Дыхание богов

«Что бы вы делали, будь вы Богом?»

Из этого вопроса родился замысел «цикла о богах».

Со времени зарождения религий человек думает о божественном в двух категориях: «верю» и «не верю».

Мне казалось интересным поставить вопрос по-другому, чтобы найти другие ответы. Возьмем гипотезу, что Он или Они существуют, и попробуем понять, какими они представляют нас, простых смертных. Какое у них поле для маневра? Судят ли они нас? Помогают ли они нам? Любят ли они нас? Каковы их намерения в отношении нас?

Чтобы лучше во всем разобраться, я придумал школу богов, где тех учат быть ответственными и лучше справляться с их задачами.

Мы по-новому увидим нашу историю, иначе взглянем на собственное будущее, на нашу миссию как вида, на богов и их задачи, стоит только вообразить, какими они видят нас, а не мы их.

Из романа «Мы, боги» можно узнать, как боги учились быть богами. Всего их было 144, и каждому поручили следить за народом, что зародился и развивался на некоей планете, очень похожей на Землю: там тоже победитель забирал все, а проигравший оставался ни с чем.

В «Дыхании богов» около половины нерадивых богов-учеников уже отсеяны. Выжившие начинают понимать, как им совершенствоваться в своем мастерстве.

Мне бы хотелось, чтобы вы мысленно перенеслись туда, в Эден, откуда можно наблюдать за людскими судьбами, и попробовали бы отыскать ваши собственные ответы.

Если бы вы могли управлять человеческой общностью, схожей с нашей, в мире, схожем с нашим, то какие решения вы бы принимали, чем бы вы отличались от других богов? Творили бы вы чудеса? Прибегали бы к помощи пророков? Развязывали бы войны? Предоставляли бы своим подопечным свободу воли? Какие мольбы хотели бы вы слышать от своих подопечных?

Бернар Вербер

– Но тогда, – сказала Алиса, – если в мире все бессмысленно, что мешает выдумать какой-нибудь смысл?

Льюис Кэрролл

…И тогда Вселенную качал бы танец трех великих трансцендентных сил:

A – силы Ассоциации, Сложения, Любви;

D – силы Доминирования, Разделения, Разрушения;

N – силы Нейтральности, Нуля, Непреднамеренности;

A, D, N, ДНК.

Это – игра втроем, начавшаяся с Большого взрыва в трех изначальных частицах: положительной – протоне, отрицательной – электроне, нейтральной – нейтроне.

Игра, продолжившаяся в молекулах. Игра, продолжающаяся в человеческих сообществах. Игра, что продолжится и на том свете…

Эдмонд Уэллс

В чем разница между Богом и хирургом? Ответ: Бог, по крайней мере, не мнит себя хирургом.

Фредди Мейер

1. Око в небе

– ОНО смотрит на нас.

Мы растеряны, ошеломлены, у нас перехватывает дыхание.

Это Око, оно огромное, просто колоссальное, оно расталкивает облака и заслоняет солнце.

Мои спутники застыли.

У меня отчаянно колотится сердце.

– Неужто это…

Гигантское Око плывет в небе, словно наблюдая за нами, а потом исчезает, словно его и не было. Обширное плато вокруг нас, все в красных маках, оставшееся без этого сокрушительного присутствия, выглядит вмиг осиротевшим.

Мы не смеем сказать друг другу ни слова, не рискуем обмениваться взглядами.

– Что, если это был ОН?

Многие века миллиарды людей надеялись узреть хотя бы ЕГО тень, тень ЕГО тени, отражение тени ЕГО тени. Нам же ОН, выходит, позволил узреть СВОЕ Око?

Если напрячь память, то похоже, что зрачок Ока, непостижимый черный тоннель, даже слегка сжался, как будто по-другому не разглядел бы нас, таких крохотных созданий.

Совсем как человеческий глаз, приглядывающийся к муравьям.

Мэрилин Монро валится на колени. У Маты Хари приступ кашля. Фредди Мейер растянулся на траве, как будто его больше не держат ноги. Рауль до крови кусает себе губы. Гюстав Эйфель стоит не шевелясь, устремив взгляд вдаль. Жорж Мельес нервно моргает. Некоторые из нас прослезились. И все это – молча.

– Эта радужка… – бормочет Гюстав Эйфель. – Добрый километр в диаметре!

– Там один зрачок метров в сто! – подхватывает впечатлительная Мэрилин Монро.

– Этот глаз принадлежит невероятному великану! – подытоживает Мата Хари.

– Зевсу?.. – предполагает Гюстав Эйфель.

– Либо Зевсу, либо Великому Архитектору, либо Богу Богов, – говорит Фредди Мейер.

– Творцу… – выдавливает Жорж Мельес.

Я безжалостно щиплю себя, остальные – тоже.

– Это был коллективный сон. Хотели вообразить Создателя там, на горе, – вот и получили коллективную галлюцинацию, – рубит с плеча мой друг Рауль Разорбак.

– Он прав, ничего не произошло, – вторит ему Гюстав Эйфель, растирая себе виски.

Я закрываю глаза, чтобы отдохнуть от всего этого хотя бы секунду-другую. Устраиваю себе антракт.

Надо сказать, с момента прибытия в Эден[1] я только и делаю, что постоянно удивляюсь. Стоило мне опуститься на твердую землю – сразу началось. Я и охнуть не успел, как наткнулся на человека в смертельной агонии, в котором узнал писателя Жюля Верна, и услышал от него предостережение, произнесенное полным ужаса голосом: «Что бы ни случилось, главное, не ходите наверх». И он указал дрожащим пальцем на высокую гору в центре острова, верхушку которой скрывали плотные облака. Указал – и от отчаяния бросился вниз со скалы.

После этого все вдруг резко ускорилось. Меня похитил кентавр и привез в город Олимпию, вылитую Грецию античных времен. Там я узнал, что перешел от стадии Ангела, шестой по счету, на следующую стадию развития сознания, 7-ю, и называюсь теперь «богом-учеником». Мне предстояло пройти специальное обучение в школе богов.

Уроки здесь ведут двенадцать богов древнегреческого пантеона, и каждый помогает нам совершенствоваться в его области знаний. В качестве экспериментальной площадки нам предоставили планету, во всем схожую с нашей родной Землей, Землю–18.

Гефест научил нас создавать там минералы, Посейдон – растительность, Арес – животных. Наконец, Гермес раздал всем нам по народу и поручил добиваться, чтобы наши люди развивались и заселяли Землю–18. «Вы подобны пастухам, погоняющим свои стада́», – объявил он нам. Разница в том, что в случае гибели стада его пастуха тоже ждет смерть.

Все потому, что в Эдене действует непреложный закон: мы, боги, неразрывно связаны с судьбой вверенных нам народов. Богиня правосудия Афина высказалась однозначно: «В начале вас, богов-учеников, сто сорок четыре. В конце останется только один».

Чтобы отличать народы друг от друга, каждый из нас назначил своему животное-тотем. Мой друг Эдмонд Уэллс назвал свой народ «муравьями», Мэрилин Монро стала богиней «ос», Рауль – богом «орлов», мой народ – «дельфины».

Как будто мало нам стресса от этой странной учебы и от нашего причудливого соревнования, нам приходится переживать еще по другим поводам. Один из учеников, видимо от нетерпения оказаться победителем, покусился на жизнь одного из своих конкурентов. Его назвали «богоубийцей», и до сих пор никто не знал, кто он.

Потом Раулю взбрело в голову нарушить категорический запрет, покинуть Олимпию после десяти часов вечера и вскарабкаться на гору, чтобы выяснить, что это там время от времени светит с ее вершины. Так мы превратились в альпинистов. И вот узрели в небе гигантское Око…

– Нам конец, – бормочу я.

– Нет. Ничего не случилось. Никакого гигантского глаза в небе не было. Всем нам приснился сон, – гнет свое Мэрилин Монро.

Стук копыт возвращает нас к действительности, полной опасностей. Нельзя терять ни секунды. Мы прячемся среди высоких пунцовых маков.

2. Энциклопедия: воспринять

С точки зрения философа Эммануэля Левинаса, труд всякого творческого человека состоит из трех этапов:

Воспринять,

Отпраздновать,

Передать.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия относительного и абсолютного знания, т. V

3. Девять храмов

Кентавры – местная служба охраны порядка. Справа от нас появляется стадо из двух десятков этих химер с лошадиным туловищем и мужским торсом. Вероятно, это отряд разведчиков. Они рысью спускаются по склону, дробно стуча копытами, одни сложили руки на груди, другие хлещут вокруг себя длинными ветками – ищут в зарослях беглых богов-учеников.

Они въезжают в алое поле цветов, доходящих им почти до живота. Мы наблюдаем за ними издали, опасливо высовываясь из маков. Под этим углом кентавры похожи на уток, плывущих по кроваво-красному озеру.

Они приближаются к нам, уж не учуяли ли они нас? Мы едва успеваем распластаться на земле. На наше счастье, маки растут густо-густо, их красные венчики образуют крышу, мы дрожим под ней, надеясь, что нас не заметят.

Кентавры чуть не задевают нас копытами. Внезапно в небе появляется прореха, из нее на нас обрушивается проливной дождь. Из-за ливня кентавры начинают нервничать. Некоторые из них встают на дыбы, как будто их лошадиная часть не выносит наэлектризованного воздуха. Они сбиваются в кучу, о чем-то совещаются, по их бородам струится вода. Внезапно они решают прервать поиски.

Мы еще долго лежим не шевелясь. Черные тучи понемногу рассеиваются, от выглянувшего солнца капли воды на листьях сверкают, как звездочки. Мы выпрямляемся, кентавров и след простыл.

– Чуть было не попались, – переводит дух Мата Хари.

Мэрилин Монро вспоминает наш боевой клич, он придает ей смелости:

– Любовь – меч, юмор – щит!

Фредди Мейер заключает ее в объятия.

Тут посреди поля алых маков появляется светловолосая стройная девушка, она весело смеется. Ее окружают восемь девочек, похожих на нее. При виде нас все они сначала таращат глаза, потом презрительно хмыкают и разбегаются в разные стороны.

Мы переглядываемся, и все как один, словно желая поскорее забыть случившееся только что, пускаемся за ними в погоню.

Мы несемся среди маков, их стебли так высоки и упруги, что больно хлещут нас по коленям. Мы уже больше не вспоминаем про колоссальное Око, как если бы информацию такого рода невозможно было переварить и тем более сохранить. Не было в небе никакого глаза, это была всего-навсего коллективная галлюцинация.

Далеко впереди поверх цветов едва виднеются белые головки девчонок, их волосы, кажется, струятся по морю из маков.

Мы выбегаем на широкую лужайку и видим девять маленьких ярко-красных храмов. Девчонки как сквозь землю провалились.

– Очередное колдовство Эдена! – переживает Фредди Мейер.

Красные храмы похожи на миниатюрные дворцы с куполообразными крышами, их фасады из красного мрамора покрыты резными барельефами и фресками, двери распахнуты.

Мы мнемся на пороге ближнего к нам дворца, потом Мата Хари заходит внутрь, я следую за ней. В зале никого нет, здесь царит неописуемый хаос, всюду громоздятся предметы, связанные с искусством живописи: мольберты, незаконченные полотна, картины насыщенных цветов, на всех них изображено маковое поле под двумя солнцами, а на заднем плане виднеется гора.

Мы обмениваемся мнениями об увиденном. Из другого дворца доносится негромкая завораживающая музыка. Мы идем на звук и вместе входим во второй дворец, где натыкаемся на музыкальные инструменты всевозможных эпох и стран: ситар, тамтам, орган, скрипку. Тут же рассыпаны нотные листы.

– В путешествиях танатонавтов, – вспоминает Фредди Мейер, – за черной зоной страха шла красная зона удовольствия…

Мы решаем побывать в еще одном маленьком храме из красного мрамора. Там мы видим телескоп, компасы, карты, приборы для измерений неба и земли. Снаружи до нас опять доносится девичий смех.

– Кажется, я знаю, где мы… – говорит Жорж Мельес.

4. Энциклопедия: музы

«Муза» означает по-гречески «вихрь». Девяти дочерям Зевса и нимфы Мнемозины (богини памяти) было предначертано стать нимфами источников, рек и ручьев. Говорили, что поэты, испив из них воды, принимались петь. Однако предназначение нимф изменилось. Утешив страждущих, они стали вдохновлять и других творцов, чем бы те ни занимались. Их обиталищем были горы Геликон в Беотии. У музыкантов и писателей вошло в привычку освежаться в фонтанах поблизости от прибежища муз. Тогда они распределили роли: каждая стала покровительствовать одному из искусств:

– Каллиопа – за эпическую поэзию,

– Клио – за историю,

– Эрато – за поэзию,

– Эвтерпа – за музыку,

– Мельпомена – за театр трагедии,

– Полигимния – за торжественные гимны,

– Терпсихора – за танец,

– Талия – за комический театр,

– Урания – за астрономию и геометрию.

Когда девять дочерей Пиера, Пиериды, вызвали муз на соревнование, музы победили и в наказание превратили дерзких соперниц в воронов.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия относительногои абсолютного знания, том V

5. Девять дворцов

От порывов ветра пурпурная пена маковых венчиков ходит волнами.

Ко мне подходит самая миниатюрная из девушек, ей не больше восемнадцати лет. На голове у нее венок из плюща, правой рукой она держит у лица маску – удивленную рожицу. Она медленно убирает маску, и я вижу мордашку синеглазой шалуньи. Она с вызовом смотрит на меня, потом улыбается.

Не успеваю я шелохнуться, как она подскакивает ко мне и чмокает в лоб. Я в мгновение ока попадаю в театр, в первый ряд, на сцене разыгрывается такой сюжет: инопланетяне посадили двоих людей, мужчину и женщину, в клетку. Те понемногу начинают соображать, куда угодили и почему. Их родная Земля исчезла, и если они не совокупятся, то всему человечеству придет конец. Им предстоит решить, стоит ли длить этот эксперимент под названием «человечество». Эти двое, поневоле ставшие подопытными кроликами, постепенно поймут, что инопланетяне хотят вывести с их помощью небольшое поголовье людишек своим детям на потеху. Отсюда вопрос: зачем длить существование людей?

Я открываю глаза. Это был всего лишь сон. Девушка довольно улыбается мне. Вероятно, это муза театра, но которая из двух: Мельпомена, муза трагедии, или Талия, муза комедии? Ее маска, изображающая вопрос, не содержит ответа. Если подумать, то это, вероятно, Талия, ибо театрализованный суд над человечеством показался мне скорее смешным, чем грустным. Да и кончился он хорошо.

Я достаю из котомки свою «Энциклопедию относительного и абсолютного знания», наследие моего незабвенного учителя Эдмонда Уэллса, и записываю на пустых страницах свое впечатление от спектакля. Муза опять целует меня в лоб.

У меня в голове возникают три фразы:

Говори о том, что знаешь.

Показывай, а не объясняй.

Подсказывай, а не показывай.

Я мотаю на ус этот совет.

Мои спутники тоже не бездельничают. Жоржем Мельесом завладела муза эпической поэзии Каллиопа. Муза религиозных гимнов Полигимния пленила Фредди Мейера. Муза танца Терпсихора взялась за Мэрилин Монро. С Матой Хари нежно воркует муза лирической поэзии Эрато. Муза Рауля – Мельпомена, отвечающая за драму.

Талия увлекает меня в свой чертог из красного мрамора. Я следую за ней до спальни с огромным ложем под балдахином на золоченых колоннах, на них водружены итальянские маски из комедии дель арте.

Со сцены, обрамленной пурпурным бархатным занавесом, она разыгрывает передо мной, передо мной одним, пантомиму: вот счастье, вот горе, вот трагедия, переходящая в ликование. Глаза ее сначала полны слез, потом сужаются, потом сияют радостью. Я награждаю ее аплодисментами.

Она низко кланяется, спрыгивает со сцены, запирает дверь спальни на ключ, сует ключ под кровать, возвращается и прижимается ко мне.

В своей последней жизни смертного я никогда всерьез не интересовался театром. Из-за необходимости выкупать места заранее, да еще втридорога, я отдавал предпочтение кинематографу.

Талия опять целует меня в лоб, и во мне просыпается драматург. Я сажусь за стол и усердно строчу.

Сочинять диалоги – какая это радость! Сплетается интрига. Все складывается один к одному.

Талия гладит меня по руке, и меня омывает волна свежести. Все так естественно! У меня такое впечатление, будто мои персонажи живут сами по себе, произносят свои, а не мои слова. Я ничего не придумываю, просто описываю то, что вижу. Никогда еще я не знал этого ощущения свободного творчества. Наконец-то я превратился в божка, владыку некоего мирка, правила которого подвластны только ему, ведь это он его создал. Меня посещает новая мысль. Вот полезный совет: «Не хотите подчиняться будущему – создайте его сами». Я вдруг осознаю, что пока не сел за эту пьесу, судьбы других людей ни разу еще не оказывались в моих руках.

Я расцеловываю мою музу в обе щеки, так я ей благодарен… Талия читает поверх моего плеча, одобряет прочитанное и привлекает мое внимание к миниатюрному театру на комоде. Она переставляет фигурки, предлагая мне вариант мизансцены. Это намек, что мне следует подумать и об этом. Вот персонажи дерутся, вот обнимаются, вот гонятся друг за другом, вот крутятся, как белки в колесе.

Талия встряхивает светлыми локонами, я вдыхаю аромат ее духов, она потчует меня красным, настоянным на маках гидромелем, чтобы придать мне сил.

Все, чего мне теперь хочется, и это меня поражает, – поселиться в этом красном чертоге в обществе моей музы и посвятить себя драматургии. Дотрагиваться до Талии, слышать ее смех, видеть и слышать полный зал – вот о чем я теперь грежу. Неужели я, так и не познав утоления в одном, теперь хочу другого? Что мне власть над миром – хочу быть владыкой над актерами. Афродита, говорите? Я предпочту Талию. У музы театра есть преимущество перед богиней любви: от нашего с ней союза рождается произведение, превосходящее нас, то самое 1 + 1 = 3, столь ценное для моего учителя Эдмонда Уэллса. Я пишу, и мне кажется, что я слышу смех сотен зрителей. Талия целует меня.

Но наши объятия прерывают не овации, а треск двери, в которую врезается плечом Фредди. Он хватает меня, пытается вытолкать наружу и в конце концов силой выволакивает меня из дворца.

– Оставь меня в покое! Что на тебя нашло?

Бывший раввин трясет меня изо всех сил.

– Ты не понял? Это ловушка!

Я изумленно таращусь на него.

– Помнишь, как мы пересекали красные земли на континенте мертвых? Тогда нас тоже соблазняли, хотели сбить с пути. Если ты здесь останешься, с твоим народом дельфинов будет покончено, про восхождение на Олимп можно будет забыть. Ты сам станешь химерой, как все проигравшие. Очнись, Мишель!

– Не понимаю, о какой опасности ты говоришь.

– Ты станешь просто мушкой, севшей на липучку, ты уже отсюда не выберешься!

Его слова доносятся до меня откуда-то издалека. Талия стоит в дверях своего дворца, нежная, манящая.

– Вспомни Афродиту, – добавляет Рауль.

Он будто пытается вытравить один яд другим.

На прощание Талия покорно машет мне рукой. Я говорю ей просто:

– Спасибо. Когда-нибудь я напишу пьесу, на которую ты меня вдохновила. И много других пьес.

Теонавты собираются перед дворцами. Наши музы оставили попытки соблазнить нас.

Мы переглядываемся. До чего странная команда! Мата Хари, бывшая шпионка и моя спасительница, американская кинозвезда Мэрилин Монро, слепой раввин Фредди Мейер – здесь он прозрел, фокусник-авангардист Жорж Мельес, изобретатель спецэффектов в кинематографе, архитектор Гюстав Эйфель, укротитель металла, и Рауль Разорбак, неуемный исследователь континента мертвых.

– Что ж, все позади, – говорит Мата Хари, как будто ставит точку в нашем приключении с музами.

Мы удаляемся от замысловатых построек из красного мрамора, расставаясь с нашими творческими устремлениями.

Раньше я не размышлял о власти искусства, но теперь обнаружил в себе театральную жилку, и передо мной открылись новые горизонты.

Оказывается, мне под силу вдохнуть жизнь в искусственный мирок, который я сам создал из чего попало.

6. Энциклопедия: самадхи

В буддизме существует понятие самадхи. Обыкновенно наши мысли разбегаются в разные стороны. Мы забываем, чем только что занимались, задумавшись о событиях вчерашнего дня или принявшись строить планы на завтра. В состоянии же самадхи человек, полностью сосредоточенный на настоящем, становится властелином собственной души. Слово «самадхи» можно перевести с санскрита как «состояние твердой закрепленности».

При состоянии самадхи чувства ничего не значат. Человек оторван от материального мира и от всех установок, у него остается единственная мотивация: бодрствование (нирвана).

Оно достигается в три приема:

– первый – «самадхи без образа». Надо представить свое сознание как безоблачное небо. Облака – черные, серые, золотистые – это наши мысли, заслоняющие небосвод. Надо гнать их по одной по мере появления, пока небо не станет совершенно ясным;

– второй – «самадхи без направления». Человек понимает, что пути, по которому ему хотелось бы пойти, просто не существует, у него не остается предпочтений. Человек представляет себя лежащим на плоскости шаром, который вопреки своей форме и функции никуда не катится;

– наконец, третий – «самадхи пустоты», состояние полного безразличия, когда нет ни хорошего, ни плохого, ни приятного, ни неприятного, ни прошлого, ни будущего, ни близкого, ни далекого. Все одинаково, все похоже, а значит, нет никакого смысла относиться определенным образом к чему бы то ни было.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия относительного и абсолютного знания, том V

7. Смертные. 14 лет

Город Олимпия, столица острова Эден, наслаждается ночной свежестью. Сверчки воспевают бесконечное лето, светлячки пляшут вокруг трех лун. Пахнет мускусом – значит, растения уже алчут утренней росы.

Я возвращаюсь к себе на виллу, по-прежнему очарованный музой Талией. Творить рядом с вдохновляющей тебя женщиной – это новый для меня опыт, воистину пленительный.

Я нахожу отдохновение в ванне, где смываю с тела всю внешнюю грязь, через такое же очищение проходит и мой дух. На этом острове со мной происходит столько всего потрясающего, что приходится регулярно устраивать себе полную очистку. Я страшился кентавров, сирен, Левиафана, грифонов, гигантского Ока, выплывшего из пустоты, – но чары юной художницы оказались еще страшнее.

Я вытираюсь, надеваю чистую тогу и, растянувшись на диване, возвращаюсь к одному из любимейших моих занятий: слежу по телевизору за бывшими клиентами.

На первом канале красуется маленькая кореянка, 14-летняя жительница Японии. Она постигает в школе искусство манги – японских комиксов, в которых действуют свои правила. Для лиц, действий, движений в ней существуют четкие стандарты. Глаза должны быть большими и круглыми, чудища страшными, эротизм ненавязчивым (слишком откровенным быть нельзя). Преподаватели хвалят Юнь Би за ее способности в области колористики и рисования. Она, конечно, остается во власти печали, но, рисуя, чувствует себя свободной, а иногда даже полностью расслабляется.

На втором канале Куасси Куасси учится у себя в Кот-д'Ивуаре играть на тамтаме. Отец показывает ему, как подстраивать ритм под удары своего сердца, чтобы стучать дольше. На одном из этих уроков он обнаруживает, что может вести диалог с отцом при помощи своего тамтама. Оказывается, его инструмент – не просто барабан, а настоящее средство бессловесной коммуникации. Он шлепает и шлепает ладонями, чувствуя себя на одной волне с отцом, со своим племенем, с предками.

На третьем канале критянин Теотим увлекся спортом. Его грудная клетка производит впечатление на молоденьких туристок. Он обнаружил способность к плаванию под парусом, к волейболу, а с недавних пор еще и к боксу.

Короче, мои подопечные – самые обычные люди. Я настолько привык наблюдать по этому телевизору одни драмы, что забыл, что чаще всего в жизни не происходит ничего особенного. Невозможно бесконечно переживать кризисы. Сейчас мои молодые клиенты просто живут-поживают, покорившись судьбе.

Стук в дверь. Я обвертываюсь полотенцем и иду открывать. Ко мне пожаловало высокое длинноволосое создание. Я сразу узнаю ее по духам. Неужто угадала, что я все меньше думаю о ней? Потому и вернулась. На ее плече лежит одна из здешних лун.