- -
- 100%
- +
Все персонажи и события в книге вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями являются случайными.
Глава 1. Овца
– Интересно, насколько нужно устать, чтобы Бог сказал: достаточно…
– Ты что-то сказала, Жень? – не отвлекаясь от дороги, спрашивает Никита.
Она повторяет. Он продолжает ехать, изредка бросая взгляд на навигатор. Скоро будут на месте.
– Это был риторический вопрос? Кто ж на него ответит? Да и ты вроде никогда особой религиозностью не отличалась. Что вдруг?
– Да потому что я уже не знаю, что спросить и что сказать. Я устала. От всего. От того, что ничего не получается, сколько бы ни вкладывались. От того, что я не понимаю Сашу, от его поведения, от того, что я бьюсь, а результаты – крупицы, от этих косых взглядов прохожих и соседей. От этих бесконечных вопросов: «А как ваш мальчик?», «А что говорят врачи?», «О, молодцы, что занимаетесь! А прогресс-то есть?» Да нет никакого прогресса, и что нам теперь?!
– Женя, мы сейчас за городом, и связь здесь не такая хорошая, навигатор постоянно ерунду выдаёт, я с трудом по карте пытаюсь вспомнить, где будет нужный поворот. Прости, но не до философии сейчас. Мы, кажется, и сняли на лето этот дом, чтобы отдохнуть с Сашей от всего этого, чтобы никого не видеть. Я сам уже ничего не понимаю. Меня сейчас больше волнует вопрос, насколько там стабилен Интернет, чтобы я мог работать. Хозяева обещали, что все будет хорошо, но кто их знает.
– Никит, а тебя, кроме работы, что-то ещё волнует в этой жизни?
Он напрягся. «По ходу, она опять поругаться хочет. Чего ей опять не хватает? Деньги, видимо, не я зарабатываю, а они сами волшебным образом на картах появляются».
– Например? – спрашивает он.
– То, как я устала с Сашей, то, как я занимаюсь с ним, а он почти не говорит, как меня достали подруги своими детьми, какие они у них молодцы и уже по слогам читают, а Саша только в шесть лет еле фразу из трёх слов сказать может и до двух считает с трудом, его бесконечные истерики, как я вся хожу покусанная и поцарапанная, потому что он не понимает слова «нет». Как в дальнейшем его обучать, в какую школу его возьмут?
– Жень, а для чего я работаю? А откуда мы берём деньги, чтобы оплачивать все его развивашки? А ты не думала, что, если я молчу и не плачу тут с тобой, это не значит, что меня не беспокоит Саша и его будущее?
Он не кричит, но тон уже повышен. «А что от него ещё можно было ожидать?» – с комом в горле думает она.
– Зачем ты так сразу? – всё, что она может сказать.
– Я тебя понимаю, но ты и меня пойми. Мы работаем над одной проблемой, только каждый по-своему.
– Я вообще не знаю, стоило ли снимать этот дом. А вдруг мы не справимся на новом месте, где для Саши всё незнакомое, вдруг мы нарушим всю его стереотипность. Ему же тяжело, когда что-то не по плану.
– Ну попробовать же можно. Ну в крайнем случае вернёмся в город.
– Наверное... Я уже ничего не знаю…
– А между прочим, кажется, мы уже на месте. Да, это тот дом как раз. Теперь наш на два месяца. Ключи от ворот вроде у тебя. Открой, пожалуйста, Жень, я заеду.
И, помолчав пару секунд, добавил:
– И да, кстати, возвращаясь к вышесказанному. Секса... нормального давно не было.
Она замирает от неожиданности.
– Что?
– Ну не знаю. Просто факт. Я не к тому, что мне надо прямо сейчас. Но вообще. Подумай просто.
Женя не знает, что ответить на такое, и выходит из машины. Саша в детском кресле на заднем сиденье начал беспокоиться. Он мало говорил к своим шести годам. Только начинает повторять, постепенно переходя на крик: «Мама... Мама».
– Саша, мама не ушла никуда, вон, видишь, она, – попытался успокоить сына Никита. – Сейчас нам ворота откроет, и ка-а-ак заедем!
Никита старается максимально эмоционально и весело говорить с сыном, но тщетно... Истерика уже в разгаре. Да что ж делать теперь?
– Саша, не плачь, вот она, вот же.
Да что ж она всё ковыряется с этим замком, что там так долго открывать можно?
Он опускает водительское стекло:
– Жень, ну чего?
– Никит, не получается у меня. Ключ вставляю – и не крутится, ни туда ни сюда.
– Да ёлки зелёные... Что же мне с вами делать? Саша, замолчи! – отчаянно рявкнул он. Саша тем временем уже колотил ногами в кресло отца.
– Что ты на него кричишь? Он же болен, не понимает.
– Ага, а ты на него никогда не орёшь, можно подумать, самая терпеливая?
– И что, мы теперь половыми органами меряться будем?
– Да ну тебя. Иди сядь за руль, заезжай сама. И ребенка успокой.
– Ага, ты его довёл, а мне теперь успокаивать. Да и не умею я на твоей машине ездить, габаритов не чувствую.
– Всё, как везде. Давай садись быстрее уже.
Женя подбегает к машине и первое, что пытается сделать, – это обнять Сашу, но тот отталкивает её руками.
– Саша, Саша, малыш, успокойся. Я здесь! Смотри, куда мы приехали... Сейчас гулять пойдём. Малыш, успокойся! Каких ты домашних животных знаешь? – спрашивает она, чтобы хоть как-то отвлечь ребенка.
– Овца!!! – отчаянно сквозь слёзы кричит Саша.
«Удивительно, что не кошка или собака... Неужели это он меня так назвал?» – думает она.
Раздражение Никиты сменяется смехом:
– А парень, оказывается, с юмором растёт. Между прочим – показатель интеллекта.
«Правда, ни фига себе. Ответил по-своему. И главное – в тему», – думает он про себя.
– Ты тоже меня овцой считаешь, что ли? – со вздохом спрашивает она.
– Да никто никем не считает тебя, Жень. Но это было забавно. Надо запомнить, – подмигивает он. – Давай подождём, пока он успокоится. Я сам открою, сам заеду. Так проще, видимо.
– Вот уж правда. Меня никто не считает... никем.
Женя отстёгивает Сашу от кресла, он вылезает из машины. Истерика уже прошла свой пик, но слезы еще текли. Ну ладно, могло быть хуже, и с дракой. Всё-таки «овца» помогла. И на том ей спасибо. Она садится на корточки и пытается посмотреть сыну в глаза. Саша отводит взгляд. Он всё ещё избегает зрительного контакта, как и избегал на втором году жизни. Именно тогда Женя и заподозрила, что что-то не то, а не просто «он позже заговорит». Но никто не хотел слушать. От врачей было не добиться ничего, а на то, что ребенок не говорит, ей только отвечали: «Ну вы, видимо, с ним мало занимаетесь. Надо больше разговаривать с ребенком самой». Ага, если бы всё так было просто. Да и родственники с друзьями тоже включались со своими разговорами про соседку тётю Дусю, у которой сын до пяти лет молчал, а потом Шекспира в оригинале читать начал, да сто пятьдесят раз рассказывали анекдот про еврейскую мамашу, которая вначале сокрушалась, что сын не ходит, потом из-за того, что он не говорит, а потом она постоянно кричала: «Сядь и помолчи».
– Ну всё, пять минут – полёт нормальный, кажется, успокоился. Я пошёл открывать. Саша, я никуда не ушёл, смотри, я здесь, вот ключ, его надо вставить в замок – и дверь откроется. Вот почему не сделали автоматические ворота здесь?
– Ну что ты хочешь, дом старый. Что-то более новое и продвинутое мы вряд ли потянули бы. Сашины занятия большую часть бюджета съедают.
– Это да. Что-то замок и вправду не открывается. Только этого ещё не хватало сейчас... Погоди, кажется, получилось. Просто старый и ржавый. Ага, ну слава богу.
Никита распахнул ворота и вернулся в машину. Женя и Саша пошли во двор пешком.
Глава 2. Минус одна головная боль
Двор был небольшой и казался немного диким. Стояли высокие деревья, несколько ёлок, сосна и пара берёз. Кто-то когда-то давно их посадил. Когда-то кто-то здесь жил, строил планы, любил, о чём-то переживал. В углу двора стояли старые, но добротные детские качели и песочница. Как раз удачно для Саши. Была небольшая деревянная беседка. Дом тоже был небольшим, но вполне подходящим для них. На крыше – потемневшая от времени черепица. А на втором этаже, за заколоченным окном – еле видимое пятно. Похоже, что чердак. Впрочем, сейчас не особо до этого.
Женя решает показать Саше двор:
– Саша, смотри, как здесь хорошо, мы теперь тут жить будем. Смотри, качели, хочешь покачаться?
– Хочешь покачаться, – эхом повторяет Саша, испуганно озираясь по сторонам.
«Опять эта эхолалия, – думает она. – Сколько же ещё предстоит с ней бороться. Ну хорошо, что хотя бы “нет” говорить научился. Как теперь “да” выучить?»
– Саша, нужно говорить: «Я хочу покачаться».
– Я хочу покачаться, – опять эхом отразил Саша.
Ну ладно, хоть так...
– Пойдём.
Она начинает качать Сашу на качелях. Ему всегда это нравилось, он не боялся, когда качели взлетали высоко вверх. Он вообще мало чего боялся. Он не боялся боли. Его не надо было подготавливать к прививкам, уколам, взятию крови. В лабораториях медсёстры больше начинали с ума сходить перед процедурами, ему же всё всегда безразлично. «Вот повезло», – сказал бы какой-нибудь неискушённый родитель. Ах, если бы... На самом деле он может сильно ушибиться, обжечься, а то и сломать что-то – и не заплакать. И даже не покажет, что ему больно. У таких детей мозг часто иначе обрабатывает боль. И Саша не чувствует то, что для Жени вполне ощутимо и неприятно. И это не подарок, а проклятие… Она понимает, что может пропустить что-то серьёзное. Ведь мало того, что он словами не пожалуется, он ещё никак себя не выдаст. И это ещё один её страх. Вечный страх…
– Саша, пойдём, деревья посмотрим.
– Нет.
Ага, всё-таки он знает, когда сказать «нет».
– Пойдём посмотрим, там здорово.
Саша нехотя слезает с качелей.
«Какой же он высокий» – думает она. – «Для своих шести лет тянет на восемь, а то и больше. Я сама невысокая, Никита ненамного выше меня. Помню, что даже на свадьбу надела балетки, чтобы не возвышаться. Хотя, что я хочу… Папа мой был под два метра ростом, а я в маму пошла. Впрочем, это не так важно, может быть, и Саша в какой-то момент перестанет быстро расти. Но сейчас он выше своих сверстников. А от этого ещё болезненнее для меня реакция окружающих. Ведь от него ждут большего, думают, что он школьник. А он… Почти не говорит… И даже для шести лет мало, что умеет…».
– Это что? – спрашивает она Сашу, указывая на ель и пытаясь отвлечься от своих мыслей.
– Ёлка.
– Правильно, умничка. А это?
– Сосна.
– Здорово! Какой ты молодец!
Вот, всё-таки что-то знает, не зря мучаемся. Хотя... Толку с этих деревьев. Где он это в жизни применит?
– А это?
Молчание.
– Что это, Саша? Ты знаешь.
– Рябина.
– Ну как же? Здесь и листочки не такие, и ягодок нет. Думай, думай. Бе...
– Берёза.
– Ну вот видишь, молодец.
К ним подходит Никита. Он уже успел перенести из машины все вещи в дом.
– Жень, я, конечно, всё понимаю, но, может быть, не стоит превращать первый день в ABA-терапию? Успеете ещё позаниматься. Дел невпроворот. Всё это разложить, расставить. Да и есть хочется в конце концов. Ты же собрала что-то пожевать?
– Ох да, проза жизни. Да, конечно, собрала. В рюкзаке ланч-бокс для Сашки и нам бутерброды.
– Ну вот и отлично, давайте поедим уже. Пойдёмте в дом.
В гостиной стоял небольшой стол, как раз на семью из трёх-четырёх человек. В кухне было всё необходимое: чайник, микроволновка, посуда, холодильник, плита, и о чудо – даже посудомойка. Минус одна головная боль. Она погрела еду для Саши. Вроде всё, как он любит, картошка с курицей. Но он сидит над тарелкой и не ест. Почему? Не хочет? Стресс из-за новой обстановки?
«Да, Господи, мы все сейчас в стрессе, – думает она. – А сколько ещё предстоит сегодня? Зачем мы во всё это ввязались?»
Она берёт своей рукой руку Саши с ложкой и спокойно, не торопясь, кладёт ему первый кусок в рот.
– Пробуй. Вкусно.
Саша не сопротивляется. Уже хорошо. Но и не стремится сам есть. Второй кусок, третий. Начинает есть сам. Минус ещё одна головная боль.
А впереди ещё столько дел сегодня... И ни у Никиты, ни у неё нет ни одной мысли о том, что спустя два месяца они будут благодарить Бога за этот день, когда они оказались здесь, за всё, что будет потом, и даже за этот проклятый ключ, который никак не хотел поворачиваться.
Глава 3. А если…
– Женя, ну чего, он уснул?
– Да, удивительно, легко удалось уложить. Я боялась, на рогах будет от новых впечатлений. Но, видимо, устал. А как я устала за сегодня...
– А как я...
– Ну что, опять меряться будем сам знаешь чем?
– Да нет. Просто пойми, я же тоже и за рулём был, и на нервах. Мы оба устали. День был, мягко говоря, непростой. Давай по пивку, что ли? Пойду возьму в холодильнике.
– Ага, я бы тоже не отказалась.
Он разлил холодное пиво по кружкам. Наконец в первый раз за этот день можно просто спокойно вздохнуть. В доме всё необходимое есть, вещи разложены, Саша спит вроде бы крепко.
– Ну что, давай за нас?
– Давай.
Они чокнулись кружками. Наконец наступила тишина...
Она берёт кружку обеими руками, как будто хочет охладить обе ладони. Руки за целый день устали от массы дел, а голова устала от всех мыслей за последние несколько лет. Оба делают несколько глотков. Холодное, почти без горечи, насыщенное... Он закрывает глаза.
«Как же хорошо, когда просто тишина, – думает она. – Когда не нужно куда-то бежать, за всем следить, думать, ничего ли не забыла. Пусть это продлится хоть сколько-нибудь. Пусть он ничего не скажет. Просто пусть будет тихо и... ничего. Хотя…»
Она хмурится и поджимает губы. Лицо, спокойное несколько секунд назад, становится напряжённым. Она пытается прислушаться:
– Никит, ты ничего не слышишь? Какой-то странный звук?
– Нет. Откуда?
– Откуда-то сверху...
– Хм... И правда. А что это может быть? Не пойму, откуда, но точно сверху. Как трещит что-то.
– Да. Или... о Боже, это жужжание. Неужели осиное гнездо где-то... Я боюсь их... И у Саши аллергия сильная. Я, конечно, взяла все лекарства на экстренный случай, но только этого не хватало...
– Да уж... Пойду посмотрю.
– Может, специалиста вызвать?
– Я пока просто посмотрю.
Он идёт на второй этаж, звук становится громче и отчётливее. Да, это правда жужжание. Ощущение, что с чердака. Правда, только этого ещё не хватало. Он ненавидел ос. С детства. С тех пор как однажды упал в куст и его укусили в лицо. Но тут без вариантов. Ещё и фонарик не взял, и телефон, чтоб подсветить. Да что ж такое... А нет, фонарик лежит, кто-то заботливо оставил. Ну что... Надо идти на чердак.
Глубокий вдох. Включает фонарик. В глаза бросается сундук в углу. А выше... Не пара ос. И не случайные знакомые...
Гнездо. Большое. Серое. И в нём движение. И если б осы... Шершни...
Он замер. Рука с фонариком дрогнула. Свет задрожал на гнезде, на этих ползающих телах. В голове пронеслись воспоминания. Куст. Боль от падения. Страх. Боль от укуса. Крик матери. Он молча стоит. Потом аккуратно закрывает люк. А в голове вопрос, достойный Чернышевского.
Он спускается вниз. Она напряжена:
– Ну?
– Всё гораздо хуже, чем я думал. Гнездо. С шершнями.
«Лучше б со змеями», – подумал он про себя.
– Господи... Что делать теперь? Вечер... Кого мы вызовем? А если выползет кто, а там Саша.
Она нервничает, голос срывается. Почти до слёз. Он возмущается:
– Женя, ты можешь обстановку не нагнетать хотя бы? Ты своими истериками хуже Саши иногда. Дай погуглю, посмотрю.
В другой ситуации Женя тоже бы возмутилась, если б он ей так сказал, но сейчас её психика отказалась воспринять его грубость.
Он достаёт телефон и начинает нервно искать. Да понять бы, что делать, а ещё где бы всё это взять. Ага, собственно, средство против, средства защиты: маска, перчатки.
– Чёрт, сколько я пива успел выпить? – вспоминает он, понимая, что не может сесть за руль. – Вроде не больше двухсот грамм. Да нет, рискованно. Только если литр воды залпом выпить, и то не факт, ну его в топку.
Господи, как всё не вовремя, как всегда.
– Если я подожду, я не успею. Магазин в двух километрах. Закроется через час. Короче, я иду туда. Люк я закрыл, они не выйдут. Сама туда не лезь, поняла? И да, прямо сейчас проверь, все ли у нас есть из лекарств.
– Никита, у тебя же тоже может быть реакция сильная.
– Я в курсе. И у тебя. Поэтому и надо проверить.
Она берёт аптечку. Пальцы нервно перебирают упаковки:
– Смотрю. Шприцы, ампулы со всем, что надо, салфетки, антигистаминные, обезболивающие, охлаждающие пакеты. Всё, как врач говорила. Да и вот тут инструкция от неё. Вот детские дозировки, вот взрослые.
– Ну умница... Я пошёл. Если вдруг что-то поймёшь или вспомнишь, не тяни, быстро набирай мне. И да, срок годности проверь всё же.
Давно он ее так не называл. Даже странно. Неожиданно.
Он вышел, запер за собой дверь. Она осталась одна. В одной из комнат спал Саша.
«А если он не успеет? А если купит, но не то? А если шершни выйдут, а мне самой только от их жужжания и внешнего вида дурно становится? А если Саша проснётся и пойдёт туда, куда не надо? А если его ужалят? А если я растеряюсь и не смогу ничего сделать? А если скорая сюда медленно ехать будет? А если то же самое случится с Никитой? А если мы с Сашей останемся без него? Блин, какая я эгоистка – думаю о себе, как мне в быту тяжело будет, и не думаю о том, что он живой и должен жить, что он просто так мне нужен. А если ещё что-нибудь? Как же меня достало это “а если”».
Она села на корточки и прикрыла глаза руками. В голове были его слова: «Ты своими истериками хуже Саши», «Мне сейчас не до твоей философии», «Можно подумать, ты на него никогда не орёшь, самая терпеливая». Нет, он, конечно, не прав, она не заслуживает таких слов. Как он портит всё своим хамством.
А если это не хамство, а защита? Способ справиться? Не сойти с ума? Она посмотрела в окно на дорогу, по которой он ушёл. Больше всего ей сейчас хотелось позвонить ему, расплакаться, попросить поскорее вернуться, извиниться за свои капризы, за то, что не замечала его – ни как человека, ни как мужчину, – что пусть по-другому, нежели раньше, но всё равно его любит. Но как же это трудно. Она просто взяла телефон. Открыла чат с ним. И просто набрала: «Проверила. Сроки в порядке. Жду».
Отправила. Положила телефон на стол экраном вниз. Через минуту вибрация. Она не смотрит. Ждёт. Ещё вибрация. Он ответил: «Спасибо. Скоро вернусь. Не переживай. Всё будет».
Она читает. Перечитывает. Что-то рвётся внутри, где-то в груди, где-то между сердцем и горлом. Больше эмоций сдерживать не получается. Она плачет. В первый раз за долгое время. Не тихо. Но и не громко, чтобы Сашу не разбудить. С каждой слезой и выдохом уходит тяжесть, граничащая уже с физической болью. Она вспоминает: давно, ещё до Никиты и Саши, в юности, она читала одну книгу. Там была женщина, по сюжету можно сказать, юная девушка, которая кормила грудью чужую девочку, чужого младенца, и это напоминало ей о её собственной трагедии и боли. И там были слова, которые тогда, давно, её задели, но казались странными, а сейчас как будто отражают всю её суть в данном моменте: «Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слёз»1. И впервые за долгое время она чувствует – он не зверь и не враг, он рядом, как может, он делает, что может, даже если не может она.
Глава 4. Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слёз
Шаги. Ключ в замке. Он вернулся. В руках большой пакет. В нём аэрозоль, маска, плотные перчатки.
– Ты уже здесь? Удалось всё достать?
– Да, мне нужно внимательно почитать инструкцию. Не отвлекай меня сейчас, пожалуйста. И там где-то была куртка поплотнее на плохую погоду, найди её.
– Ты сейчас собрался? Никит, темно уже. Как ты будешь? Я боюсь.
– Жень, ты дура или как? Я для чего туда бегал сейчас, по-твоему? А мне не страшно, как думаешь? Конечно, сейчас иду. Тебе хочется, чтобы они ночью вылезли? А если в стенах щели есть, не думала? Даже если я сию секунду обработаю это гнездо, они что, там сразу все сдохнут? Ага, размечталась.
«Ну вот, он всё-таки хам... А я плакала, думала, что он не враг. Хорошо, что я не стала ещё перед ним унижаться своим звонком».
– Ну вот, ты опять.
– Жень, давай сейчас с этим разберёмся, а потом поговорим. Ну правда, не до лирики. Всё, всё потом, потом даже извинюсь перед тобой, если ты так этого хочешь.
Он читает инструкцию. Действие с расстояния шести метров, ага, ну уже лучше.
Она идёт искать куртку. Молча возвращается с ней. Кладет на стол:
– Вот.
Он смотрит на неё. Без гнева. Без злобы. Просто смотрит. Она стоит у стола. Не плачет, но видно, что плакала недавно. Она молчит. Он начинает:
– Жень, я не... Я не хотел. Но если я сейчас начну с этим всем: «Ты права», «Извини», «Мне страшно тоже», я не пойду на чердак. Я не смогу просто.
Она молчит. Он продолжает:
– Я не герой. Я не сильный. Меня не надо хвалить. Я должен. И без вариантов. И если я сейчас начну жевать эти розовые сопли, я сломаюсь. Вам это надо?
Она молчит. Ей всё ещё обидно, но она начинает его понимать. Да, так и есть. Он тоже на пределе. Как и она. Как и все, кто в схожей ситуации.
Его руки дрожат, но перчатки уже на них. Осталось маску надеть. И куртку. И аэрозоль взять как оружие. Ну вот и всё.
– Я иду.
– Нет.
– Ну что опять?
– Не надо. Не надо, чтобы ты был сильным.
– А каким мне надо быть, чтобы тебя это устроило?
– Просто будь.
– Так, всё, потом об этом.
Она кивает. Он поднимается и исчезает в темноте.
Она садится, обхватывает голову руками и затыкает уши. Хочется убежать куда-то от этой реальности, чтобы не слышать это мерзкое жужжание, шум распыления аэрозоли. Впрочем, убежать всё равно не получается – эти звуки отчётливо слышны в мыслях. Да и наяву, несмотря на закрытые уши.
«Хоть бы он какой звук подал, но нет... – думает она. – Вроде бы я слышу его шаг... А сейчас нет... А если какой-нибудь шершень вылетит? Как же хорошо быть страусом: голова в песке – и нет меня. Или как в детстве: глаза закрыл – и нет проблемы. Сколько времени прошло? Несколько минут всего... Почему так долго? Вроде бы он снова сделал шаг... Ещё один... Или это не он? Или это дерево за окном? Да, это просто ветер... Просто ветер... Просто бесконечный ужас. Я не могу больше…»
Она смотрит в сторону лестницы на чердак, на её первые ступеньки. Потом на время в телефоне. Ещё одна минута позади, медленная и мучительная. Она продолжает слышать шум... и своё собственное дыхание.
«Если он сейчас не спустится, я пойду сама, – думает она. – А если хуже сделаю этим? Он же сказал ждать... Он всегда возвращался... Но если это тот самый случай, когда нет?»
Она встаёт и делает несколько шагов в сторону лестницы. Останавливается и прислушивается.
«Он всё-таки говорил ждать. А я уже не могу ждать. Но я боюсь. Хоть и нет уж сил бояться... Стало тише, вроде... Он закончил распылять? Кажется, да... Точно, да... Жужжание осталось. Понятно, что они не сразу погибают. А если с ним что-то не так?»
Шум закрытия люка. Слава богу, он сейчас спустится. Она его видит. Он медленно спускается. Тяжело дышит. Снимает куртку, маску, перчатки. Бледный. Что у него с рукой?
Он делает ещё шаг. Останавливается. Потирает запястье. Она видит на нём красную точку. И кисть уже отекла. На виске под волосами капля пота стекает к глазу. Он не моргает. Взгляд пустой. Или опустошённый.
– Что?
«Господи, пусть он скажет, что всё в порядке, даже если это неправда», – думает она и быстро качает головой, как будто хочет отмахнуться от этой мысли.
– Укусил, – вздохнув и откашливаясь, отвечает он. – Не совсем плотно изолироваться удалось.
– Только один и в руку?
– Да.
– Тебе дышать не тяжело?
– Вроде нет.
– Голова не кружится?
– Немного. Но рука опухает, и шевелить труднее становится.
Он говорит, но голос у него хриплый, слова срываются, будто цепляются за что-то в горле. Пробует пошевелить большим пальцем – палец шевелится, но сама кисть... Как чужая. Только боль от укуса в запястье вполне себе своя и реальная.
– Я сейчас, – говорит она и скрывается за дверью.
«Чёрт! – думает он. – Чёрт! Я не хочу сейчас об этом думать. Я не пойму, что это – то ли страх, то ли аллергия. А если я скажу ей, а она запаникует, что тогда? А если не скажу и сдохну тут сегодня или завтра? От своей гордости, от шершня, от вообще этой жизни. И она останется одна. С Сашей и его “овцами”. С его миром, непонятным никому. Блин, как же укус этот жжёт... Мне что, кислоту под кожу капают?»
Её руки дрожат, но деваться некуда. Ломает ампулу – что ж она не ломается. Ага, наконец. Набирает шприц, берёт салфетки, возвращается к нему.