- -
- 100%
- +
Мы ждали, что он проявит больше энтузиазма.
– Совсем немногие из вас потрудились разработать глобальную долговременную стратегию. Культуры, проистекающие из реакции страха, – это едва ли не все, что я вижу.
В классе уже ропщут.
– Как справиться со своим страхом?
Он ждет от нас ответа, не получает его и решает ответить сам:
– Сплочением, самозащитой, сосредоточением сил. Некоторые из вас уже сделали это, но и они не продвинулись далеко. Поэтому я начну с концепции, имеющей первостепенную важность для продолжения игры.
Он пишет на доске слово «город» и берет его в кавычки.
– Резюмирую предшествующие ступени развития. Вы прошли через этап кочевых племен, орд пещерных людей, с толпами людей, ютившихся в хижинах, за ними последовали деревни, укрепленные поселения, поселения за крепостными стенами. Пришло время перейти к строительству больших красивых городов.
На доске появляется следующее слово «цивилизация».
– «Цивилизация» происходит от латинского civis, «город». Считалось, что человек цивилизуется, когда принимается строить города. Монголы, например, их не строили, потому монгольской цивилизации в истинном смысле этого слово не существует. Скоро мы к этому вернемся.
Сизиф возвращается за свой стол, морщит лоб:
– Для начала понаблюдаем за вашими народами в уже существующих городах и попробуем различить процветающие, загнивающие и приходящие в упадок.
Мы склоняемся над Землей–18 со своими лупами-анхами и исследуем поверхность планеты на предмет агломераций. Самая крупная – без сомнения, столица царства людей-скарабеев Клемана Адера. На втором месте город людей-китов Фредди Мейера. Оба этих великолепных города усеяны памятниками, в них зеленеют сады, их жители избавлены от голода благодаря большим запасам зерна.
– Сначала, как вы наверняка заметили, бурно развивались города на возвышенностях, – комментирует наш внештатник. – А почему?
– Там воздух чище… – предполагает Симона Синьоре.
– Высота позволяет лучше защищаться от нападений, – говорит Рауль, недаром он загнал свою столицу высоко в горы.
Сизиф кивает:
– Верно, но с течением времени концепция укрепленного города в горах становится, как видите, тупиковой. Почему?
Руку тянет Анри Матисс, бог людей-слонов.
– Там холодно!
– Стены мешают городу разрастаться. Как и ущелья, – дополняет Осман.
Сизиф опять кивает и наводит свой анх на один из городов людей-волков Маты Хари. Той, столкнувшейся с ростом населения, пришлось строить жилье вне оборонительных стен, потом настала очередь второго кольца защитных стен. Когда она уткнулась в неприступные скалы, дальнейшему расширению был положен конец.
– Что-нибудь еще?
– Крестьяне с равнины, спасаясь от вторгнувшегося врага, торопятся укрыться в укрепленном городе, бросая свои поля, тут же подвергающиеся опустошению, – говорит Сара Бернар.
– Продолжайте. Шевелите мозгами! – поощряет нас бывший царь Коринфа.
– Еду и воду люди доставляют в город на своем горбу, в лучшем случае на ишаках, делая город зависимым от равнины, – вспоминает Рауль, чье поселение людей-орлов кичится своей недоступностью.
– И?..
– Посредники и носильщики все время требуют прибавки. То, что на равнине обходится в десятку, в горах стоит уже полсотни.
Мари Кюри знакома с этим ограничением и подумывает о том, чтобы спустить вниз свой город людей-игуан, окруженный пропастями.
– Мы перечислили ограничения горных городов… Каким же городам светит, по-вашему, лучшее будущее?
– Тем, что в лесах, – подает голос Жан-Жак Руссо, бог людей-индюков.
– Времена собирательства и охоты миновали, – напоминает учитель, – лес мешает доставке продовольствия и не дает вовремя заметить надвигающегося врага.
– Зато лес для строительства, считай, бесплатный, – защищается Жан-Жак, не желающий сдаваться.
– Скоро вам придется тушить большие пожары, и вы откажетесь от деревянных домов. Для строительства удобнее близость к карьерам.
Мы продолжаем поиск.
– Как насчет городов посреди равнин? – предлагает Вольтер, чтобы не отстать от остальных.
– Легкая мишень для орд всадников. Вы видели, что большинство равнинных городов становились их первыми мишенями.
– Города на морском берегу? – спрашивает Эдит Пиаф.
– Само собой, такой прибрежный город трудно полностью окружить, зато ему грозят нападения морских пиратов. Жителям приходится беспрерывно вглядываться в горизонт.
Я помалкиваю, хотя хорошо помню вторжение со стороны равнины и единственный путь спасения – по морю.
Бруно, бог людей-соколов, заявляет, что его выбор – это города посреди пустыни.
– В пустыне видишь врага издалека. К тому же врагу будет нечего пить и есть, если он прибегнет к осаде.
– Осажденным тоже будет грозить голод, – возражает Сизиф. – Так как же обеспечить городу защиту и покой, не забрасывая его в высокогорье, на берег моря или в бесплодную пустыню?
Я поднимаю руку:
– Надо строить город на острове.
– Нет, когда город от всего отрезан, это тормозит торговлю и грозит распространением близкородственных браков. Остров – слишком замкнутый мирок. Но вы движетесь в правильном направлении. Нужен не остров в открытом море, а…
– …остров посреди широкой реки, – догадывается Мата Хари.
Бывший царь Коринфа удовлетворенно кивает:
– Именно! Остров на реке… Доказательство – опыт Земли–1.
Он разворачивает карту Франции на Земле–1 и показывает Париж, город, зародившийся на острове посреди реки, потом Лион, Бордо, Тулузу…
– Все это – французские города, ведь у вас французский поток, но можно привести и другие примеры: Лондон, Амстердам, Нью-Йорк, Пекин, Варшава, Санкт-Петербург, Монреаль… Практически все современные большие города на Земле–1 зарождались на речных островах. Перечислите другие преимущества городов, построенных на середине рек.
Я рисую на столе остров посреди реки. Мое внимание привлекает надпись, оставленная, вероятно, учеником из прежнего потока. Он вырезал лучом своего анха: «Спасем Землю–1, единственную планету, где есть шоколад».
Я собираюсь с мыслями. Так в чем смысл создания города на острове посреди реки?
– Вода вокруг – естественная преграда. Лошадям ее не преодолеть, пехоте тоже, – перечисляет прагматик Рауль.
В классе лес рук.
– Город, окруженный водой, трудно осадить.
– Его население не уморить голодом.
– Проточную воду нельзя отравить.
– По реке легко скрыться в случае опасности, – напоминает Сара Бернар.
Другой ученик дополняет:
– Осаждающие должны будут контролировать реку выше и ниже по течению, иначе к городу будут проникать лодки с провиантом и подкреплением; если же дела будут идти плохо, то командиры осажденных смогут улизнуть.
– Не забывайте, жизнь к войне не сводится, – напоминает всем Сизиф.
– В реке можно стирать белье, – вспоминает Эдит Пиаф.
– Река способствует развитию торговли, – говорит Рабле. – Город на реке может взимать пошлины с торговых судов, плату за транзит.
Учитель на подхвате кивает.
– Можно отправлять экспедиции, разведывать новые земли и подчинять их, искать там сырье и налаживать торговлю, – дополняет остальных Руссо.
– Благодаря речной торговле и пошлинам город богатеет и может при необходимости привлекать наемников и заключать союзы. Потому, наверное, символ Парижа – лодка синдиката речников, – напоминает Осман, знаток истории города, в перестройке которого он участвовал.
– Город, не стесненный стенами, расширяется и в конце концов завладевает берегами реки, – подчеркивает Эйфель, на глазах у которого растущая французская столица постепенно заняла всю низину Парижского бассейна.
Сизиф требует тишины и приносит из соседней комнаты подставки с макетами городов. Он расставляет их у себя на столе и просит нашего внимания. Каждый макет снабжен этикеткой. Мы понимаем, что перед нами миниатюры главных метрополий Античности: Афин, Спарты, Александрии, Персеполиса, Антиохии, Иерусалима, Фив, Вавилона, Рима… Он требует, чтобы мы назвали сильные и слабые стороны каждой, обратили внимание на ширину улиц, на продуманность расположения площадей.
– Сердцем города всюду служит рынок, значит, важно, чтобы до него было легко дойти по широким улицам, – говорит он для затравки.
Потом он показывает нам кое-что еще.
– Рынок часто соединен широкой магистралью со складами и хранилищами продовольствия, их место – у въезда в город, чтобы большие повозки не заезжали в него и не мешали там движению.
Сизиф показывает нам узловые точки города.
– Город можно назвать большим живым организмом, который ест, переваривает пищу и… освобождается от отходов своей жизнедеятельности.
Остальное дорисовывает наше воображение. Он продолжает:
– Ворота города – его рот, рыночная площадь – желудок, городская свалка – анус. Вывоз и переработка отходов – постоянная забота, ведь если этим не заниматься, то улицы быстро превратятся не только в источники нестерпимого зловония, но и в очаги болезней, распространяемых крысами, тараканами и мухами.
После этого Сизиф указывает на макет временного монгольского становища:
– Когда ваши народы еще находились на стадии стай, они обитали на открытом воздухе и оставляли вчерашние отходы позади себя. Но при жизни в замкнутом пространстве мусор становится вездесущим, и стоит подзабыть о гниении, как оно само о себе напомнит.
Мы прилежно записываем.
– Вам придется подумать также о цистернах для сбора дождевой воды, которая будет использоваться для орошения, а также о канализации, которая будет служить вам фильтром.
После этих предупреждений наш учитель возвращается к своим макетам античных городов.
– Город – это не только пищеварительная, но и нервная система. Царский дворец или мэрия – ее мозг.
Он показывает нам разные модели дворцов и замков, предназначенных для глав государств.
– Перед вами легкие, питаемые кислородом в виде налогов, они подают этот кислород в мозг, где принимаются решения о его последующем перераспределении.
Царь Коринфа демонстрирует налоговые центры разных стилей, из разных эпох.
– Кислород, то есть деньги, поступает в мускулы; благодаря строителям-каменщикам город растет; землепроходцы – глаза города на окрестных территориях; ремесленники и прочие работники трудятся в мастерских, и благодаря им производство не останавливается; земледельцы обрабатывают поля и собирают урожай.
Сизиф через силу перемещает свое истерзанное тело между рядами класса:
– Не забудем об обороне, подобии иммунной системы, защищающей город от внешней и внутренней агрессии. Полиция изымает больные и опасные для организма элементы, они подлежат обеззараживанию, иначе заразят остальных. Их изолируют в тюрьмах. Придется подумать и о сооружении тюрем.
На ходу он продолжает объяснять:
– Еще одна система безопасности – служба тушения пожаров. И наконец, военные, отражающие вторжения из-за внешних рубежей, подобно тому, как живой организм создает заслон против чуждых микробов.
Сизиф направляется к полкам сбоку и снимает с них несколько миниатюрных зданий.
– Храм может служить сердцем, благодаря ему все будут мыслить и чувствовать в унисон.
Он показывает нам храмы всех эпох и народов, от типи индейцев племени навахо до готических соборов.
– Школы, а затем и университеты – это система размножения, поставляющая новых горожан. Она передает память, ценности, культуру.
Царь Коринфа размещает на макете домики.
– В городах люди больше общаются, но их жизненное пространство сокращается. Раньше достаточно было поселиться на отшибе, устав от соседей. А здесь изволь терпеть другого… Возникает, как видите, деликатное явление – соседство.
Все мы вспоминаем своих «соседей» по Земле–1. Лично мне запомнился совет собственников квартир нашего жилого дома, там-то я и понял, насколько близко мы все друг к другу притерты.
– Сосед – он как вы, почти как вы, если не шумит после одиннадцати часов вечера, не оставляет в местах общего пользования окурки, не спускает среди ночи воду в унитазе, не забирает по оплошности вашу почту. Сосед жарит дымные барбекю, шумно и нелепо занимается любовью, звонит и клянчит штопор, отрывая вас от работы, заражает вас гриппом, донимает своими проблемами с детьми, хотя это у вас с ними проблемы – они малюют фломастерами непотребства на вашей двери. Выходит, лучше не слишком сближаться с другими людьми, иначе они становятся невыносимыми.
Бывший царь Коринфа ненадолго умолкает, схватившись за бок.
– Были люди, ненавидевшие города. Чингисхан был убежден, что города – это тюрьмы, из которых и берут начало все проблемы: болезни, продажность, скаредность, зависть, лицемерие. Не сказать, что он был так уж неправ. Помните опыт с крысами в клетке? Вы видели, что свирепость растет по мере сжатия жизненного пространства. Впрочем, я не стану утверждать, что жить на свежем воздухе – это значит непременно быть добрым и радушным…
Он разглядывает свой игрушечный городок.
– …да и Чингисхан был далеко не образцом миролюбия, но его народ, по крайней мере, не утопал в грязи и много путешествовал.
– Вы хотите внушить нам отвращение к городам? – спрашивает Сизифа Сара Бернар.
– Я хочу побудить вас создавать гармоничные и эффективные города. Такова тема моего курса. Подобно любой форме прогресса, город как несет в себе угрозы, так и обеспечивает преимущества. Приглядимся к этим макетам. Древние города представляли собой по большей части квадраты, пересекаемые двумя главными артериями, которые сходились в центре под прямым углом, как здесь, в Олимпии. Четверо ворот по сторонам завершали конфигурацию. На Земле–1 по такому принципу были задуманы Иерусалим, Гелиополис, Рим, Пекин, Ангкор. Простая, но функциональная структура, можете вдохновляться ею.
Он показывает еще несколько планов городов, потом пишет на доске: «Массовые войны».
– Ваши города породят новые виды войн. Это будут войны с долгими осадами и техническими ухищрениями. Раньше все дело было в контроле территорий, теперь приходится контролировать укрепленные города. А для осады нужно много людей. На той стадии игры, которой вы достигли, считается, что в каждом поколении количество солдат удваивается, так достигается победа. Часто армии, желая произвести друг на друга впечатление, вытягиваются в длинные горизонтальные линии.
Он садится.
– Знаете, в учебниках истории пространно повествуется о великих битвах, но не упоминаются те, которые не случились, потому что одной из двух армий удалось напугать другую лишь числом своих солдат и этим принудить противника к сдаче. Никогда не забывайте, что устрашение позволит вам сэкономить уйму жизней.
Я смотрю на других учеников, все записывают слова Сизифа. «Массовые войны». Вот бы ввести такую дисциплину в школе! Привычка собирать людей для взаимного смертоубийства всегда представлялась мне нелепостью, плачевной человеческой традицией. Ничего себе праздник – убивать друг друга под барабаны и трубы, а то и распевая песни! Чаще всего это происходило в погожие весенние деньки. И вот теперь я наделен властью развязывать свои собственные войны, запихивать мой народ в убийственную мясорубку. Боюсь, даже если я хороший шахматист, война не доставит мне ни малейшего удовольствия.
Царь Коринфа продолжает:
– У войн социальная роль. Они позволяют избавляться от излишков населения. Подобно эпидемиям и голоду, гражданские войны прореживают избыточное население, поскольку это, как ни крути, серьезная проблема: ну, не умеет человечество сдерживать свой демографический рост! Отсюда неуправляемые банды хулиганов-молокососов, сеющие страх. Необходима саморегуляция населения, иначе «лишние дети» всем сядут на голову!
Он говорит это как ни в чем не бывало: «лишние дети»! Как будто речь о заводе, уничтожающем во избежание перепроизводства часть своей продукции.
– Так что, – продолжает он, – глядя на историю Земли–1, мы видим, что за фазой высокой рождаемости обычно следуют войны. Это как автоматическая скороварка, в ней ведь тоже сбрасывают давление, чтобы не взорвалась.
– И что же, нет другого пути для «удаления» избытков населения? Только и остается, что вести войны? – спрашивает Симона Синьоре.
– Единственная альтернатива – саморегуляция. Но пока что немногие попытки прибегнуть к ней кончались неудачей. Можно подумать, что человеку настолько нравится наблюдать рост населения, что он не способен себя сдержать. Даже у самых репрессивных диктатур не получалось ввести действенный контроль рождаемости.
Он разочарованно вздыхает.
– Есть страны, которые хотели бы нарастить свое население, чтобы получить больше солдат для будущих войн, – замечает Бруно. – Известно ведь, что если ограничивать собственное население, то сосед точно поступит наоборот и потом двинет на тебя своих подросших ребятишек…
– Вот видите, еще одна проблема соседства…
Сизиф встает, роется в своих бумагах и показывает нам планы ульев, термитников и муравейников.
– Однако же если понаблюдать за насекомыми со сложной социальной организацией, за пчелами или муравьями, то мы увидим, что они прекрасно освоили саморегуляцию. Их яйцекладка зависит от потребностей и от запасов еды… Увы, для контроля рождаемости требуется уровень сознательности, которого ваши народы на Земле–18 еще долго не достигнут. Поэтому они и дальше будут предпочитать военное решение.
Я поднимаю руку:
– Что, если всем нам, богам, сесть за стол и договориться о прекращении войн? Мы бы каждому выделили более-менее поровну земли и обуздали бы рождаемость, чтобы добиться у себя стабильности и гармонии. Тогда наша энергия больше не тратилась бы на расширение и на оборону от нападений, а шла бы на улучшение повседневной жизни нашего населения.
Мое предложение встречают молчанием. Сизиф подбадривает меня:
– А что, совсем не глупо, продолжайте. То есть все садятся за стол и…
– …и договариваются, что отныне кладут конец соперничеству, что впредь никто никого не будет побеждать, все будет делаться сообща…
– Что насчет демографического роста? – напоминает Сизиф.
– Мы бы разработали систему контроля рождаемости, я уже так делал на острове Спокойствия. Критериями будут потребности, внутреннее и внешнее равновесие.
Бывший царь Коринфа скребет себе подбородок.
– Вы только забываете, что по своей природе человек – животное, переживающее рост численности. Требовать, чтобы он ограничил себя в деторождении, – все равно что навязывать ему отказ от постоянной экспансии.
– Вы сами только что сказали, что общественные насекомые добились в этом успеха.
Сизиф кивает:
– Добились, но за сколько времени? За сотни миллионов лет! Человек – животное молодое. Ваши люди – и подавно новорожденный вид… Люди все еще живут в страхе, все еще получают удовольствие от убийства. Где им понять, что их личное счастье зависит от равновесия с природой? Им вечно нужно показывать, что они самые сильные. Им подавай соревнование. А в соревновании всегда есть победившие и проигравшие.
– Я не верю в дарвинизм, в отбор сильнейших, – говорю я с убеждением. – Думаю, нам под силу перестать рвать друг друга в клочья и понять, как нам всем вместе начать процветать, сохраняя при этом равенство.
– Для этого нашему виду потребовалось бы единообразие. Но штука в том, что все люди разные как физически, так и умственно, у них разные ценности, разные способности. Природе чужда эгалитарность. Животные тоже разные, их различие порождает богатство мира. Люди тоже богаты своими различиями… Вспомните, как коммунисты захотели установить полное равенство своих граждан. Результатом стала диктатура свирепее самого царизма… Что до сидения за круглым столом, то в прошлом были и такие попытки. После большой бойни, войны 1914–1918 годов, была учреждена Лига Наций. Все правительства мира твердили: «Больше никогда». Заговорили даже о «всемирном разоружении». Они всерьез думали, что можно сложить все оружие на свете в одну кучу, а затем сжечь его или закопать. Прошло всего двадцать лет – и грянула Вторая мировая, в ней применялось еще более разрушительное оружие, совершалось еще больше зверств, погибло еще больше людей.
По классу пробегает ропот.
– На Земле–1 не получилось, а на Земле–18 может получиться. Не для этого ли мы здесь? Не для того ли, чтобы превзойти наших предшественников?
Сизиф подходит ко мне.
– Все так, но реализм не помешает. Вы можете представить себе Олимпийские игры, в которых всем участникам присудили бы первое место? Что за интерес в таком случае участвовать в соревновании? Что за удовольствие от выигрыша, когда нет проигравшего?
Я не хочу сдаваться.
– Вы прибегли к примеру Олимпиады, а я воспользуюсь другим примером. Возьмем гладиаторов и представим, что во время представления на римской арене они вдруг решили перестать сражаться.
Но Сизифа не сбить с толку.
– Чем же займутся ваши гладиаторы?
– У них восторжествует союз и взаимопомощь.
– И они вместе набросятся на римскую стражу?
– Именно!
– Всех их перебьют, однажды их уже разгромили. За примером далеко ходить не надо, вспомните восстание Спартака. Он тоже сделал ставку на солидарность гладиаторов. Не буду от вас скрывать, они очень плохо кончили.
Я пристально смотрю на нашего учителя.
– Тогда я обращусь ко всему классу.
Я поворачиваюсь к моим соученикам:
– Слушайте все, божественная игра едва началась, наши народы скоро войдут в фазу, соответствующую фазе земной Античности. Вот мое предложение: решим все вместе больше не враждовать. Предлагаю разделить территории, признав существующие границы. Далее, чтобы избежать упомянутых только что проблем перенаселения, мы станем ограничивать количество детей в зависимости от смертности. Пусть те, кто согласен со мной, поднимут руку.
За меня раввин Фредди Мейер, Сара Бернар, Жан де Лафонтен, Симона Синьоре, на них ориентируется и Рабле. Я смотрю на Рауля, тот отводит взгляд. Он себе на уме, что с него взять. Я вижу новые поднятые руки: Эдит Пиаф, Жоржа Мельеса, Гюстава Эйфеля. Некоторые колеблются: то приподнимут руку, то опустят. За мной готова последовать треть учеников, остальные две трети против.
– Подумайте! В финале останется кто-то один. Неужели каждый из вас уверен, что это будет именно он?
Сизиф кивает:
– Это как в лотерее. Люди готовы играть, хотя знают, что шанс выиграть равен одному на пять миллионов, зато выигрыш огромен. Их не устраивает, скажем, блек-джек, где шансов выиграть больше, но сумма выигрыша невелика. Не ищите логику в области, где всем верховодят эмоции. Упование на выигрыш затмевает разум.
Словно желая ему возразить, руку поднимают новые мои сторонники: Мари Кюри, Жан-Жак Руссо, Осман, Виктор Гюго, Камилла Клодель, Эрик Сати.
Я лезу на стол и окидываю взглядом моих соучеников, всех восьмидесяти трех.
– Можно прямо сейчас все остановить.
– Он прав, – говорит Сизиф, – думаю, если все вы согласны поделить мир поровну, то всем богам Олимпии придется учесть вашу позицию. Не скрою, вы не первые. – и он тихо продолжает: – Не скрою и другое: то же самое приходило в голову ученикам прежних классов, но им не удавалось добиться единодушия.
– А мы добьемся, – упорствую я. – Уже почти добились.
Поднимаются еще руки.
– Там, где все проиграли, мы одержим победу!
Но на мой энтузиазм никто не отзывается. У меня впечатление, что я оказался на месте Люсьена, ученика-утописта, с первого же урока объявившего, что он хочет избавить Землю–17 от мук. Он решил вовсе не участвовать в игре, в которой все цивилизации ждала погибель.
– Ну же, давайте объединимся!
Не поднявшие руку с сомнением смотрят на меня.
– Только если единогласно, – напоминает всем царь Коринфа. – Если хотя бы один ученик откажется выйти из игры, то ничего не выйдет.
Еще несколько учеников поднимают руки, и все равно вместе это даже не половина всех собравшихся. К нам присоединяется Мата Хари.
Рауль держит руки на коленях.
– Вы отдаете себе отчет, как много зависит от этого голосования? – спрашиваю я.
Больше никто не шевелится. Я чувствую смертельную усталость.
– Попытка не пытка, – подытоживает Сизиф. – Вы хотя бы не сидели сложа руки, это достойно уважения.
Мои сторонники опускают руки. Думаю, ни у кого из них не было иллюзий.
– Не принимайте это слишком близко к сердцу, – советует наш внештатный преподаватель. – Вы не учли, что некоторые играют из одного удовольствия.
Наверное, он прав.
– Как вам такая метафора: участники партии в покер собирают свои ставки в одну кучу и раздают деньги всем поровну. Будет ли после этого интересно играть?
Сизиф поворачивается к классу:
– Радуйтесь, вам довелось участвовать в самой захватывающей игре на свете! Это интереснее, чем игрушечная железная дорога, лучше карт, «Монополии» и любых компьютерных игр, вы играете в богов реальных миров! Так воспользуйтесь же этим!