Где-то на земле есть рай
- -
- 100%
- +
– Мне твой Арбатов даром не нужен, – отозвался Ласточкин. – Если я ему нужен, пусть он ко мне и приходит.
– Нет, ну блин! – возмутился экспресс. – Ты того, в натуре? А?
– Боюсь, Юра не примет такого ответа, – вздохнул ушастый. – Так что, девочки и мальчики…
– Напоминаю мальчикам, а также девочкам, – перебил его Ласточкин, – что я при исполнении. Так что пошли вон отсюда, уроды.
Я увидела, что он держит руку в кармане, и быстро отступила в сторону. Честно говоря, мне стало очень не по себе.
– Ты еще пожалеешь об этом, – просипел золотой, пятясь. Его кодла нехотя последовала за ним.
– С Арбатовым никто так не смеет разговаривать! – крикнул ушастый на прощание. Ласточкин выхватил руку из кармана, и его собеседник поспешно скрылся за углом.
– Черт, я же бросил курить, – вздохнул Павел, глядя на пачку сигарет, которую он держал в своей ладони. – Ладно, Лиза, надо нам навестить знаменитую актрису. А то мы и так с тобой задержались.
* * *Заявляю со всей ответственностью за свои слова, что если где-то на земле и существует рай, то супруги Лазаревы, без сомнения, сумели отхватить от него весьма лакомый кусочек. Если мои творения когда-нибудь будут экранизировать в Голливуде, предвижу вашу саркастическую улыбку, но в конце концов, как говорит Паша, скромность украшает лишь того, кого больше ничто не украшает, – словом, если я когда-нибудь продвинусь благодаря своему писательскому таланту, наследству гибралтарской тети, которой у меня все равно нет, или выгодному альянсу с каким-нибудь завалящимся олигархом, я, может статься, тоже получу право жить в апартаментах, подобных лазаревским. Феерическая роскошь! Невиданное великолепие! Тоскующей тенью я ползла по коврам, затравленно озираясь на окружающие красоты. Позолота, блеск, картины, старинная мебель. Красное дерево, розовое дерево, зеленое дерево – в углу в кадке, выложенной стразами. Анфилады комнат увлекали и манили. Боже! Дайте мне кусочек этих неслыханных прелестей, я тоже так хочу! У-у, убогие коммуналки, однокомнатные квартиры-табакерки, кошмарные хрущобы, панельные дома… Тьфу на вас! Будьте вы прокляты и ныне, и всегда, и во веки веков!
Я покосилась на Ласточкина, и мне стало стыдно. Я не видела своего отражения в зеркале, но готова была поклясться чем угодно, что на моем лице отражалась жгучая, анафемская, лютейшая зависть. Не то что мой напарник. Он не казался равнодушным – он просто им был. Уверена, Алиса Лазарева вместе со всеми ее хоромами и богатствами занимала его в этот миг куда меньше, чем измученная женщина в голубом, которую судьба швырнула с самого верха в бессмысленное, пустое существование, пронизанное терпким страхом перед конвертами, что время от времени выпархивали из ее почтового ящика. Черт возьми, ну почему я не могу быть, как он?
Служанка проводила нас в гостиную, ту, где было поменьше позолоты, но побольше картин, и встала в дверях, словно ей наказали строго-настрого следить за тем, как бы мы по рассеянности не сунули в карман изящный столик, инкрустированный перламутром. В коридоре прошелестели шаги, зазвенели два голоса: мужской и женский. Слов я не разобрала. Наконец дверь отворилась и счастливые небожители вышли в гостиную.
Небожители? Вы шутите! Я чего-то не понимаю, или окружающая обстановка должна все-таки накладывать отпечаток на своих владельцев? Вы, конечно, скажете, что я злобствую, но хотела бы я знать, что бы вы подумали, увидев перед собой плешивого типа неопределенного возраста с глазами-буравчиками и харизмой Бармалея. Его абсолютно законная супруга, которой 5 апреля должно было исполниться 33 года, являла миру гладкое ухоженное лицо, в котором все же проглядывало нечто крысиное. Возможно, виною тому были заостренный носик и прищуренные глазки, а возможно, все это было лишь моим плодом воображения и недоброжелательности. Многие считали Алису Лазареву красавицей, а кое-кто даже не отказывал ей в таланте, впрочем, не уточняя, в каком именно. Глупо утверждать, что в наши дни так уж обязательно иметь талант, чтобы петь или играть в кино, – для этого вполне могут сойти и другие таланты, никак не связанные с актерством или пением. И, несмотря на ухоженное лицо и хорошо продуманный макияж, у Алисы Лазаревой был вид усталой, потрепанной жизнью, даже не женщины – бабы; и никакие дорогие тряпки, а вошла она в шифоновом платье, которое наверняка было создано в мастерской именитого кутюрье, уже не могли спасти положения. Ее муж был облачен в костюм того божественного серого оттенка, рядом с которым и пепельный, и антрацитовый кажутся линялыми тряпками. Кажется, хотя я вовсе не уверена, что этот цвет называется жемчужно-серым.
Лазарев сел в кресло, актриса – на диванчик, закинув ногу за ногу. Я заметила, что при этом она почему-то метнула взгляд на Павла, но он был занят разговором с ее мужем. Представив меня и назвав свое имя, капитан кратко объяснил, зачем мы сюда приехали.
Едва Лазарев понял, что мы работаем не на Петровке, а в самом обыкновенном отделении полиции, на его чисто выбритом лице показалось нескрываемое отвращение. Какие странные, однако, люди служат в полиции! Его жене, его обожаемой Алисе угрожает опасность, а ему присылают двух каких-то… Он искал слова, способные не оскорбить нас, и не мог их найти.
– Давайте все-таки перейдем к делу, – предложил Павел, которому было совершенно безразлично мнение Георгия Лазарева о нем, точно так же, как и сам Лазарев. – Начнем с дня рождения. Это правда, что он состоится в пятницу, пятого апреля?
– Да, – подтвердил Лазарев.
– И его будут отмечать в клубе «Бегущая по волнам»?
– Теперь уже, очевидно, нет, – подала голос Алиса, очаровательно улыбаясь симпатичному капитану.
– Но это просто глупо – отменять такое торжество! – вскинулся ее муж.
Алиса сделала рукой легкий жест, который, очевидно, означал: все в порядке, все под контролем. К моему изумлению, Бармалей тотчас стих.
– Я хотел бы, чтобы вы прослушали запись звонка, – сказал Ласточкин, доставая из внутреннего кармана диктофон. – Может быть, вы узнаете голос звонившей?
Паша включил запись, и мы в полном молчании прослушали ее до конца.
– Нет, – сказал Лазарев, – этот голос я не знаю.
– Я тоже, – поддержала его жена.
– Жаль, – вздохнул мой напарник. – Это бы многое нам упростило. – Он откинулся на спинку стула. – Как, по вашему ощущению, следовало бы относиться к этому предупреждению? Это может быть чьей-то шуткой или?..
– По-моему, это вы как раз и обязаны установить, – сварливо встрял муж. Но Алиса опять успокоила его легким движением руки.
– Разумеется, – ответил Паша на слова Лазарева. – Но нам надо хотя бы приблизительно знать, где искать. – Он обратился к Алисе: – Скажите, у вас есть враги?
Она улыбнулась. Честное слово, если бы я была цветком, то я бы точно завяла от этой улыбки.
– У всякого, кто чего-то добился, есть враги, – проговорила она низким мурлыкающим голосом, который сама она, вероятно, считала наиболее обворожительным.
– Я бы хотел знать о них конкретнее, – тихо промолвил Павел.
Алиса улыбнулась еще шире.
– О, это будет очень долгий рассказ, – не без иронии заметила она. – Все актрисы, которых я обошла, все певицы, дела у которых идут хуже, чем у меня, все неудачницы, которые мечтают оказаться на моем месте, они все спят и видят, как я окочурюсь. Люди ужасно завистливы, – извиняющимся тоном прибавила она.
– И все они могли бы вас убить? – также не без иронии отозвался Ласточкин.
Алиса выдержала паузу, поднесла руку ко рту и прикусила костяшку указательного пальца. Мы терпеливо ждали.
– Нет, не все, – с неожиданной резкостью промолвила она, убирая руку. – Есть один человек, который действительно обещал меня убить. Многократно, – и она значительно подчеркнула это слово голосом, как двумя жирными чертами.
«А-а, старая история, – смутно подумала я. Брошенный любовник, которого ты променяла на этого процветающего господина».
– Ее зовут Оля Баринова, – продолжала актриса. – Когда-то мы были подругами, потом поссорились.
– Из-за чего? – спросил Ласточкин, который быстро писал в своем блокноте.
– Из-за моего первого мужа. Грустная вышла история. Оля тоже была в него влюблена и вбила себе в голову, что он отвечает ей взаимностью. Когда она узнала, что мы поженились, то попыталась покончить с собой, но неудачно.
– Как зовут первого мужа?
– Сергей. Сергей Шестопалов, – поправилась Алиса.
Ласточкин поднял голову:
– Не тот ли Шестопалов, что был вице-директором автозавода?
– Да, – подтвердила Алиса. – Но это было довольно давно. Фирма обанкротилась, ему пришлось уйти из бизнеса. Сейчас у него небольшое охранное агентство или что-то вроде этого.
– Как я понимаю, с первым мужем вы разведены?
– Вы понимаете правильно, – сказала Алиса, глядя на него прозрачными глазами слишком многое перевидавшей женщины.
– То есть теперь он свободен и мог бы связать свою жизнь с этой Олей. Зачем же ей убивать вас?
– Сергей никогда не станет связывать с ней свою жизнь, – с металлом в голосе отчеканила актриса. – Ему ни к чему лишняя обуза, поверьте. А Оля вбила себе в голову, что я разрушила ее жизнь. Она уверена, что, если бы не я, у нее все было бы хорошо. Она неоднократно грозилась убить меня – по телефону и лично, причем в присутствии посторонних.
Паша кивнул, словно это его вполне устраивало, и спросил, где живет Оля Баринова и какой у нее номер телефона. Последний Алиса не помнила, сказала лишь, что бывшая подруга ютится где-то на Юго-Западе.
– Может быть, Шестопалову известно, где она живет?
– Вряд ли, – с сомнением отозвалась Алиса, но все же дала телефоны бывшего мужа – домашний и сотовый. Судя по номеру домашнего, Сергей тоже обитал далеко не в центре Москвы.
– Последний вопрос, – сказал Ласточкин. – Оля Баринова была приглашена на ваш день рождения?
– Еще чего не хватало! – вскинулась актриса.
– Как же тогда она могла бы вас убить?
– О, она всегда была жутко пронырливая, – с пренебрежением ответила Алиса. – Уверена, если бы она захотела, она смогла бы пробраться ко мне на вечер.
Ласточкин захлопнул блокнот, спрятал его вместе с ручкой и поднялся с места.
– Я надеюсь, вы сообщите нам о принятых мерах, – сухо сказал Георгий Лазарев, вставая. Паша спокойно поглядел на него сверху вниз. Лазарев был далеко не мелким мужчиной, но рядом с высоким капитаном казался коротышкой.
– Обязательно, – сказал мой напарник. – На всякий случай, если вы не передумали насчет празднования, я бы посоветовал вам удвоить охрану.
– Это уже сделано, сержант! За кого вы нас принимаете?
– Капитан, – тихо поправил его Ласточкин и подтолкнул меня к двери.
Глава 5
1 апреля. 5 часов 15 минут вечера
Все еще полная впечатлений от чужого великолепия, я вышла на улицу и вместе с Ласточкиным направилась к автомобилю, который мы с трудом припарковали на другой стороне улицы.
– Стало быть, у нас два дела, – говорил Павел. – Первое – письма, которые приходят от имени покойника, и второе – тот, кто хочет воткнуть нож в несравненную мадам Лазареву. Лиза!
– А?
– Ты совсем меня не слушаешь!
Мы стояли уже возле нашей машины: Ласточкин – со стороны водителя, я – напротив. И вдруг…
Ах, это коротенькое, неумолимое, как нож гильотины, слово! Сколько авторов в своих романах прибегают к его посредничеству, чтобы обозначить поворотный момент сюжета, неожиданное событие, сюрприз, чаще всего неприятный, или просто нечто из ряда вон выходящее!
О, мой друг «вдруг»! И на этот раз тебе придется выручать меня, потому что я ничего не увидела, не заметила и не сообразила. Даже тень предчувствия не соблаговолила осенить меня. Я только удивилась, отчего Паше Ласточкину неожиданно вздумалось сломать мне руку. Потому что он ни с того ни с сего цепко ухватил меня чуть пониже локтя и что было сил рванул к себе, перетащив через капот авто.
Ощущение было такое, будто руку мне выдирали клещами. Я заверещала так, словно меня резали, а Ласточкин, не останавливаясь на достигнутом, отпихнул меня с такой яростью, что я отлетела шага на три и плюхнулась на асфальт, ободрав ладони и разорвав юбку.
АР-РАХХХ! И вслед за этим какой-то тупой чавкающий звук вроде «шмяк»!
Завизжали тормоза машины, которая чуть не наехала на меня. Я кое-как поднялась и обернулась к Ласточкину, твердо намереваясь потребовать объяснения его, мягко говоря, странного поступка, и тут в унисон взвыли сигнализации сразу трех или четырех автомобилей, включая наш. Я покачнулась. Господи! Да что такое случилось с нашей машиной? Или весь мир сегодня сошел с ума?
Ласточкин, очень бледный (он тоже упал), поднялся с асфальта, утирая рукавом губы. Я подошла поближе, не веря своим глазам, а сигнализации все продолжали выть. Водитель на дороге в обалдении высунул голову из салона и вертел ею во все стороны.
Возле нашего автомобиля в месиве битого стекла и каких-то погнутых окровавленных железок лежит грузное женское тело. Похоже, падая, она зацепила нашу машину, но в тот момент я думаю вовсе не об этом. Если бы я осталась стоять на месте и если бы Ласточкин не отшвырнул меня в сторону в последний момент…
Рука болит адски, но я усилием воли заставляю себя забыть о ней.
– Паша! Ты цел? Паша!
– Я ничего. Ты-то как?
У меня дрожат губы. Ласточкин оборачивается к телу, распластанному на тротуаре. Сорок пять лет? Пятьдесят? Глаза широко раскрыты, из угла рта зигзагом сбегает струйка крови. Я нагибаюсь, трогаю руку, ищу пульс.
– «Скорую» сюда, – хрипит Ласточкин и берется за сотовый.
– Похоже, она мертва, – бормочу я. Пульса нет.
– Девятый этаж, – хрипло выдыхает капитан.
– Ты видел, откуда она упала?
– Нет. Я видел, как она летела. На девятом этаже открытое окно, на других нет.
– Думаешь, это самоубийство?
Паша пожимает плечами:
– Не знаю, Лиза. Вообще-то, это не наш уже район. Пусть этим делом местные занимаются.
Он прав: наш район начинается на другой стороне улицы. И, честно говоря, сейчас я даже рада этому.
* * *Полиция прибывает через двенадцать минут, «Скорая» – через сорок, но она уже никому не нужна. Капитан Колесников, молодой, с седыми нитями в русых волосах, немного заикающийся при разговоре, давний и хороший знакомый Ласточкина. Краем уха я слышала, что возле какого-то банка в свое время был взрыв и именно после него Колесников стал таким.
– Похоже, со свидетелями мне повезло, – говорит он с мягкой извиняющейся улыбкой. – Девятый этаж, говоришь?
Он подходит к телу, но, увидев лицо, отшатывается как ужаленный:
– О ч-черт!
– В чем дело? – спрашивает Ласточкин.
На лицо самого Колесникова жалко смотреть.
– Это же Агриппина… Целительница, ворожея, ясновидящая и всякое такое…
Всё, вечерние новости получили свой горячий сюжет. Желтые журналисты, точите перья: знаменитая Агриппина покончила жизнь самоубийством! Броские заголовки, версии – одна заковыристей другой. Не сглазил ли ее маг-соперник? Не соблазнил ли известный летун Карлсон, живущий на крыше?
Что-то сегодня я слишком злая, в самом деле. Да и с чего вообще ей было кончать с собой?
Похоже, та же мысль приходит и в голову Колесникову:
– Нет… Т-тут что-то не так.
И начинается рутина. Обычная полицейская работа. Опросить всех, кого только можно! Привычки? Враги? Круг знакомств?
Формально мы всего лишь свидетели, да еще и не на своей территории, но прежде всего мы полицейские. Тело – окрошка из костей и мяса – увезено в морг, дом оцеплен. Над кровавой лужей и нашей изуродованной машиной сверкают, слепя глаза, вспышки фотоаппаратов. На противоположном тротуаре, привлеченные неожиданным зрелищем, скапливаются толпы зевак и тоже снимают, снимают, все снимают на свои сотовые. Новость о гибели знаменитой ясновидящей перепархивает из уст в уста. Ах, кто бы отрезал ей к чертовой матери крылья!
Дом – шикарный, хоть и не идет ни в какое сравнение с тем, где живет Лазарев. Но охрана налицо, в подъезде – видеокамеры. Двое охранников категоричны: в последнее время к Агриппине никто не приходил.
С кем она живет? Одна. Есть еще женщина, которая помогает ей по хозяйству, но она появляется всего три раза в неделю. Сегодня она не приходила, совершенно точно.
Дверь квартиры, где жила несчастная, надежно заперта. Колесников вызывает людей, ищет очевидцев, но жильцы дома чуть ли не смеются ему в лицо. Эти люди презирают полицию и не желают иметь с ней никакого дела. Напротив Агриппины живет известный шоумен, этажом ниже – ведущий, а этажом выше гремит веселая молодежная вечеринка. Никто ничего не видел и видеть не хотел: подумаешь, кто-то выпал в окно, нам-то какое дело?
В хорошо обставленных комнатах – никого. Дверь была закрыта на замок. Окно распахнуто, и теперь в него плещет мелкий дождь. Внешне – в комнате никаких следов борьбы. Два сейфа надежно заперты, как сундуки Степана Плюшкина. Но Колесникова все же что-то подспудно тревожит.
– Предсмертной записки нет, – сообщает он нам.
– Ее не всегда пишут, – говорю я ему то, что он и без меня прекрасно знает.
– Глянь-ка на полу возле окна, – советует ему Ласточкин.
У Павла острый глаз, ничего не скажешь. Колесников нагибается и подбирает золотой браслет с висячими фигурками, который затерялся среди ворсинок роскошного ковра.
– П-порван, – неуверенно говорит наш коллега. – Но дверь была заперта. И тем не менее записки нет.
Он приказывает эксперту-криминалисту как можно тщательнее осмотреть окно и снять все возможные отпечатки. В квартире начинают трезвонить телефоны, и их жалобное воркование похоже на похоронный марш по женщине, которой больше нет.
* * *Восьмой час вечера. Или уже девятый? Все равно. Я устала и хочу домой. Завтра у нас с Пашей выходной. Засада и одновременно преимущество нашей профессии – ненормированная рабочая неделя. Значит, послезавтра, если нам не подкинут каких-нибудь сюрпризов, займемся Ларисой Парамоновой, женщиной с затравленными глазами. И еще той певичкой или актрисой. Почему-то я убеждена, что она доживет до ста лет и все эти угрозы в ее адрес – полная чепуха.
Знаменитая Агриппина была по паспорту Марией Васильевной Стародубцевой. Ей исполнилось сорок шесть лет, ее бизнес, судя по квартире, был успешен. Что же толкнуло ее на этот жуткий шаг? Или это было вовсе не что-то, а кто-то? Но меня это интересовать не должно. Не мой район, значит, меня это не касается. Вот и все. Жаль только, автомобиль наш теперь придется чинить черт знает сколько.
– Приехали, – говорит Дымов, коллега Колесникова, которому тот поручил подвезти нас до отделения. – Ну, бывай, Паша. Пока, Лизавета!
Вечер, и фонари неторопливо струят свой жирноватый оранжевый свет.
– Ну, Петрович нам задаст, – говорит мой напарник.
– За что?
– Как за что? За то, что в историю вляпались и машину испортили.
– Мы же не виноваты, что она именно на нее свалилась!
– Для Петровича это не оправдание.
Кладовщиков, поймавший нас в коридоре, кричит, что шеф немедленно зовет нас к себе. Хорошо, сейчас будем. Только выпьем кофейку. Что-то этот день выбил нас из колеи.
Вот и дверь нашего кабинета. В коридорах заметно поубавилось народу. Где-то за стеной один из оперов кричит по телефону так громко, что слышно почти каждое слово.
Щелкает замок. Зевают петли.
– После вас, – весело произносит Ласточкин привычную фразу, которую он всегда говорит, пропуская меня в кабинет.
Я заношу ногу, чтобы переступить через порог. И…
И встречаюсь глазами с человеком, который небрежно развалился за столом на месте капитана.
Глава 6
1 апреля. Девятый час вечера
Мое удивление сравнимо только с удивлением того хрестоматийного мужа, который вернулся из командировки раньше времени и застал у себя дома незнакомого субъекта без штанов, который запросто общался с его женой. Мысленно я попыталась вспомнить, какое наказание полагается за самовольное проникновение в помещение, занимаемое сотрудниками органов внутренних дел, когда мой взгляд упал на закованного в золотую велосипедную цепь страдальца, маячившего у окна справа. Его приятель с внешностью поезда расположился на батарее, а третий член птицы-тройки – тот, что с оттопыренными ушами, – облокотился о сейф. В свободной руке он держал зубочистку, которую вынул изо рта, как только мы вошли.
Вид незваных гостей мне не понравился настолько, что я на мгновение даже пожалела, что при мне нет оружия. Потому что пистолет мой был заперт в сейфе вместе с подшивкой пропитавшихся пылью, передаваемых от опера к оперу нераскрытых дел, которые и мне придется сдать в свой черед, когда я уйду из полиции или «меня уйдут».
– Добрый вечер, – сказал человек за столом очень вежливо и посмотрел на меня внимательно.
В свою очередь, я посмотрела на него и увидела господина лет тридцати пяти или около того, уверенного в себе, отменно одетого и тщательно причесанного. Рост от ста семидесяти пяти до ста восьмидесяти двух, точнее можно будет определить, когда незнакомец поднимется на ноги. Брюнет, глаза карие, глубоко посаженные, нос в профиль коротковат, но в общем и целом лицо скорее симпатичное, чем отталкивающее. Костюм темный, явно сшит на заказ, а ботинки прямо-таки лоснятся от самодовольства, что их носит такая персона. Также к комплекту прилагались дорогие часы, брильянтовые запонки, шелковый галстук, который как-то посмурнел и съежился от окружающей обстановки, едва заметный шрам на левой руке вдоль ребра ладони и все в себя вбирающий, все примечающий, очень цепкий взгляд. Если не считать последнего, неизвестный производил вполне положительное впечатление, и я уверена, что мало какая девушка отказалась бы получить его в качестве подарка на день рождения.
– А мы вас тут заждались, – сказал обладатель взгляда. – Значит, Елизавета Владимировна Синеокова, будущая великая писательница и прочее, – это вы?
Я позеленела.
– Как вы сюда вошли? – вмешался мой напарник. – Дверь была закрыта.
– Она была открыта, – спокойно парировал незнакомец. – А вы действительно в полиции работаете? – Это было сказано мне. – Потому что, вы не обижайтесь, но вы совершенно не похожи на… э… сотрудницу органов.
– Давайте не будем обсуждать, кто на кого не похож, – проскрежетала я. – Иначе так можно далеко зайти. И вообще вы кто такой, простите?
Тут я уловила, что мой собеседник удивился. По-настоящему.
– Я – Юрий Арбатов, – сказал он. – Ваш напарник пригласил меня зайти. Ну, я и зашел.
– Я… – начал Паша.
– Гы-гы! – обрадовался человек-поезд. – Раз забил стрелку, отвечай за базар.
– Заткнись!
Слово, выплюнутое Арбатовым, пролетело через комнату и, как кляп, заткнуло экспрессу рот. Громила съежился и, как показалось мне, даже стал у́же в плечах.
– Есть разговор, – сказал человек в дорогом костюме. И покосился на меня.
Ласточкин равнодушно пожал плечами:
– Мне с тобой не о чем разговаривать.
– И тем не менее разговор будет. Сегодня утром к тебе приходила Лариса Парамонова.
– Не помню такой.
– Вы долго сидели с ней в кабинете и о чем-то шептались.
– Ах эта! Да, теперь я понял. Она приходила делать мне предложение руки и сердца. А я ей отказал.
– Шутник, – с ненавистью процедил человек с золотой цепью.
Арбатов вздохнул. Но глаза у него сделались недобрые, и я не сомневалась, что если когда-нибудь он сможет припомнить Ласточкину его обхождение, то непременно это сделает.
– Елизавета Владимировна, – обратился он ко мне, – будьте так добры, образумьте, пожалуйста, вашего напарника. Нам ни к чему ссориться, уверяю вас. В этом деле у нас общие интересы.
– С этого и надо было начинать, – сухо сказал Паша. – Ты хочешь стрясти с Парамоновой оставшуюся часть долга. Значит, это ты пугал ее адом и всякой чепухой?
– Чего? – изумленно спросил Арбатов.
– Это ты угрожал ей, верно?
Арбатов поступил так: он откинулся на спинку стула и задумчиво уставился на Ласточкина. Лопоухий поглядел на зубочистку, которой он ковырял в зубах, и спрятал ее в карман. Где-то в коридоре хлопнула дверь, застучали женские каблучки – и стихли. Следует отдать Арбатову должное: паузу он умел держать не хуже Алисы Лазаревой, а может, даже и лучше.
– Если бы я хотел ей угрожать, – промолвил он наконец, потирая мочку уха, – она бы никогда к тебе не пришла – это раз. И два: я бы давно уже получил свой долг.
– Да?
– Да. И вообще, капитан, ты меня с кем-то путаешь. Ничего нет проще, чем прижать слабую женщину, – тут он опять зачем-то посмотрел на меня, – но я этим не занимаюсь. Даже ради денег. Хотя как раз с Парамоновой, может быть, и следовало так поступить.
– Почему?
– Потому что ее муж жив. И она наверняка знает, где он скрывается.
– Любопытно, – сказал Ласточкин, буравя собеседника взглядом. – А что вообще тебе известно о Парамонове? Что он был за тип и почему так нелепо умер?