Враг брата. Проданная невеста

Глава 5

Я спускаюсь по лестнице.

Прохожу мимо комнаты Эмре. Дверь приоткрыта, и оттуда тянет перегаром. Слышно тяжёлое, неровное дыхание. Он спит крепко, без сновидений, с чувством выполненного долга. Он спас себя. Спас этот дом. А цена, которую он заплатил, сейчас тихо крадётся к выходу, сжимая в кармане телефон.

Мне хочется хлопнуть дверью. Разбудить его, накричать, разбить что-нибудь. Но я просто выхожу в ночной город.

Двор пуст. Только у ворот темнеет громада внедорожника. Габаритные огни не горят, но я знаю, что он там. Зверь в засаде.

Подхожу ближе. Задняя дверь остаётся закрытой. Зато передняя, пассажирская, распахивается, стоит мне коснуться ручки. Приглашение. Или приказ.

Сажусь внутрь.

Внутри тихо. Здесь тепло, работает климат-контроль, отсекая влажный воздух Босфора.

Дверь захлопывается.

Демир сидит на месте водителя. Одна рука небрежно лежит на руле, другая — на подлокотнике. Подсветка приборной панели очерчивает резкий профиль, неподвижный, как из камня.

Он не здоровается. Вместо этого тянется к лампе над головой.

Вспыхивает тусклый жёлтый свет. Демир поворачивает голову и медленно, сканирующим взглядом проходит по мне сверху вниз.

Задерживается на старом растянутом кардигане. На джинсах, которые видели лучшие времена. На дешёвых кроссовках.

В его глазах не злость. Там что-то хуже — ледяное неодобрение хозяина, который нашёл изъян в приобретённом имуществе.

— Я прислал тебе вещи, — его голос звучит ровно, но от этого тона хочется вжаться в сиденье. — Не для того, чтобы ты ходила в этом.

— Мне в этом удобно, — отвечаю я, глядя прямо перед собой. — И я не успела разобрать коробки.

Ложь. Я даже не открывала их, кроме той, где лежало кольцо. Это мой маленький, жалкий бунт. Попытка сохранить хоть крохи контроля.

Демир хмыкает. Резкое движение — и его ладонь перехватывает моё левое запястье. Пальцы жёсткие, горячие. Он подтягивает мою руку к свету.

Бриллиант сверкает в жёлтом свете. Камень слишком большой, слишком чистый для моей руки с короткими, ненакрашенными ногтями.

Большой палец Демира с силой проводит по ободку кольца, вдавливая металл в кожу. Больно.

— Оно здесь, — констатирует он. — Оно никогда не должно покидать твою руку, Ярослава. Теперь это часть тебя.

Он отпускает моё запястье так же резко, как схватил. Гасит свет. Салон снова тонет в темноте.

— Зачем я вам? — вопрос вырывается сам. — Мы же виделись всего пару раз. Зачем вам жена, с которой вы едва знакомы?

Демир молчит.

Заводит двигатель. Мотор глухо оживает.

— Пристегнись, — бросает он, выруливая на дорогу.

Мой вопрос остаётся без ответа.

Мы едем по ночным улицам Стамбула. Город пуст. Жёлтые фонари выхватывают из темноты куски тротуаров, закрытые витрины, спящие фасады. Демир ведёт машину агрессивно, но уверенно. Он не смотрит на меня, но я физически ощущаю его внимание — он контролирует каждое моё движение боковым зрением.

Смотрю в окно. Колени подрагивают. Рукав кардигана задирается, обнажая локоть.

Свет фонаря падает на кожу. Там на сгибе, багровеет длинная царапина — след от вчерашнего осколка. Я заклеила её дешёвым пластырем, но он отклеился с одного края, и рана выглядит воспалённой.

Машина резко дёргается. Демир бьёт по тормозам, сворачивая к обочине.

Меня бросает вперёд, ремень безопасности впивается в ключицу.

— Что вы...

Он не слушает. Включает аварийку, щёлкает замком бардачка. Достаёт небольшую аптечку в жёстком кейсе.

— Руку, — приказывает он.

— Это царапина, — я пытаюсь спрятать локоть. — Само заживёт.

Демир не вступает в дискуссию. Он просто берёт мою руку. Его хватка стальная — вырваться невозможно.

Он срывает старый пластырь одним движением. Я шиплю от боли.

Демир вскрывает упаковку со спиртовой салфеткой.

— Терпи.

Холод спирта обжигает саднящую кожу. Я дёргаюсь, но он держит крепко. Его лицо совсем близко, челюсти сжаты. Он обрабатывает рану тщательно, сосредоточенно, но без капли жалости — так реставратор счищает грязь с дорогой картины. Не потому, что картина болеет, а потому что грязь снижает её ценность.

Накладывает новую повязку. Проводит пальцем по краям, закрепляя клейкий слой. И замирает, не убирая руку.

Его тёплая ладонь накрывает мой локоть. Большой палец начинает медленно поглаживать нежную кожу на внутренней стороне руки.

— Твоё тело теперь принадлежит мне, — говорит он тихо, глядя на повязку. — Ты не имеешь права его портить.

По позвоночнику бежит холод. Это не забота. Это инвентаризация. Но от его прикосновения, от тепла его пальцев внутри поднимается странная, предательская волна — тело реагирует на близость, игнорируя сигналы опасности.

Он, наконец, отпускает меня, убирает аптечку.

Мы снова едем.

Минут через десять машина останавливается. Я узнаю это место — смотровая площадка у парка Улус. Отсюда открывается вид на Босфор и мост, сияющий огнями в черноте ночи.

Здесь никого нет. Только мы.

Демир глушит мотор. В салоне становится пугающе тихо.

Он поворачивается ко мне всем корпусом. В темноте я не вижу выражения его глаз, только блеск.

— Посмотри на меня.

Я поворачиваю голову.

Он наклоняется ближе. Ближе. Ещё ближе. Нарушает все границы личного пространства. Я чувствую жар, исходящий от его тела.

Он вдыхает воздух рядом с моей шеей. Я замираю, боясь шевельнуться. Сегодня на мне нет тех резких духов, которыми я пользовалась в клубе. Я пахну собой — гелем для душа, немного дождём и страхом.

Что-то меняется.

Атмосфера в машине сгущается, становится вязкой. Жёсткость, с которой он только что держал мою руку, исчезает.

Демир поднимает руку и касается моего лица. Костяшками пальцев проводит по скуле, вниз к подбородку. Медленно. Почти невесомо.

Я замираю.

В этом жесте столько тоски, что мне становится трудно дышать.

— Ты здесь... — шёпот, едва различимый.

Его глаза. В них что-то, чего я не понимаю. Что-то болезненное, надломленное. Он смотрит на меня так, будто мы не чужие люди, связанные сделкой. Будто между нами — годы, а не дни.

Сердце сбивается с ритма.

— Но... — начинаю я.

Его пальцы ложатся на мои губы, обрывая слова.

Что-то меняется. Я вижу, как темнеют его зрачки, как дрожит мускул на скуле. Нежность не уходит — она плавится, превращаясь в нечто другое. Более тёмное. Более опасное.

Голод.

Он смотрит на меня так, словно я — единственное, что ему нужно. Единственное, чего он хотел всю свою жизнь.

Он не даёт мне договорить.

Его губы накрывают мои.

Глава 6

Это вторжение. Резкое, жадное, отчаянное. Его губы накрывают мои, язык крадёт воздух и волю. Ладонь скользит к затылку, пальцы зарываются в волосы, фиксируя — не вырваться.

Мои пальцы сами находят лацканы его пиджака и сминают ткань. Меня захлёстывает его голод — горячий, болезненный. Голова кружится. Страх растворяется в ощущении: я — единственное, что сейчас для него важно.

И я отвечаю. Неловко, сбивчиво, забывая дышать.

Демир глухо рычит мне в губы и тянет ближе. Мир сужается до жара его рта и тяжести руки на моём затылке.

А потом всё обрывается.

Он отшатывается, будто обжёгся, ударяется спиной о дверь. Дышит рвано. В тусклом свете его зрачки — огромные, чёрные.

Смотрит на меня.

Что-то в его взгляде гаснет. Черты каменеют. Челюсть сжимается. Тепло исчезает так же быстро, как появилось.

Демир поднимает руку. Проводит тыльной стороной ладони по губам. Медленно. С нажимом.

— Застегнись, — говорит он хрипло.

Опускаю взгляд. Кардиган распахнут, пуговицы вырваны с мясом, под тонкой тканью майки видно, как судорожно вздымается грудь. Пальцы не слушаются, когда пытаюсь запахнуть края. Меня трясёт.

Демир отворачивается. Заводит машину. Двигатель оживает, вибрация проходит по кузову, передаётся мне.

— Что случилось? — голос ломается, звучит жалко.

Он не отвечает. Внедорожник срывается с места, ввинчиваясь в ночную трассу.

Едем молча. Город за окнами превращается в размазанные полосы света. Смотрю на его профиль. Спокоен. Управляет машиной, проверяет зеркала. Делает всё это так, словно на соседнем сиденье пустота. Будто везёт забытую кем-то сумку.

Пытаюсь понять, что сделала не так. Была слишком доступной? Слишком жадной? Недостаточно умелой?

В голове крутится наш поцелуй. Я ведь чувствовала его голод. Это нельзя сыграть. Он хотел меня. Но тогда, почему сейчас смотрит на дорогу так, будто жалеет о каждой секунде на той площадке?

Может, я ему противна? Может, для него я — мусор, к которому можно снизойти от скуки, а потом брезгливо стряхнуть с ладоней?

Машина тормозит. Узнаю наши ворота. За этими мыслями не заметила, как добрались.

Замки щёлкают.

Жду. Сама не знаю, чего. Слова? Взгляда? Приказа?

Демир не двигается. Руки лежат на руле. Напряжённо смотрит вперёд.

Мне не нужно объяснять дважды. Нащупываю ручку, толкаю дверь и вываливаюсь в стамбульскую ночь.

Едва захлопываю дверь — машина срывается с места. Красные габариты вспыхивают и тут же исчезают за поворотом. Не стал ждать, пока войду. Просто выбросил и уехал.

Стою одна посреди пустой улицы. Губы горят, на запястье — следы его пальцев. Прижимаю ладонь ко рту, пытаясь удержать рвущийся наружу всхлип.

Спас. Купил. Поцеловал. Выбросил.

Идеальная схема.

Ворочаюсь до рассвета. Простыни сбиваются, подушка нагревается с обеих сторон. В голове — заезженная плёнка: его пальцы в моих волосах, его рот на моём.

И как он вытирал губы.

Переворачиваюсь на спину. Потолок тонет в темноте.

Но хуже всего не это. Хуже — я не понимаю, когда он успел стать важным. Когда холодный взгляд начал обжигать? Когда его молчание стало громче слов?

Я ненавидела его. Боялась.

Один поцелуй — и я задыхаюсь оттого, что он вытер рот.

Это так глупо.

Сжимаю край одеяла до боли в пальцах.

Завтра всё встанет на свои места. И я больше никогда не буду из-за него страдать.

Открываю глаза. Потолок моей комнаты, трещина в углу, пыль в луче солнца. Всё как всегда. И я — как всегда. Ночная слабость кажется чужой. Всего лишь странный сон.

Не понимаю, что на меня нашло. Ворочалась до рассвета из-за чего? Из-за того, что чужой человек вытер губы после поцелуя? Так и должен был. Мы никто друг другу. Он это знает. Теперь и я запомню.

Внизу гремит посуда. Брат напевает — фальшиво, но с энтузиазмом.

Встаю. Тело ноет, но голова ясная. Натягиваю джинсы, футболку. Иду вниз.

На кухне — хаос. Эмре у плиты, размахивает лопаткой. На столе гора скорлупы, просыпанный кофе, хлебные крошки.

— О, спящая красавица! — Брат оборачивается. Лицо сияет. Под глазами лежат тени от бесконечных пьянок, но взгляд ясный, лихорадочно-весёлый.

Он выглядит как человек, выигравший в лотерею.

— Садись, завтрак готов. — Кивает на тарелку, где плавает в масле пережаренная яичница. — Кофе?

Смотрю на него и не узнаю. Где тот трясущийся от страха человек, который умолял меня о помощи? Передо мной — хозяин жизни.

— Ты поздно вернулась, — подмигивает он, ставя передо мной чашку. Кофе расплёскивается на стол. — Слышал машину. Серьёзный аппарат.

Наклоняется ближе, понижает голос:

— Ну вот видишь, Яська? Я же говорил. Всё уладилось. Ты ему понравилась. Сразу видно — поладили.

Берёт хлеб, макает в желток, отправляет в рот. Жмурится от удовольствия.

— Теперь заживём. Долги закрыты, дом наш. А ты устроилась лучше всех. Демир бей — мужик серьёзный. Не обидит.

Смотрю, как он жуёт. Как двигается кадык. Как крошки застревают в щетине.

Внутри — штиль. Ни злости, ни обиды. Только брезгливость. С такой смотрят на таракана, ползущего по обеденному столу.

Он не просто продал меня. Он счастлив. Искренне считает, что совершил отличную сделку.

— Я не буду есть, — говорю ровно.

— Да ладно тебе, — отмахивается Эмре. — Нервничаешь перед переездом? Понимаю. Свадьба, новый дом…

— Нет никакой свадьбы, Эмре. Есть сделка.

Он замирает с куском у рта.

— Не начинай. Опять ты за своё. Тебе шанс выпал один на миллион…

Разворачиваюсь и выхожу. Его голос летит вслед, но я уже не слушаю.

У меня больше нет брата. Есть человек, с которым нас связывает общая фамилия. Да и то ненадолго.

В комнате три чёрные коробки стоят в углу. Срываю крышку с первой.

Платье. Белое, строгое, закрытое. Ткань плотная, дорогая.

Достаю телефон. Одно сообщение. От него. Десять минут назад.

«В одиннадцать за тобой приедут. Надень белое платье. Старых вещей с собой не бери».

Усмехаюсь.

Что ж. Так даже проще. Никаких иллюзий, никаких недомолвок. Чужой человек отдаёт приказы — я выполняю условия контракта.

Смотрю на шкаф. Свитера, книга с закладкой, шкатулка с дешёвой бижутерией.

Рука тянется к книге. Останавливается.

Зачем? Той, кто её читала, больше нет.

Снимаю одежду. Надеваю бельё из коробки — тончайшее кружево. Затем платье.

Оно садится идеально. Подхожу к зеркалу.

Незнакомка. Бледная, с тёмными глазами. Платье делает меня старше, строже. Стирает Ярославу.

Впрочем, может, это и к лучшему.

Снизу — сигнал автомобиля.

Одиннадцать ноль-ноль.

Оставляю телефон на тумбочке. У меня теперь другой — тот, в котором один номер.

Спускаюсь. Эмре выходит в прихожую.

— Уже? Постой, провожу… Надо же попрощаться по-человечески.

Прохожу мимо. Открываю дверь.

— Яся!

Дверь захлопывается.

У ворот — чёрный внедорожник.

У задней двери ждёт охранник. Идеальный костюм, наушник, бесстрастное лицо.

— Прошу, Ярослава ханым.

Оборачиваюсь. В окне колышется занавеска.

Ничего не чувствую.

Сажусь в прохладную темноту салона.

— Куда едем?

— В резиденцию, госпожа. Демир бей ждёт вас.

Демир бей. Чужой человек, который вчера поцеловал меня и вытер губы.

Я откидываюсь на спинку и закрываю глаза.

Больше никаких глупостей.

Так я думаю — пока не вижу его.

Глава 7

Чёрный внедорожник сворачивает с оживлённой трассы, и гул Стамбула мгновенно стихает, отсечённый стеной из высоких туй. В конце длинной подъездной аллеи, обрамленной идеальными газонами, уже виден особняк — глыба из стекла и холодного камня. Современная архитектура с острыми углами и огромными панорамными окнами, в которых отражается догорающее небо. В доме много света.

Ощущение изоляции накрывает меня, прежде чем машина останавливается. Я смотрю в окно и чувствую, как петля затягивается на шее.

Охранник выходит первым и открывает мою дверь. Руку не протягивает — просто стоит, обозначая направление.

— Приехали, Ярослава ханым, — произносит он бесцветным голосом.

Я выхожу, чувствуя себя объектом, который доставили по адресу и вот-вот поставят на учёт.

Тяжёлая дверь открывается сама собой.

Внутри пахнет ничем. Стерильный, выверенный воздух, лишённый ароматов еды, пыли, живых цветов.

В холле меня встречает женщина в строгом тёмно-сером костюме. Волосы собраны в тугой узел, на лице — маска профессиональной учтивости.

— Меня зовут Неслихан. Я управляющая этим домом, — она слегка склоняет голову, но глаза остаются холодными. — Ваша комната на втором этаже. Полностью готова.

Я иду за ней по бесконечным коридорам. Мимо проходят люди в униформе — горничные, помощники. Не здороваются, не улыбаются. Лишь на мгновение взгляды задерживаются на мне — короткое техническое сканирование, словно сверка лица с фотографией в базе данных. Они знают, кто я и зачем здесь. Моя роль была прописана в их инструкциях задолго до того, как Демир переступил порог нашего старого дома.

Неслихан открывает передо мной двойные двери.

Комната огромная, дорогая, безупречная. Кровать под балдахином, мягкие ковры, в которых тонут ступни, терраса с видом на Босфор. Здесь есть всё. И при этом нет ничего моего — ни одной знакомой мелочи, ни одной вещи, которая помнила бы мои руки.

— Все ваши вещи разобраны и ждут в гардеробной, — роняет Неслихан.

Я захожу в гардеробную и замираю. Моих старых чемоданов нет. Выцветших джинсов, растянутых свитеров, любимых кроссовок — тоже. На полках — ровные стопки шёлка и кашемира. На вешалках — платья, каждое из которых стоит целое состояние. Демир не просто перевёз меня. Он стёр как будто Ярославу Йылмаз. Прежнюю меня здесь не предусмотрели.

Я открываю один из флаконов на туалетном столике. Густой аромат сандала и мускуса — слишком тяжёлый, слишком навязчивый. Запах женщины, которой я не являюсь.

— Демир-бей ждёт вас к обеду, — Неслихан делает знак, и в комнату входят две девушки. — Они помогут вам подготовиться.

— Я сама, — говорю я, отступая на шаг.

— Это распоряжение хозяина, — отрезает управляющая.

Служанка касается моей спины, расстёгивая молнию, и от её холодных пальцев на коже я вздрагиваю. Моё тело больше не принадлежит мне. Оно — часть имущества, которое нужно привести в надлежащий вид.

И мне это совсем не нравится.

Когда они заканчивают, я подхожу к зеркалу. На меня смотрит незнакомка. Идеальный макияж скрывает бледность и тени под глазами. Платье из тяжёлого шёлка облегает фигуру, делая меня старше и недоступнее. Дорогая статуэтка, купленная на аукционе и выставленная в главной витрине. Я злюсь на это отражение, на свою слабость, на блеск, который кажется мне формой насилия.

А ещё я злюсь на Демира. Злюсь, хоть и делаю вид, что мне всё равно. За то, что поцеловал меня так страстно в тот вечер — а теперь ведёт себя так, будто ничего не было.

Спускаюсь на первый этаж. Дневной свет заливает холодные стены, но это лишь иллюзия уюта. На лестнице замираю, пытаясь унять дрожь в руках. Каждый шаг даётся с трудом, словно я иду на эшафот, обитый бархатом.

Демир стоит у панорамного окна в столовой, спиной ко мне. В руке — бокал с прозрачной жидкостью. Он не оборачивается, когда я вхожу, но я знаю: он почувствовал моё присутствие. Воздух в комнате становится густым и тяжёлым. Он медленно поворачивается. Взгляд — спокойный, властный — скользит по моему новому образу. Изучает результат своего вложения, не пропуская ни единой детали.

— Ты выглядишь именно так, как я хотел, — произносит он. — Садись. Нам нужно обсудить наше будущее.

Глава 8

Столовая огромна — высокие потолки, тяжёлые портьеры, люстра, которая стоит больше, чем вся моя прежняя жизнь. Мы сидим по разным концам полированного стола, как два враждующих государства. Между нами — три метра тёмного дерева, свечи в серебряных подсвечниках и молчание.

За спиной Демира бесшумными тенями застыл персонал. Они не смотрят на меня — и всё же я чувствую их присутствие. Это превращает ужин в спектакль, где только я не знаю своей роли.

Передо мной тарелка с чем-то изысканным — я даже не знаю названия. Пахнет травами и лимоном. Беру вилку, и пальцы чуть заметно дрожат.

Мне тесно в шёлковом платье — оно красивое, идеально сидит, но ощущается чужеродно. Каблуки слишком высокие, ноги уже ноют. Тяжёлые приборы в руках — непривычные, холодные. Я не знаю, какую вилку брать первой. Не знаю, можно ли пить воду, пока он не начал есть.

Я как маленькая девочка, которую по ошибке посадили за взрослый стол. А все будто ждут: справится или сбежит.

— Завтра к десяти приедет портниха, — произносит Демир, не отрываясь от еды. — Снимет мерки для подгонки свадебного платья. Список гостей готов, документы для регистрации подпишу вечером.

— Подгонка? — переспрашиваю я.

Чтобы подогнать платье, его сначала нужно выбрать. А я не помню, чтобы выбирала хоть что-то.

Демир не отвечает. Не смотрит на меня прямо, но я под прицелом. Каждое движение, каждый вдох.

— Зря собрала, — вдруг говорит он, скользнув взглядом по моей причёске. — Тебе идёт, когда они распущены.

Замечание не вписывается в его официальную маску. Пальцы сжимаются на приборах.

Я пытаюсь отрезать кусочек мяса, но нож соскальзывает. Резкая вспышка боли — и капля крови падает на белоснежную скатерть, расплываясь алым пятном.

Демир оказывается рядом, прежде чем я успеваю вдохнуть. Его пальцы смыкаются на моём запястье — хватка жёсткая.

—Ты можешь быть хоть минуту внимательной?

Голос меняется. Становится ниже, глуше — что-то первобытное проступает сквозь отточенный контроль. Он смотрит на порез так, будто я совершила преступление. И я почти чувствую себя виноватой — хотя палец-то мой.

— Демир-бей, позвольте, я... — Неслихан появляется рядом с аптечкой в руках.

Демир отпускает мою руку, словно обжёгся. Маска вежливости возвращается на место. Он отступает так резко, что я едва не теряю равновесие.

— Обработайте рану. — Он уже не смотрит на меня. — В следующий раз будь осторожнее.