивает. Оборачивается. На её лице мелькает что-то похожее на страх, но она быстро прячет его за маской праведного гнева.

– Племянник, ты не понимаешь. Эта тварь…

– Я сказал – отпусти.

Он делает шаг вперёд. Всего один. Но в этом движении столько власти, столько холодной угрозы, что даже я, спрятавшаяся за углом, чувствую, как мурашки бегут по коже.

Хюмейра медленно разжимает пальцы. Волосы Мелек выскальзывают из её руки. Мелек съёживается на камнях, обхватив голову руками.

Тётя выпрямляется, пытаясь сохранить достоинство. Поднимает подбородок.

– Ты слишком мягок с ней, Шахин. Она должна была умереть за то, что сделала.

– Замолчи.

– Из-за неё погиб твой отец! – голос Хюмейры срывается. – Её вина! Её кровь должна смыть позор!

Шахин не двигается. Стоит неподвижно как статуя. Но в воздухе что-то меняется.

– Ещё одно слово, – произносит он тихо, очень тихо, – и ты покинешь этот дом, тётя.

Пауза. Хюмейра бледнеет.

– Ты не посмеешь…

– Испытай меня.

Они смотрят друг на друга. Битва взглядов. Битва воли двух людей.

Хюмейра отводит глаза первой.

– Никто не тронет Мелек, – продолжает Шахин, и в его голосе звучит абсолютная власть. – Никто. Это мой приказ. В последний раз повторяю.

Хюмейра стоит, сжав кулаки. На её лице – плохо скрытая ненависть. Потом она переводит взгляд на скорчившуюся на камнях Мелек.

– Рано или поздно ты это поймёшь, что я права, племянник. – бросает тётя. – И тогда пожалеешь о своей мягкости.

Она разворачивается и идёт прочь. Спина прямая, шаги размеренные. Но я вижу, как дрожат её руки.

Она проходит мимо моего укрытия. Я прижимаюсь к стене не дыша.

Когда Хюмейра уходит, я осторожно выглядываю снова.

Шахин стоит неподвижно несколько секунд. Потом медленно подходит к Мелек. Наклоняется. Протягивает руку.

Мелек вздрагивает, словно ожидая удара. Но он просто берёт её за руку и помогает подняться.

Она встаёт на дрожащих ногах. И тут её плечи начинают трястись. Беззвучные рыдания сотрясают худое тело.

Шахин обнимает сестру.

Я застываю.

Это не властный жест. Не демонстрация контроля. Это… нежность. Осторожная, почти отцовская нежность к старшей сестре.

Он прижимает её голову к своему плечу. Гладит по спутанным волосам. Говорит что-то тихое – я не слышу слов, но интонация успокаивающая, мягкая.

Мелек прижимается к нему, как ребёнок, ищущий защиты. Её пальцы сжимают его рубашку.

Я стою за углом, не в силах отвести взгляд.

Он способен на такую нежность?

Этот человек, который похитил меня. Который держит меня здесь против воли. Который смотрел на меня с холодной властностью и говорил, что я принадлежу ему.

Этот человек способен вот так обнимать плачущую сестру?

Трещина. Маленькая трещина в образе монстра, который я выстроила в голове.

Мне это не нравится.

Легче ненавидеть монстра. Легче планировать побег от чудовища. Но как ненавидеть человека, который…

Я слишком увлечена сценой. Слишком потеряна в своих мыслях.

Мне лучше уйти.

Выпрямляюсь и локтем задеваю что-то на узком выступе стены.

Керамический горшок с цветком падает.

Грохот разбивающейся керамики взрывается в ночной тишине.

Время замирает.

Шахин мгновенно поворачивает голову в мою сторону.

Наши взгляды встречаются.

Одна секунда. Одна проклятая секунда, в которой я вижу, как его глаза расширяются от удивления, потом сужаются в понимании.

Я срываюсь с места.

Хватаю осколки горшка – инстинктивно, бессмысленно, будто это что-то изменит – и бегу.

Босые ноги больно ударяются о камни. Сердце колотится в ушах. Двор кажется бесконечным.

Врываюсь в свою комнату.

Захлопываю дверь.

Прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться. В руках всё ещё осколки – я роняю их. Они со звоном рассыпаются по полу.

Дышу. Просто дышу.

Он видел меня. Он знает, что я была там. Что я всё слышала.

Что он сделает? Накажет? Запрёт? Лишит той призрачной свободы, что есть сейчас?

Я медленно отхожу от двери.

И застываю.

В огромном арочном окне снаружи на узком балконе – силуэт.

Широкие плечи. Высокая фигура, которую я узнала бы в любой темноте.

Шахин.

Он стоит за стеклом, глядя на меня. Лунный свет за спиной превращает его в призрака ночи. Лица не видно. Но я чувствую его взгляд.

Глава 9

Шахин стоит за стеклом. Лунный свет за его спиной выхватывает из темноты силуэт, чеканит детали: острый ворот рубашки, прядь иссиня-чёрных волос, чуть склонённую голову.

Лица не разглядеть, но я всем телом ощущаю его взгляд – тяжёлый, пронзающий. Пячусь назад, пока не натыкаюсь на кресло. Руки сами вцепляются в холодную спинку, ища опору.

Тень за окном не шелохнётся.

– Шахин… – срывается с губ почти беззвучный шёпот. Не знаю, к кому я обращаюсь: к нему или к собственному страху.

Сердце замирает, а в следующий миг пускается вскачь, до боли сотрясая рёбра.

Я не двигаюсь. Не дышу. Застыла посреди комнаты – босая, в одном халате, с растрёпанными волосами. И он не двигается. Нас разделяют метры, стекло, ночная тишина. Но я чувствую его так остро, будто между нами натянута невидимая нить. Она дрожит, звенит от напряжения и вот-вот лопнет.

Воздух густеет, его становится трудно вдыхать.

Войдёт?

Часть меня хочет кричать: «Уйди! Оставь меня в покое!» Другая – та, в которой я боюсь признаться даже себе, – замерла в напряжённом ожидании.

Что он сделает?

Секунды растягиваются в вечность.

В голове – чужие мысли. Его мысли: «Ты видела то, чего не должна была».

Я отшатываюсь, не желая слышать его даже в собственном сознании. Но образы вторгаются без спроса – настойчивые, безжалостные. И я снова слышу: «Глупая. Храбрая. Безрассудная Александра… Опасная девочка».

Шахин прижимает ладонь к стеклу.

Я, сама не понимая зачем, делаю шаг вперёд. И ещё один. Теперь мы стоим так близко, что нас разделяет лишь миллиметр стекла, его ладонь и моё отражение в тёмном силуэте.

Я поднимаю взгляд. В его глазах – бездна. И голод.

Паника ледяной хваткой сжимает горло. Я отшатываюсь, крепко зажмурив глаза. Не хочу. Не хочу это чувствовать. Но снова открываю и смотрю.

Его рука медленно соскальзывает со стекла.

Мы смотрим друг на друга. Между нами – пропасть.

«Ты – мой враг», – кричит всё моё существо. – «Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. Всегда буду ненавидеть…»

Шахин едва заметно склоняет голову. Словно слышит. Словно понимает.

Он делает шаг назад, не разрывая зрительного контакта. Ещё один. Отступает к самому краю балкона, к тёмной линии перил.

Его губы шевелятся. Я не слышу, но понимаю, что он говорит:

– Спокойной ночи, Александра.

А потом он просто растворяется в ночи.

Я распахиваю дверь. Штиля больше нет. Ветер треплет волосы. В комнату врывается густое, сладкое тепло и шёпот долины – тонкий, похожий на шелест шёлка на ветру. Он катится вверх по склону, наполняя воздух почти мистическим дыханием. Лунный свет заливает балкон призрачным серебром.

Внутри всё ещё дрожит. Что это было?

Я медленно возвращаюсь в комнату. Запираю стеклянную дверь. Задёргиваю штору. Забираюсь под одеяло, пытаясь унять дрожь.

Закрываю глаза.

Но сон не идёт.

Перед глазами – его взгляд.

***

Просыпаюсь от стука в дверь.

Открываю глаза. Комната залита светом – ярким, безжалостным. Солнце стоит высоко. Я проспала. Сколько сейчас времени? Не знаю. Ни часов, ни телефона у меня нет.

Голова тяжёлая. Во рту сухо. Я провалилась в беспокойную дремоту только под утро, а теперь чувствую себя разбитой.

Стук повторяется – настойчивее.

Я сажусь на кровати, отбрасываю одеяло. Халат съехал, обнажая плечо. Поправляю его, запахиваю плотнее.

– Да? – голос хриплый, чужой.

Дверь открывается.

Входят три женщины. Молодые – лет двадцати пяти, не больше. Все в платках. Одна в зелёном, другая в синем, третья – в бордовом с золотой вышивкой.

Они несут подносы, шкатулки, свёртки ткани.

Останавливаются у порога, неуверенно переглядываются. Потом та, что в зелёном, делает шаг вперёд и говорит:

– Доброе утро, Александра ханым. Мы принесли завтрак. И… – она кивает на шкатулки, – Шахин Бей велел помочь вам приготовиться.

По-турецки. Мягкий говор, нараспев. Некоторые слова мне непонятны, и это не удивительно. Здесь, в Мардине турецкий порой обретает причудливые формы, и даже ассирийский диалект немудрено встретить.

Я смотрю на них с нарочито непонимающим лицом. Пустой взгляд. Недоумение.

– I don’t understand, – произношу отчётливо.

Женщины переглядываются. В синем платке – самая молодая, почти девочка – шепчет что-то остальным. Та, что в бордовом, качает головой и отвечает тихо:

– Она не понимает по-турецки. Как же нам…

– Попробуй по-английски, – перебивает зелёная. – Ты же училась в школе.

– Думаешь, кто-то его там учит?

– Попробуй.

Бордовая морщится, но кивает. Поворачивается ко мне и мучительно медленно, с сильным акцентом, произносит:

– Доброе утро. Вот… – она показывает на шкатулки. Её английский можно назвать английским только с натяжкой. – Для тебя.

Я смотрю на неё. Молчу.

Они ждут. Напряжение растёт.

Наконец, я киваю – коротко, сухо. Не благодарю. Просто признаю, что поняла.

Облегчённо выдыхают.

Зелёная идёт к столику у окна, ставит поднос. Запах поднимается – свежий хлеб, мёд, сыр, оливки. Чай, судя по аромату – с мятой и чем-то пряным.