Чистильщик снов

Пролог. Рождение формулы

2036 год, лаборатория Нейродинамики, город Зареченск.

За окном лаборатории шёл снег. Крупные хлопья кружились в оранжевом свете уличных фонарей, падая на серый асфальт и таяли, не успев лечь. Внутри было тепло, пахло озоном и кофе. Арсений сидел за столом, заваленным распечатками и чертежами, и смотрел на мерцающий экран, где бесконечные строки кода сменяли друг друга.

— Третий раз, — сказал он, не оборачиваясь. — Опять ошибка.

Лида стояла у стойки с реактивами, поправляя очки. Её светлые волосы были собраны в высокий хвост, и она устало улыбнулась.

— Может, нам не хватает не данных, а вдохновения? — она подошла к нему и положила руку на плечо. — Ты уже четырнадцать часов не отходил от монитора.

— Ещё немного, — ответил он, но голос его дрогнул. — Мы так близко. Я чувствую.

Она присела на край стола и взяла его ладонь в свою. Её пальцы были тёплыми.

— Арсений, что мы создаём? — спросила она тихо. — Мы переписываем личность. Мы можем изменить человека. Это… это огромная ответственность.

Он повернулся к ней, и в его глазах горел тот огонь, который она так любила.

— Мы даём людям шанс, Лида. Шанс переписать свою боль. Представь: человек, который потерял ребёнка, сможет не забыть, а по-новому прожить это. Освободиться. Мы не стираем — мы исцеляем.

— Но «Мнемос-Корп» не хочет исцелять, — возразила она. — Они хотят контролировать. Ты знаешь, они уже предлагали нам контракт.

— Я не продам формулу, — отрезал он. — Мы создадим её, а потом решим, как ей распорядиться. Мы — хозяева.

Она покачала головой, но в глазах её была гордость.

— Ты всегда был таким. Упрямым, как старый дуб. Но я люблю тебя за это.

Он улыбнулся и притянул её к себе.

— Завтра мы добьёмся успеха. Я обещаю.

Они не знали, что завтрашний день станет последним днём их свободной жизни. Что корпорация уже следит за ними. Что через месяц Арсений будет стоять перед зеркалом с шприцем в руке, стирая себя, чтобы спасти её. Что десять лет спустя он проснётся в капсуле, ничего не помня.

Но сейчас, в этой маленькой лаборатории, среди снега и кода, они были вместе. И это было всё, что имело значение.

Глава 1. Чистильщик просыпается

Гель в ушах затвердел за ночь, превратившись в корку, которая напоминала окаменевший воск — белую, с голубоватым отливом, который появлялся от химических добавок, впрыскиваемых в кровь во время сна. Арсений с усилием отковырнул его ногтем, оставляя под ногтем белую крупитчатую массу, которая пахла лекарствами и старой пластмассой. Крупинки падали на серый бетонный пол, смешиваясь с пылью, которая годами копилась в щелях между плитками.

Он сделал это машинально — как делал каждое утро последние десять лет. Сначала левая рука, потом правая. Пальцы двигались сами, не требуя концентрации, но сегодня он заметил, что они дрожат. Мелко, почти незаметно, но дрожат. Арсений посмотрел на свои руки, и в тусклом свете лампы, которая мерцала над капсулой, он увидел, как вены набухают и пульсируют в такт с искусственным сердцем — механическим насосом, вшитым в грудную клетку.

Насос гудел. Тихо, монотонно, как старый холодильник в пустой квартире. Арсений привык к этому звуку за десять лет, но сегодня он казался громче, навязчивее — он заполнял тишину комнаты, которая обычно была его убежищем. Комната была маленькой, метров десять, с бетонными стенами, которые не были побелены уже бог знает сколько лет. На стенах висели провода — толстые, оплетённые изолентой, которые тянулись от капсулы к старому генератору в углу, и к монитору, который мигал зелёным светом каждые пять секунд.

Арсений поморщился. Вкус во рту был металлическим — тягучим, с горьковатым послевкусием, которое не уходило даже после того, как он сглотнул несколько раз. Этот вкус всегда напоминал ему о том, что он не просыпается человеком, а запускается как механизм, прошедший ночной цикл обслуживания. Он ненавидел его. Но он привык к нему. Привык ко всему: к темноте, к холоду, к пустоте, которая разрасталась в груди с каждым днём, как раковая опухоль.

Он сел на край капсулы и свесил ноги в пустоту. Пол был ледяным, бетонным, и ступни сразу покрылись мурашками, которые побежали по коже, как электрические разряды. Каждая мышца в теле ныла — затекшая, как у человека, который провёл в одной позе несколько суток. Арсений потянулся, и в спине хрустнули позвонки — три щелчка, один за другим, как выстрелы старого пистолета.

Капсула за его спиной зашипела — пневматика старела, и уплотнители давно требовали замены. Поршни двигались с трудом, издавая звук, похожий на кашель курильщика с сорокалетним стажем. Арсений знал, что Вадим, техник, уже третий месяц обещал заменить их, но руки у него никогда не доходили. Или просто не хватало запчастей — старые капсулы сняли с производства, а новые стоили как небольшой дом в престижном районе.

Он провёл рукой по лицу. Кожа была сухой, стянутой, как бумага, которую держали над огнём. Под глазами залегли тёмные круги — глубокие, почти чёрные, как следы от ударов. Он знал, что это не только от усталости. Чистильщики стареют быстрее обычных людей — мозг, который обрабатывает чужие воспоминания, изнашивается, как старая голограмма на плёнке, которая проигрывается слишком часто. Он видел это на других — на тех, кто работал дольше него. Сначала бессонница, потом галлюцинации, потом потеря личности. Некоторые заканчивали в клиниках для «выгоревших» — там они сидели в креслах, улыбались пустоте и не помнили даже своего имени.

Арсений не хотел так закончить. Но он не знал, как остановить это.

Он встал и сделал три шага до стола. Стол был старым, металлическим, с облупившейся зелёной краской, которая отваливалась кусками и оставалась на рукавах его рубашки. На столе стояла кружка — белая, с трещиной на ободке, из которой он пил каждое утро уже четыре года. Кофе, если это можно было назвать кофе, был чёрным, горьким, без сахара, с осадком на дне, который оседал на языке горькой плёнкой. Арсений взял кружку, не чувствуя температуры — его пальцы давно потеряли чувствительность, — и сделал глоток. Жидкость обожгла горло, но он не поморщился. За годы работы он научился не чувствовать боли. Или просто забыл, как это — чувствовать.

Он сделал ещё глоток, и горечь разлилась по языку, пробежала по пищеводу и упала в желудок, который свернулся в тугой узел. Арсений поставил кружку на стол и посмотрел на голограмму, которая висела над столом — отчёт о ночной работе. Цифры и графики плясали в воздухе, переливаясь зеленоватым светом, который резал глаза после темноты капсулы. Он мельком глянул на них: уровень дельта-ритма — 2,4 герца, частота пульса — 68 ударов в минуту, количество обработанных воспоминаний — 317 единиц. Обычная ночь. Ничего выдающегося.

Он отодвинул отчёт, и голограмма погасла, оставляя на сетчатке зелёное пятно, которое медленно таяло, как облако на ветру.

Арсений подошёл к маленькому зеркалу, которое висело на стене, приклеенное на двусторонний скотч, пожелтевший от времени. Зеркало было старым, с потёртой амальгамой, и в нём отражался бледный, измождённый человек с тёмными кругами под глазами. Арсений посмотрел на себя. Глаза — серые, с янтарным ободком — смотрели на него с той же усталостью, с которой он смотрел на них. Он провёл пальцем по скуле, ощущая неровность кожи — след от старого шрама, который шёл от виска к подбородку.

Он не помнил, откуда этот шрам. Техники из «Мнемос-Корп» говорили, что это производственная травма — неудачное извлечение из капсулы, когда человек дёрнулся в последний момент и порвал кожу о край металлического борта. Он им верил. Потому что верить было проще, чем искать правду.

Но сегодня вера давалась труднее.

В глубине затылка теплилась искра — смутное ощущение, которое он не мог объяснить. Она появилась, когда он проснулся, и не гасла, как это было обычно. Она была тёплой, живой, и она пульсировала в такт с его сердцем, как будто пыталась привлечь его внимание. Арсений потёр затылок, и на пальцах осталась влага — пот, который выступил от напряжения. Он почувствовал, как сердце — искусственное, механическое — сбилось с ритма, а потом восстановилось. Это было странно. Это было впервые за долгое время.

Он отошёл от зеркала и посмотрел на капсулу, которая стояла в углу комнаты. Она была старой, с облупившейся краской, с потёртостями на металлических бортах. Он провёл рукой по её холодной поверхности и почувствовал, как вибрация от насоса проходит сквозь кожу, как электрический разряд.

— Вадим, — сказал он, не повышая голоса. Микрофон, встроенный в стену, уловил его слова, и через секунду динамик ожил с лёгким треском помех.

— Да, я здесь. — Голос Вадима был хриплым, утренним, с ноткой беспокойства, которую техник всегда прятал за деловой интонацией. — Что случилось? Ты выглядишь бледным на камере. У тебя уровень гемоглобина упал на два пункта. Ты ел что-нибудь вчера?

— Я в порядке. Просто... — Арсений запнулся. Он не знал, как объяснить то, что чувствовал. — Что на сегодня?

Вадим помедлил. Арсений знал этот промежуток — техник просматривал список заказов, оценивал их сложность, проверял безопасность. Вадим был осторожным, почти параноидальным, и за десять лет работы он так и не привык к тому, что чужие сны могут убивать.

— У тебя два заказа, — сказал он наконец. — Первый — стандартная чистка для ветерана из третьего сектора. Мужчина, пятьдесят три года, бывший военный. Он видел что-то на фронте — конкретно не говорят, но судя по показателям, это была массовая гибель. Ему снятся кошмары каждую ночь. Пять лет мучается, не спит, начал пить, потерял семью. Заплатил полный тариф — триста пятьдесят тысяч кредитов. Чистка стандартная, уровень сложности — низкий. Ты можешь сделать это за час, если не будешь отвлекаться.

— А второй? — Арсений не спрашивал из любопытства. Он спрашивал потому, что знал: второй заказ всегда был чем-то особенным. Либо опасным, либо дорогим. Иногда — и тем, и другим.

Вадим помолчал дольше обычного. Арсений слышал, как он перебирает бумаги — техник не любил цифровые носители, предпочитал старую бумагу, на которой можно было делать пометки ручкой. Шуршание страниц раздавалось в динамике, как шелест листьев на ветру.

— Второй сложнее, — сказал он наконец, и его голос стал ниже, как будто он боялся, что кто-то подслушивает. — Анонимный заказ. Пришёл с самого верха, от «Мнемос-Корп» напрямую. Объект — старик в хосписе «Тихий берег». Михаил Аркадьевич, семьдесят три года. В прошлом — учёный, но точных данных нет. Корпорация засекретила всё, что о нём известно. Гонорар — два миллиона кредитов. Задание: войти в сон, найти формулу Рейнфельда, скопировать и выйти. Без следов.

Арсений замер. Название «Тихий берег» вызвало в нём странное чувство — что-то среднее между узнаванием и тошнотой. Оно прозвучало в его голове, как эхо далёкого голоса, который он не мог вспомнить, но который заставлял его сердце — искусственное, механическое — сбиваться с ритма. Насос загудел громче, пытаясь восстановить поток крови, и Арсений прижал руку к груди, чувствуя, как вибрация проходит сквозь рёбра.

Он не знал, где это место. Он никогда там не был. Но имя «Тихий берег» отозвалось в нём чем-то глубоким, как камень, брошенный в колодец.

— Формула Рейнфельда? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Что это?

— Никто не знает, — ответил Вадим, и в его голосе послышалось напряжение. — Говорят, это что-то про перезапись личности. Или про новое топливо. Или про вечную жизнь. В сети полно слухов, но «Мнемос-Корп» держит всё в секрете. Я пытался найти информацию в базах данных — ничего. Только зашифрованные файлы с грифом «Совершенно секретно». Даже мне, с моим доступом, не удалось прочитать ни строчки.

— И что? — Арсений подошёл к столу и сел на край. Ноги дрожали.

— Я проверил протоколы, — Вадим говорил медленно, взвешивая каждое слово, как будто боялся, что они могут взорваться. — Два чистильщика уже пытались войти в сон этого старика. Первый вышел с повреждённой психикой — он теперь в клинике, не говорит, не ест, просто сидит в углу и смотрит в стену. Второй до сих пор в коме. Врачи говорят, что его мозг расплавился от перегрузки. Прямо в капсуле. Его извлекли, а он уже не мог дышать сам.

Арсений молчал. Он смотрел на свои руки, которые лежали на коленях, и видел, как пальцы дрожат — мелко, почти незаметно, но дрожат. Он сжал их в кулак, и дрожь прошла, но в груди осталось чувство холода.

— Возьми заказ, — сказал он. — Я пойду.

— Арсений...

— Я сказал — возьми.

В голосе не было злости. Только пустота. Но Вадим знал этот тон — он появлялся, когда Арсений чувствовал, что нащупал нить. Нить к чему-то, чего он не понимал, но что тянуло его, как магнит.

Вадим молчал несколько секунд, а потом ответил:

— Хорошо. Я подготовлю капсулу к вечеру. Но, Арсений... будь осторожен. Я не хочу потерять тебя. Ты — единственный, кто остался.

— Я потерял себя уже давно, — тихо сказал Арсений, и в голосе его прозвучала горечь, которую он не мог скрыть. — Я просто ищу, что осталось.

Он отключил динамик и подошёл к окну — единственному в комнате, забранному решёткой. Решётка была старой, ржавой, с перекладинами, которые покрылись коррозией. За окном был серый город. Небо было низким, тяжёлым, как крышка гроба, и давило на дома, которые торчали из земли, как сломанные зубы. Где-то вдалеке горели огни — неоновые вывески корпораций, которые обещали людям счастье за деньги.

«Вечная молодость — всего за 9 999 кредитов», «Стереть плохие воспоминания — первый сеанс бесплатно», «Чистая совесть — гарантия качества». Вывески мигали в такт, как глаза больного зверя, и их свет отражался в лужах на асфальте.

Арсений смотрел на них, но ничего не чувствовал. Он не чувствовал ничего уже десять лет. Десять лет — это срок, за который можно забыть всё, что было до. Или не забыть, а просто похоронить. Арсений выбрал второе. Он работал, стирал чужие воспоминания, дышал чужими страхами и надеялся, что однажды какая-то частица чужой жизни приживётся в нём, как донорский орган. Но ничего не приживалось. Чужие сны проходили через него, как вода через решето, оставляя только пустоту.

Он отошёл от окна и посмотрел на часы. Четыре утра. До вечера у него было четырнадцать часов. Четырнадцать часов, чтобы подготовиться к заказу, который мог убить его. Он должен был подготовиться физически и ментально, но он не знал, как готовиться к тому, чего не понимал.

Он взял кружку и выпил остатки кофе. Горький, холодный, безжизненный. Как и он сам.

Он поставил кружку на стол и пошёл в ванную, чтобы умыться.

Ванная комната была маленькой, с кафелем, который когда-то был белым, но теперь пожелтел от времени и влаги. Плитки были потрескавшимися, с тёмными пятнами плесени в углах. Лампочка над раковиной мигала каждые несколько секунд, создавая пульсирующий свет, который раздражал глаза и заставлял тени плясать по стенам. Арсений включил воду — она шла холодная, с ржавым оттенком, который оставался на руках, — и плеснул себе в лицо. Вода была ледяной, и она обожгла кожу, как электрический разряд. Он почувствовал, как лицо онемело, а потом начало гореть — возвращалась чувствительность, которая была заблокирована ночным сеансом.

Он поднял голову и посмотрел на себя в зеркало — старое, с трещиной, которая пересекала его отражение по диагонали. Из зеркала на него смотрел бледный человек с мокрым лицом и пустыми глазами. Человек, который не знал, кто он есть на самом деле. Который не помнил, что было до того, как он стал номером 734-Ч.

— Кто ты? — прошептал Арсений, обращаясь к отражению.

Отражение не ответило. Но Арсению показалось, что оно смотрит на него не так, как обычно — с любопытством, или с сожалением, или с чем-то, что он не мог назвать. В глубине зеркала, за его собственным лицом, мелькнула тень — женский силуэт, светлые волосы, улыбка.

Арсений вздрогнул и отшатнулся. Сердце — искусственное, механическое — забилось быстрее, и он почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Лида, — прошептал он, и сам удивился этому имени.

Он не знал, откуда оно взялось. Он никогда не слышал его раньше. Но оно звучало правильно. Оно звучало как дом, которого у него никогда не было.

Арсений замер, вглядываясь в зеркало. Но женское лицо исчезло, оставляя только его собственное — бледное, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

— Что со мной происходит? — спросил он у тишины.

Тишина не ответила. Только вода капала из крана, и этот звук был единственным живым звуком в комнате.

Он выключил воду, вытер лицо старым полотенцем, которое висело на крючке, и вышел из ванной. В комнате его ждала тишина — не та, что бывает в пустом помещении, а та, которая заполняет собой всё пространство, как вода заполняет сосуд. Она была плотной, осязаемой, и Арсений чувствовал, как она давит на плечи, как тяжёлый груз.

Он подошёл к капсуле и положил руку на её холодный корпус. Металл был ледяным, и он чувствовал, как вибрация от насоса проходит сквозь ладонь, как электрический ток.

Он знал, что сегодняшний вечер изменит всё. Он не знал, как именно, но чувствовал это каждой клеткой своего тела — той части тела, которая ещё оставалась живой.

Он должен был подготовиться. Он должен был найти ответы. И он знал, с чего начать.

— Вадим, — сказал он в динамик, и его голос был твёрже, чем он ожидал. — Мне нужны все файлы по хоспису «Тихий берег». И по старику. Всё, что ты сможешь найти. Даже если это просто обрывки. Даже если это просто слухи.

— Я уже ищу, — ответил Вадим. — Но, Арсений, там почти ничего нет. Только пустые страницы и грифы секретности. Похоже, кто-то очень старался, чтобы этот человек исчез из истории.

— Значит, мы будем искать между строк, — сказал Арсений и сел за компьютер, который стоял в углу комнаты. — Там всегда есть что-то. Даже если это не видно на первый взгляд.

Он начал работу.

Вечер наступил быстрее, чем он ожидал. Солнце за окном — если это можно было назвать солнцем — медленно опустилось за серые дома, оставляя после себя тусклый оранжевый свет, который быстро сменился тьмой. Город зажёг свои неоновые огни, и они замигали, как глаза больного зверя, который просыпается только ночью.

Арсений сидел за компьютером, изучая найденные данные. Их было немного — несколько старых фотографий, страница из журнала, где упоминалось имя Михаила Аркадьевича, и одна запись в архиве хосписа, которая подтверждала, что он действительно находится там. Но этого было достаточно.

Он посмотрел на старую фотографию — Михаил Аркадьевич, сделанная лет двадцать назад, где он стоял в лаборатории, окружённый колбами и приборами. Его лицо было серьёзным, но в глазах горел огонь, который Арсений узнал. Это был огонь одержимости — тот самый, который он видел у себя в зеркале, когда думал о формуле. Огонь человека, который искал ответы, которые могли изменить мир.

На обороте фотографии было написано: «Заседание комиссии. 2042 год. Присутствовали: профессор Рейнфельд, доктор Аркадьев, доктор Коваль».

Арсений замер. Доктор Коваль. Это была фамилия Лиды — той женщины, чьё лицо он видел в зеркале. Совпадение? Или нет?

Он посмотрел на фотографию дольше, вглядываясь в лица. Профессор Рейнфельд — пожилой мужчина с седой бородой, с проницательными глазами, которые смотрели сквозь объектив. Доктор Аркадьев — старик, который сейчас лежал в хосписе, но тогда он был полон сил и уверенности. И доктор Коваль — женщина, которая стояла чуть позади, скромно улыбаясь. Её лицо было размытым, но Арсений чувствовал, что это была она. Это была та самая Лида, которую он не помнил, но которая жила где-то в глубине его сознания.

Он прижал фотографию к груди, и кристалл в затылке — та самая искра — вспыхнул ярко, почти болезненно. Он почувствовал, как тепло разливается по телу, как кровь приливает к лицу, и на мгновение ему показалось, что он слышит её голос:

— Я жду тебя. Я всегда ждала тебя.

Арсений вздрогнул и открыл глаза. Комната была пуста. Только фотография в его руках была тёплой, как живая.

— Я найду тебя, — прошептал он. — Я найду всех вас.

Вадим вошёл в комнату, держа в руках старый нейроинтерфейс — портативную капсулу, которую они подготовили для выезда. Она была меньше обычной, с переносным генератором и комплектом геля.

— Машина ждёт, — сказал он. — Хоспис в часе езды. Я поеду с тобой.

— Нет, — ответил Арсений, вставая из-за стола и забирая капсулу. — Ты нужен здесь. Если я не вернусь через три часа — ты должен опубликовать всё, что мы нашли. Все файлы. В открытый доступ. Пусть мир знает правду.

— Арсений...

— Обещай мне.

Вадим сглотнул. Его лицо было бледным, и руки дрожали, когда он сжал коммуникатор.

— Обещаю, — сказал он.

Арсений взял капсулу и направился к выходу.

Дорога до хосписа заняла час, но Арсению показалось, что прошла вечность. Он сидел на заднем сиденье старой машины, которая скрипела на каждом повороте, и смотрел на серые дома, которые проплывали за окном. Город был безжизненным — редкие прохожие с опущенными головами, пустые остановки, тусклые огни витрин.

Он думал о Лиде, о формуле, о том, что ждёт его впереди. Он не знал, что найдёт, но знал, что идёт к чему-то важному. К чему-то, что изменит его жизнь навсегда.

Хоспис «Тихий берег» оказался старым зданием, которое стояло на окраине города, в стороне от оживлённых магистралей. Оно было трёхэтажным, с облупившейся штукатуркой, которая местами отваливалась, обнажая красный кирпич. Вывеска над входом мигала словом «Покой», и это слово казалось ироничным в этом сером, безжизненном месте. За забором был ухоженный сад, но Арсений заметил, что цветы в нём были искусственными — пластиковыми, с яркими красками, которые не выцветали под дождём и не увядали от времени. Они стояли в клумбах ровными рядами, как солдаты на параде.

Внутри хосписа пахло дезинфекцией и старостью — тяжёлым, сладковатым запахом, который пропитывал одежду, волосы, кожу. Коридоры были длинными, с тусклым светом, и на стенах висели картины с пейзажами — леса, горы, реки, которые никто никогда не видел.

Его встретила медсестра — женщина лет пятидесяти, с уставшим лицом и натруженными руками, которые дрожали, когда она передавала ему бланк. Она провела его по коридору, и её шаги гулко разносились по пустому зданию, как шаги в подземелье.

— Он здесь, — сказала она, остановившись у двери палаты. — Но предупреждаю: он не отвечает на вопросы. Спит уже три года. Врачи сказали, что он в вегетативном состоянии, но я не верю.

— Почему? — спросил Арсений, чувствуя, как сердце сбивается с ритма.

— Потому что иногда он улыбается, — ответила медсестра, и в её голосе послышалась странная нотка — смесь страха и уважения. — И пальцы его шевелятся, будто он что-то пишет в воздухе. Я видела это сотни раз. Он не спит. Он ждёт.