Тайны Баден-Бадена
- -
- 100%
- +
– Так что ж, вы разве не знали, что в Бадене рулетка? – спросил Михаил даже с некоторой досадой.
– Знал! Конечно, знал! – воскликнул его собеседник в волнении. – Но, ей-ей, я и подумать не мог, что так просто… Барышни ходят и смотрят! Дамы тоже… И все эти золотые монеты – а золота там ужас сколько – так соблазнительно звенят! И эти… как их… крупье… такие ловкие, что просто диву даешься! То сгребают деньги, то раздают… Сидел там за столом один англичанин, проигрывал да проигрывал… Другой бы на его месте давно ушел, а этот даже в лице не менялся. Бровью хоть раз бы повел! Но нет, так и сидел, и продолжал ставить, а потом вдруг как начал выигрывать! Ставку за ставкой… Тут Глафира Васильевна меня дернула за рукав, мол, пора и честь знать, а то я бы посмотрел, сколько он еще сумел взять…
– Англичанин со шрамом на щеке, у главного стола? – спросил Михаил, кое-что припоминая.
– Вы его знаете? – встрепенулся Петр Николаевич.
– Слышал о нем, – лаконично ответил писатель, – но он не англичанин, а наш соотечественник, Григорий Осоргин.
Назарьев вытаращил глаза.
– Ну! А я было решил, что он англичанин! Больно уж невозмутим… И он ни слова по-русски не произнес!
Слушая собеседника, Михаил испытывал смешанные чувства. Перед ним стоял типичный помещик средней руки – с носом картошкой, редкими бакенбардами неопределенного цвета, лысиной и объемистым брюшком, выдававшим в своем обладателе любителя хорошо поесть. На вид Петру Николаевичу было лет пятьдесят, и он уж точно должен был считать себя хорошо пожившим человеком, но писатель чувствовал – или, если угодно, предчувствовал, что видит перед собой идеальную жертву казино. Стоит только Назарьеву разок усесться за игорный стол – и все, он пропал; он не встанет до тех пор, пока не спустит все, включая свой рыжеватый старомодный фрак и шали жены, а может статься, и платья дочери. За полторы недели, проведенные в Бадене, Михаил уже успел насмотреться на таких игроков, и он не мог надивиться на проницательность графини Вильде, которая как бы между прочим посоветовала ему приглядывать за главой семейства и проследить за тем, чтобы он не играл. Вообще писатель не знал, что думать о графине; то ему казалось, что она умна, то – что она, напротив, глупа, то – что она хочет казаться умнее, чем является на самом деле, то – что, наоборот, выдает себя за недалекую женщину, преследуя какие-то собственные цели. Она скорее не нравилась ему, чем нравилась, но Михаил уже решил для себя, что гораздо выгоднее иметь ее своим другом, чем врагом.
– Послушайте, может быть, вы позавтракаете с нами? – предложил Петр Николаевич в порыве вдохновения. – Я вижу, вы уже успели тут освоиться, и к тому же вы литератор, а мои домочадцы неравнодушны к изящной словесности… А то мы, поверите ли, первый раз в жизни выбрались за границу, и с непривычки все кажется так странно…
Он заметил, что чуть не оторвал у собеседника пуговицу, и со сконфуженным видом разжал пальцы и спрятал руку за спину.
Михаил объявил, что почтет за честь позавтракать вместе с Назарьевым и его семейством, и, когда они поднимались по лестнице, спросил, надолго ли они прибыли в Баден.
– Если бы я знал! – вздохнул Петр Николаевич. – Собственно говоря, Михаил Петрович, это ведь не от меня зависит.
– А от кого?
– Ну есть кое-какие дела, которые может решить только родственница жены, которую мы ждем на днях, – уклончиво ответил Назарьев, глядя мимо собеседника, как человек, не привыкший врать и недоговаривать.
– Это генеральша Меркулова, которую вчера изволила упоминать ваша супруга?
Старомодный оборот «изволила упоминать» пришелся Петру Николаевичу по сердцу.
– Мы думали, она уже будет здесь, когда мы приедем, – разоткровенничался он. – То есть мы так договаривались, но вчера от нее пришла весточка… по электрическому телеграфу… из самого Парижу, представляете? Прогресс, сударь, ах, какой прогресс! Нам сюда… Глафира Васильевна, Настенька, смотрите, кого я вам привел!
Последовали взаимные приветствия под аккомпанемент лая мелкой, но чрезвычайно шумной моськи, которая сидела у госпожи Назарьевой на коленях. Поглядев на чепец, украшавший голову почтенной дамы, Михаил испытал даже некоторый трепет. Он готов был поклясться, что такие чепцы носили во времена его детства и что, должно быть, все эти годы их берегли где-нибудь в сундуке, чтобы наконец вывезти за границу, где они производили впечатление «динозавра моды». Сама же Глафира Васильевна была сухонькой старой дамой с редкими седоватыми волосами и голубыми глазами. В них, надо сказать, сверкали ум и энергия, но Михаил даже не обратил на них внимания, потому что отвлекся на Настеньку и ничего уже больше не видел. Большеглазая барышня с очень белой, словно фарфоровой, кожей и узлом тяжелых светлых волос на затылке, который подчеркивал тонкую шею, лишь одна по-настоящему интересовала его из всего семейства. Она улыбнулась ему, и Михаил почувствовал, что не зря пришел сюда.
Завтрак еще не начался, а писатель уже надавал множество необдуманных обещаний. Он выразил готовность быть гидом Назарьевых по Бадену, рассказал, где дешевле всего брать ягоды и фрукты (прямо на рынке, минуя лавочки), и ввернул несколько анекдотов из жизни местной русской колонии. Обычно Михаил был довольно замкнут и не слишком словоохотлив; теперь же он так и сыпал фразами и чувствовал, что его слушают с удовольствием. Одно только испортило его триумф – когда Глафира Васильевна спросила, где он живет, ему пришлось сознаться, что в Оттерсвайере, но он и тут нашелся, добавив, что его соседом является Алексей Жемчужников, поэт, камер-юнкер и отставной помощник статс-секретаря Государственного совета.
– Камер-юнкер! – уважительно повторила Глафира Васильевна. – А моя троюродная сестрица Наталья Денисовна вышла замуж за капитана Меркулова, а теперь он генерал. Может быть, и министром станет, – добавила она, вздохнув.
– Конечно, станет, – подтвердил Петр Николаевич, – почему бы ему не стать?
Ага, помыслил Михаил, стало быть, графиня Вильде ошибалась, полагая Назарьевых самозванцами. И потом, послала же им Натали телеграмму из Парижа – вероятно, о том, что она задерживается и не может пока приехать в Баден.
– Лукерья! – закричала Глафира Васильевна. – Лукерья, неси самовар!
И самовар явился, принесенный здоровенной служанкой лет сорока, и впервые за долгое время Михаил вполне осознал, какое это счастье – пить настоящий хороший чай. Обычно ему по скромности финансов приходилось пробавляться кофе, точнее, здешней подделкой под кофе, сваренной из цикория.
Анастасия принимала мало участия в общем разговоре, что Михаил приписывал тому, что девушка дичилась незнакомца, оказавшегося за семейным столом. Несколько раз он ловил на себе ее полный любопытства взгляд, а за чаем она удостоила писателя вопросом, много ли в Бадене достопримечательностей.
– Здесь есть Новый замок, – начал Михаил, – который сохранился в целости, и развалины Старого, который стоит гораздо выше. Оттуда открывается удивительный вид… Возле Старого замка ресторан, и довольно приличный. В оба замка можно доехать или добраться пешком… Вообще следует сказать, что в Бадене многое устроено для удобства гуляющих, например, почти везде стоят скамейки, чтобы при желании вы могли отдохнуть. Вечерами и по выходным публика гуляет возле казино – в саду, где во второй половине дня всегда играет музыка, или по Лихтенталевской аллее. Играет либо местный оркестр, либо какой-нибудь заезжий, например, баварский или австрийский. Недалеко от казино стоит Тринкхалле, его обычно посещают те, кто приехал на воды. Это довольно красивое здание с галереей, а внутри продаются образцы всех лечебных вод, какие водятся в Европе. В городе имеется памятник Шиллеру – правда, это просто камень, на котором выбита надпись. Еще тут есть монастырь, в сад можно заходить, но ничего особенного там нет. Городская церковь тоже не слишком интересна…
Глава семейства долго крепился, но тут он не выдержал и хмыкнул.
– Да, я уж думаю, кого заинтересует церковь, когда есть казино…
– Петр Николаич, – строго сказала Глафира Васильевна, – я надеюсь, что в последний раз слышу от тебя об этом окаянном казино… Мы не будем там играть, ни полушки туда не снесем, и баста!
Она стукнула по столу ладонью, и по этому жесту Михаил сразу же понял, кто в семье является главным. Петр Николаевич закручинился и как-то увял.
– Душенька, голубушка, ты совершенно права! – воскликнул он фальшиво. – Но уж посмотреть-то, я думаю, можно? Ведь почти что театр, только что денег платить не надо…
– И смотреть там не на что, – воинственно ответила Глафира Васильевна, поглаживая моську, которая снова разворчалась. – Один срам же! Честные люди разоряются, а подлецы наживаются. – Она обратилась к писателю: – Вот вы, Михаил Петрович, скажите по совести – ведь вы не играете?
– Никак нет, сударыня.
Только произнеся свой ответ, он сообразил, что ответил, как заправский военный старшему по званию. Анастасия невольно улыбнулась, но ее мать даже не заметила его промаха.
– Лучше уж, Петр Николаич, сходи к доктору, посоветуйся насчет вод, – продолжала Глафира Васильевна. – Или – что там Михаил Петрович сказал? Замки тут есть? Ну вот их и можно посмотреть. А в казино мы больше ни ногой! Ни-ни!
Она решительно постучала по столу узловатым пальцем. Моська тявкнула. Петр Николаевич вздохнул и стал с шумом втягивать в себя чай. Анастасия смотрела на солнечный луч, лежащий на скатерти золотым пятном, и казалась такой серьезной, такой взрослой, такой прелестной, что у Михаила стало тепло на душе.
Глава 4. Недомолвки и загадки
Последующие несколько дней Михаил провел с Назарьевыми и, можно сказать, сделался в их семье своим человеком. Он знакомил их с городом, сопровождал в Новый замок, показал ехавшего в экипаже Тургенева и передал все сплетни, которые о нем ходили. Когда собачка Глафиры Васильевны в ходе одной из прогулок куда-то убежала, писатель принял деятельное участие в ее поисках и в конце концов обнаружил ее в компании шпица одного из местных бюргеров. Это маленькое приключение имело неожиданные последствия: госпожа Назарьева, переволновавшаяся из-за своей любимицы, стала больше времени проводить в четырех стенах, и теперь нередки были случаи, когда она отказывалась от совместных выходов, предоставляя мужа и дочь попечению Авилова. Так как Петр Николаевич, по его словам, жить не мог без вестей из России, он обыкновенно заворачивал в читальню, где проводил час или полтора, изучая русские газеты и журналы. К чести господина Назарьева, он не требовал, чтобы Анастасия и Михаил скучали в это время возле него, и они уходили в кафе Вебера, слушали оркестр в саду рядом с Conversation или спускались к реке. Баден расположен таким образом, что большинство городских зданий находится на одном берегу, а казино, театр и зоны для гуляний – на другом. Глядя на островерхие крыши домов на той стороне и мелководную, ручную речушку Оос, Михаил почему-то вспомнил, как он впервые увидел широкую, величественную Неву, и задумался: мог бы он провести в Бадене всю жизнь? Он перевел взгляд на серьезное личико Анастасии, которая тоже смотрела на крыши.
«Интересно, а о чем думает она?»
– Здесь красиво, – заметил он, чтобы хоть что-то сказать.
– Да, – просто ответила Анастасия. – А вы заметили, сколько тут женских улиц? Амалиенштрассе, Стефаниенштрассе, Луизиенштрассе, Софиенштрассе…
– А вы бы хотели, чтобы была Анастазиенштрассе? – спросил Михаил с улыбкой.
Его спутница смутилась.
– О! Я не в этом смысле… то есть я не имела в виду…
Но она увидела, что Михаил улыбается, и сделала очаровательно уморительную гримаску, от которой у него сердце растаяло в груди.
– Ну наверное, я бы не отказалась… Только кто назовет улицу в мою честь? Я же ничего особенного не сделала.
Ему понравилась ее скромность; впрочем, по правде говоря, ему нравилось в Анастасии все. Они двинулись вдоль набережной; через несколько шагов девушка спохватилась, что хотела купить иголки, но забыла. Михаил и его спутница по мосту перебрались на другой берег и между отелями «Европа» и «Франция» отыскали магазинчик, торгующий разными мелочами. Анастасия объявила, что сама объяснится с хозяйкой, и заговорила на немецком, правда, то и дело сбиваясь на французский. Михаил время от времени вставлял уточняющие фразы. Ему пришло в голову, что он с удовольствием провел бы в этой лавочке сколько угодно, лишь бы рядом была мадемуазель Назарьева – и вновь пожалел, что он малоизвестный литератор без имени, без состояния, из разночинцев, и ему все дается с таким трудом. Наконец Анастасия выбрала иголки, расплатилась, и они вышли на улицу.
– О чем вы думаете? – не удержалась девушка, видя его мрачное лицо.
– Я?
Михаилу не хотелось признаваться. Он поглядел в конец улицы и заметил:
– Мне показалось, я увидел знакомого… господина Тихменёва. Но теперь я понимаю, что обознался.
– Он писатель?
– Редактор. Впрочем, статьи он тоже пишет.
– А вы сейчас что-нибудь сочиняете?
– Пока – нет.
– Скажите, Михаил Петрович, а как это происходит? – замирая от любопытства, спросила Анастасия. – Я имею в виду… ну вот, например, вы выдумываете героев или берете их из жизни?
– Что-то выдумываю, что-то беру из жизни, – ответил Михаил уклончиво. Он не любил разговоров о сочинительстве, потому что считал, что, в принципе, невозможно объяснить, откуда берутся герои, сюжеты и миры, которые хочется подарить другим.
Мимо них пролетел щегольской экипаж, мелькнул розовый шелк платья, красивое женское лицо, обрамленное черными локонами, – но, на вкус Михаила, накрашенное сверх всякой меры. Рядом с дамой в розовом сидел, развалившись и глядя в сторону, человек, которого писатель сразу же узнал. Анастасия проводила экипаж глазами.
– Это ведь был тот самый… игрок? – спросила она почему-то шепотом.
– Да, господин Осоргин, – ответил Михаил.
– А дама?
– Она не дама, – довольно резко промолвил писатель и сразу же пожалел об этом. – Думаю, нам пора возвращаться к вашему отцу.
– Он еще читает, – ответила Анастасия с явным неудовольствием. – Мы только напрасно его потревожим. Как вы думаете, сколько стоит ее платье?
Пока Михаил собирался с мыслями, его спутница продолжала:
– Наверное, дорого. Думаю, оно парижское. Здесь все так красиво одеваются! Дамы в казино такие элегантные! Я ужасно хотела бы иметь хоть один наряд, как у них… Но маман и слышать ничего не хочет. Она не одобряет… как она выражается, пустые траты. Ходит в своем ужасном чепце, в перешитом темно-зеленом платье и не видит, как над ней все смеются…
Анастасия продолжала изливать душу, а Михаил слушал ее со все возрастающим изумлением. Он чувствовал, что для девушки то, о чем она говорила, – больное место и, пожалуй, повод для драмы, но не мог отказаться от ощущения, что она преувеличивает. Он бросил взгляд на ее наряд: ну да, простенькое платье, коричневое, практичное, оборки по минимуму, и никаких тебе шлейфов. Но он был мужчиной и совершенно не понимал, как можно всерьез страдать из-за таких пустяков.
– Мне кажется, только недалекие люди судят по одежде, – довольно неловко заметил он. – Вам не стоит обращать на них внимания.
– Но ведь нет ничего плохого в том, чтобы быть хорошо одетой, – наивно ответила Анастасия. – У меня душа в пятки уходит, когда я думаю, что госпожа Меркулова увидит меня… такой.
– А разве она приезжает? Петр Николаевич говорил мне, что она задерживается в Париже…
– Нет, она обещает послезавтра быть в Бадене. Мы получили от нее телеграмму.
…Не то чтобы Михаил насторожился, но ему все же показалось странным, что ни разговорчивая Глафира Васильевна, ни добродушнейший Петр Николаевич не сообщили ему о приезде своей родственницы. Интересно, почему они о нем умолчали?
«Наверное, просто не успели сказать, – утешил себя Михаил. – Скажут сегодня за ужином».
Но за ужином Петр Николаевич говорил о чем угодно, только не о генеральше Меркуловой, а Глафира Васильевна жаловалась, что за Фифи опять не уследили, и она опять чуть не сбежала, так что Михаил поднялся из-за стола с неприятным ощущением, что его пытаются обвести вокруг пальца.
«Почему такая скрытность? Они посвящали меня во все дела, а теперь вдруг – молчок…»
Он знал, что Тихменёв живет в гостинице «Европа» и еще не уехал, но обсуждать Назарьевых с редактором было совершенно бесполезно. Во всем Баден-Бадене у Михаила имелся только один знакомый, с которым он мог поговорить о Назарьевых, но идти к нему писателю совершенно не хотелось. Однако, пересилив себя, писатель на следующий день отправился на виллу графини Вильде. Вера Андреевна сидела в гостиной, читая письмо, и, когда она отложила его в сторону, Михаил успел заметить, что оно помечено островом Маврикий.
– Только не говорите мне, что вы добрались сюда пешком, – заметила графиня, испытующе глядя на гостя. Михаил посмотрел на свои запыленные сапоги и смутился.
– Представьте себе, – продолжала Вера Андреевна, отмахнувшись от его жалких попыток со-лгать, – я еще не завтракала, так что вы составите мне компанию. Возражения не принимаются, – добавила она, очаровательно улыбнувшись.
Гость был готов возмутиться, но покорился и был за то вознагражден сытным завтраком, скорее смахивающим на ранний обед. Из приличия он все же пытался отказаться от некоторых блюд, но все неизменно заканчивалось тем, что их ставили перед ним, а потом он оказывался почему-то перед пустой тарелкой и с приятной тяжестью в желудке. «Ем, как Собакевич, – мелькнуло у него в голове, – даже стыдно, ей-богу. – Тут его мысли приобрели иное направление. – А она? Какой она персонаж? Ну уж точно не гоголевский…»
Разговор зашел о Тихменёве, и Михаил, увлекшись, пересказал то, что слышал от редактора о его поездке в Венецию и встрече с Герценом. Ему было любопытно, как отреагирует на упоминание знаменитого политэмигранта богатая светская дама. Писатель бы не удивился, если бы она замахала руками и капризным тоном потребовала бы не упоминать при ней имя «этого чудовища», но Вера Андреевна в который раз удивила его.
– Вы знаете, что у Александра Ивановича есть брат? – спросила она.
Авилов признался, что только что услышал об этом обстоятельстве от своей собеседницы.
– Сводный брат по отцу, – продолжала графиня, – и зовут его Егор Иванович. Покладистый, тишайший и добрейший человек, полная противоположность своему именитому родственнику. Такие люди, как Егор Иванович, не умеют устроиться в жизни и обыкновенно умирают в полной нищете, потому что окружающим очень легко их обирать.
– А почему вы сейчас вспомнили о нем? – спросил Михаил с острым любопытством.
– Ну, может быть, потому, что человека характеризует не только то, о чем он охотно говорит, но и то, о чем он умалчивает. Егор Иванович – добрейшая душа, он не из тех родственников, которых стоит стыдиться, но… странное дело, брат никогда о нем не упоминает… Не правда ли, любопытно?
Михаил так и не нашелся, что ответить, потому что подали кофе, но слова графини навели его на определенные размышления. «Назарьевы умалчивают о приезде генеральши… почему? А Вера Андреевна… она действительно умна или просто умеет приноровиться к разговору с любым человеком, высказывая где-то когда-то подслушанные умные мысли? Хотел бы я знать…»
– Кстати, о родственниках, – начал Михаил. – Может быть, госпожа графиня, вам интересно будет услышать, что Наталья Денисовна Меркулова является троюродной сестрой Глафиры Васильевны Назарьевой.
– Это мне уже известно, – отмахнулась Вера Андреевна. – Ничего нового вы мне не сообщили.
– Но в нашу предыдущую встречу вы сказали…
– С тех пор я успела навести кое-какие справки. – Сухо улыбнувшись, графиня отпила из своей чашки.
– Госпожа Меркулова завтра прибывает в Баден. – Михаил впился взглядом в лицо собеседницы, но так и не смог прочитать на нем, известна ли ей уже эта новость.
– Чего и следовало ожидать, – усмехнулась графиня. – Осоргин уехал вчера вечером.
– Вот как? Может быть, вы даже знаете, куда?
– Конечно, знаю, – парировала Вера. – В Саксон-ле-Бен. Собственно, он должен был уехать еще два дня назад, но задержался.
– Из-за дамы по имени Диана? – невольно спросил писатель, припомнив женщину в экипаже.
– Нет, разумеется – у него в казино пошла выигрышная полоса. От этой дамы ничего не зависит – она готова ездить за ним повсюду, если он ее не гонит.
Михаил открыл рот, но так и не придумал, что бы такого сказать.
– А вы совсем не знаете жизни, – неожиданно промолвила графиня, испытующе глядя на него. – Для писателя это большой недостаток. Скажите, почему вы пришли ко мне сегодня? Только правду.
– Назарьевы были очень добры ко мне, – пробормотал писатель. – И… очень откровенны. Однако они скрыли от меня, что их родственница приезжает. Почему?
Вера допила кофе и поставила чашку на столик.
– А вы подумайте. В конце концов, если от вас что-то скрывают, значит, не хотят, чтобы вы это знали.
– Я слишком низко стою, чтобы удостоиться общения с госпожой генеральшей? – спросил Михаил мрачно.
– Говорят, – уронила Вера, проигнорировав его вопрос, – что Глафира Васильевна надеется на то, что Натали поможет подыскать жениха для Анастасии.
Михаил понял, и краска бросилась ему в лицо.
– Но ведь Натали… то есть госпожа Меркулова… Я слышал, что она не общалась с троюродной сестрой много лет! Зачем же ей так стараться для… для…
– И зачем приезжать в Баден-Баден, когда было бы достаточно написать письмо, – в тон ему отозвалась Вера. – Да и Назарьевы тоже могли бы никуда не ездить.
– Вы что-то знаете, сударыня? – спросил Михаил после паузы.
– Ничего определенного, – спокойно отвечала его собеседница.
– И все же?
Вера улыбнулась, и, бог весть отчего, эта улыбка взбесила писателя.
– Вам нравится говорить загадками… – начал он.
– А вам нравится их отгадывать, иначе вы бы здесь не были. Хотите совет?
– Еще одна загадка?
– Если угодно. Так вот: не принимайте дела Назарьевых близко к сердцу. И их самих – тоже.
– Понятно, – пробормотал Михаил, растирая лоб. – Вы считаете, что у меня нет шансов. – Он вздохнул. – А ведь я ни слова не сказал о том, что Анастасия Петровна мне нравится. Неужели я настолько… предсказуем?
Однако тут Вера Андреевна предпочла его ошеломить, чисто по-женски круто переменив тему.
– В «Золотом рыцаре» хорошая читальня? – спросила она.
– Простите? – Михаил вытаращил глаза.
– Говорят, там хорошая читальня, и русские газеты тоже есть.
– Но я не понимаю… – начал писатель в изумлении.
– А стоило бы.
Вошла горничная, неся на подносе конверт, украшенный гербами, и сообщила, что его только что доставил нарочный, который дожидается ответа. Графиня сломала печать, пробежала письмо и повернулась к гостю.
– Впрочем, Михаил Петрович, можете делать, что хотите, – добавила она уже совершенно другим тоном. – А теперь прошу извинить, меня ждут неотложные дела.
Глава 5. Натали и ее свита
– Разумеется, – сказала Глафира Васильевна, – ты наденешь палевое платье.
Анастасия надулась.
– Но я не хочу палевое… Бледно-желтый, фу! Такой цвет сейчас никто не носит!
– Глупости, – отрезала Глафира Васильевна. – Платье тебе очень идет, ты в нем выглядишь как ангел… Фифи, перестань лаять! Петр Николаевич! Петр Николаевич, пойди сюда…
Покосившись на дочь, Глафира Васильевна решительно отвела мужа в сторону.
– Я надеюсь, ты не оставлял ее сегодня одну с Михаилом Петровичем? – многозначительно спросила почтенная дама.
– Я только на три минутки заглянул в читальню, – ответил Петр Николаевич, умоляюще глядя на жену, и по его тону, по выражению лица Глафира Васильевна тотчас же поняла, что три минутки растянулись на час, а то и больше.
– Петр Николаевич, ну что такое! Я же просила тебя…
Фифи, бегавшая по комнате, снова залаяла.
– Просила проследить, чтобы этот щелкопер не гулял с Настенькой! – понизив голос, выпалила Глафира Васильевна. – Петр Николаевич, ну ей-богу…
– Он не щелкопер, – сделал попытку вступиться за молодого человека глава семейства, – он литератор.
– Литератор! – вскрикнула Глафира Васильевна, воздевая руки, – как же ты не понимаешь, Петр Николаевич! При покойном государе Николае Павловиче слово «литератор» звучало гордо, не то что нынче! Начнешь читать биографию литератора, так там – и тайный советник, и орденов кавалер, и вообще рисуется со всех сторон уважаемая личность… Теперь совсем, совсем не то! И повестушку его я не смогла осилить, и сам он, по правде говоря, доверия не внушает…
– Как же не внушает доверия, когда он нам столько помогал, – пропыхтел Петр Николаевич, утирая лоб платком. – Рассказал, где лучше всего менять деньги, город показал, и вообще…