Длиннохвостый ара. Кухонно-социальная дрр-рама

Длиннохвостый ара. Кухонно-социальная дрр-рама

Сапагины и Глинские дружили, что называется, домами. Вы скажете, так не бывает? Однако же, было. Дружили. На Новый год, Двадцать третье февраля и Восьмое марта традиционно обменивались подарками. В гости ходили по очереди. В этот раз была очередь Глинских. Принимающая сторона искренне радовалась, представляя восторг друзей, которых ждал царский подарок – итальянская кофемашина «Лавацца».

Нина с шести утра хлопотала на кухне – крошила овощи в винегрет, резала яблоки в пирог, толкла в латунной ступке грецкие орехи (главным блюдом были цыплята табака, жаренные под гнётом на чугунной сковороде до хрустящей корочки и поданные с чесночно-ореховым соусом). И радовалась, представляя, как гости будут нахваливать её пироги, а воображала и гордячка Инка Глинская попросит рецепт теста. К радости примешивалось чувство мести: давать или не давать? Нина долго размышляла и пришла к выводу, что рецепт Инке даст, и раскроет секрет приготовления теста. Уподобляться Инке не хотелось.

С Инной они вместе работали в бюро технических переводов – Нина переводила с русского на французский и итальянский, и наоборот. Инна – с английского и японского. Иероглифы, даже будучи абсолютно одинаковыми, читались по-разному, смотря откуда их начинали писать. Началом иероглифа служил остренький хвостик-галочка. Нина немного разбиралась, но куда ей до Инны, которая знала французский, английский, японский и армянский (девичья фамилия Инны – Керакосьянц).

Японские словари, напечатанные на рисовой бумаге, были предметом Инкиной гордости. Нина листала испещрённые иероглифами страницы – жемчужно-белые, пергаментно хрустящие под пальцами и невероятно тонкие: в небольшом по объёму словаре, как по волшебству, оказывалось восемьсот листов. Секрет рисовой бумаги ей открыла Инна. И иероглифы рисовать научила. Не такая уж Инка гордячка, просто чувство собственного достоинства у неё зашкаливает, – думала Нина. – Это не самая плохая черта характера. То есть, не плохая, а наоборот.

С Инной они учились в одном классе (учителя смеялись – подруги не разлей вода, и имена почти одинаковые – Инна и Нина). Вместе поступили в Иняз, вместе работали. И замуж вышли за закадычных друзей – Олежку и Серёжку. И продолжали дружить – уже вчетвером (дети в счёт не шли, разница в возрасте составляла пять лет, о какой дружбе речь?).

Олег с женой приложили все усилия, чтобы удивить друзей. И обменивались улыбками, предвкушая, как Глинские обрадуются подарку. О том, как будут радоваться сами, они не представляли.

Царский подарок

Глинские явились в полном составе – с сыном Вовкой, который держал обеими руками что-то объёмное, завёрнутое в пуховый платок. – «Сервиз!» – ахнула Нина. Гжельский чайный сервиз был её мечтой – чашки густого синего цвета с голубыми прожилками и тонко прорисованными золотыми завитками напоминали музейные, сине-голубые блюдечки сверкали золотыми брызгами и радовали глаз такими же, как на чашках, замысловатыми узорами – невозможно наглядеться! А уж тем более пить из них чай… О сервизе она прожужжала Инне все уши, и теперь смотрела неверящими глазами – купили всё-таки, на двенадцать персон, вон коробка какая большущая…

Глинские выглядели смущёнными. Инна отводила глаза, Сергей разглядывал свои ботинки, и только Вовка сиял как начищенный самовар, Его распирало от желания что-то сказать, но Вовка молчал и крепился из последних сил…

Подарок просто царский! И оренбургский платок! Нине давно хотелось такой – пуховый, ласковый, тёплый как одеяло и лёгкий как пух. Но радовалась она рано: платок размотали и спрятали, после чего гости торжественно вручили обескураженным хозяевам… клетку с попугаем.

В воздухе повисла тишина.

– Это длиннохвостый ара, он дорогой. Он триста лет у вас будет жить, вот увидите! – опрометчиво пообещал Вовка, и все заулыбались. Десятилетний Вовка, обрадованный вниманием взрослых и тем, что все его слушают, продолжал. – Там магазин на ремонт закрывался, а его не брал никто, он заболел даже – от холода и потому что расстроился. Нам его за полцены отдали, сказали, может, у вас не подохнет, а у нас уж точно, – ляпнул Вовка. Инна дёрнула его за рукав, и он замолчал. Попугай тоже молчал – видимо, не знал, что сказать.

Положение спасла пятнадцатилетняя Танька Сапагина – запрыгала от радости и, схватив клетку, умчалась в свою комнату. Вовка отправился следом.

Неразговорчивый ара

Для ара пришлось спешно покупать новую клетку, поскольку в подаренной Глинскими он едва умещался, а экзотический длинный хвост торчал между прутьями. Ара горестно вбирал голову в плечи и ерошил перья. Танька ужасалась: «Ой, у него хвост сломается, и что мы будем делать?!» О том что будет делать длиннохвостый ара, оставшись без хвоста, думать не хотелось.

В Танькином лице попугай обрёл защитника, о котором даже не мечтал. Для ара была куплена просторная клетка размером с небольшой шкаф: с деревянными гладкими жёрдочками, висящими под куполом качелями, зеркальцем в блестящей оправе, уютной «спальней», кормушкой-«столовой» и поилкой размером с попугая, которую ара использовал как ванну. Стоила клетка баснословно дорого. Поставленные, что называется, перед фактом, Сапагины заплатили.

Танька объявила клетку одиночной камерой, поскольку попугаю требовалось летать, а где ему в ней летать? Губы у Таньки задрожали, глаза налились слезами, плечи поникли – ей было жалко попугая, а Танькиным родителям было жалко дочь – вот так подарок, одно расстройство! И молчит, как немой. Не чирикает даже.

– Ничего, дочка, летом в лоджии сетку натянем – и будет летать. А до лета в клетке перекантуется, пленник астероида! – хохотнул Олег, вспомнив одноимённый рассказ Артура Кларка. Героям Кларка не повезло: у них не было Таньки. Иначе от астероида камня на камне не осталось бы, и Кларку не о чем было бы писать…

Клетку с ара, которого так и назвали – Ара, и который на имя не реагировал и не откликался, – клетку с попугаем выставили в кухню, поскольку там было теплее, чем в комнатах, а тропический ара любил тепло. Судя по всему, климат попугая устраивал: он вовсе не выглядел несчастным, клевал просунутые между прутьями кусочки сладкого манго и зелёного маслянистого авокадо (не отказываясь, впрочем, от яблок и груш). И наконец, будучи не в настроении, укусил Олега за палец и устроил им последний день Помпеи, разбросав по всей кухне (как он умудрился это сделать, никто не видел, наверное, плевался) кусочки не понравившегося ему банана и распущенную на ленты банановую шкурку.

Выйдя за чем-то в кухню, Нина немедленно поскользнулась на липком банане и с размаху села на копчик. Разом позабыв французский и итальянский, Нина высказала ара на «великом и могучем» то, чего никогда не говорила и о чём никогда не думала. Потом наступила очередь Таньки, которую Нина разбудила среди ночи и заставила убрать за своим любимцем и вымыть в кухне пол. Танька без слова поднялась и побрела в кухню. Узрев размеры содеянного, Танька громко ахнула и сказала «Сволочь ты заморская!», за что её отругала мать, забыв, что сама употребила выражения не столь безобидные.

– Адаптация прошла успешно, теперь точно не сдохнет, проживёт свои триста лет, – сказал явившийся на шум Олег.

Для пятнадцатилетней Таньки наступила новая жизнь: попугая требовалось научить говорить, и девочка энергично взялась за дело, чувствуя себя педагогом – с солидным стажем и опытом. За три дня Танька, что называется, отболтала язык. В горле саднило, язык тяжело ворочался во рту и просил пощады. Танька исчерпала все возможные темы общения и устала сама от себя. Ара упрямо молчал и невозмутимо смотрел на Таньку круглыми бусинами глаз – ей казалось, с издёвкой.

Находчивая Танька сменила тактику: приходя из школы, включала на кухне телевизор и со спокойной совестью уходила к себе. Но ара оказался умнее: на телевизор не реагировал, косил на Таньку пытливым глазом и молчал. Требуется живой голос, – поняла Танька. И решая за кухонным столом задачки по алгебре, распевала «Как твои дела» Юлии Савичевой, «Googoosha» Максима Фадеева, «Как я буду без тебя» Кристины Орбакайте и арию Джильды из оперы «Риголетто», которая у неё получалась не хуже, чем у Марии Каллас. Таньке казалось, даже лучше.

Ара оказался настоящим ценителем – щёлкал клювом, изображая аплодисменты, и восторженно орал: «Арра, арра!» (Таньке слышалось «браво!») – словно скрежетал железом о железо. Причём железо было – ржавым. Ему могли бы позавидовать болельщики «Спартака», не говоря уже о болельщиках «Динамо», те вообще отдыхали.

– Это он так поёт! Говорить не может, зато петь научится! – радовалась Танька. – А что не в голосе и скрежещет так, что хочется бежать с кухни без оглядки, – как может, так и поёт. Не всем же… Вот взять хотя бы «Фабрику звёзд», те вообще… Хуже ара!

– Скрра! – подтвердил попугай.

Через неделю Танька не то, что петь,– говорить не могла, хрипела и кашляла. Нина пришла дочке на помощь, взывая к совести ара на витиевато-изящном французском, потом на музыкально-мелодичном итальянском, и под конец на непередаваемом русском, с употреблением грубых бранных просторечий и беспардонных арготизмов.

Олег с Танькой покатывались со смеху. Ара не смеялся и даже не кричал своё «арра» – то ли был тупым и не понимал юмора, то ли из упрямства. Способностей к языкам у ара не обнаружилось, петь он тоже не научился, и на общем собрании семьи единогласно был признан необучаемым.

«Век живи, век учись! Не знал, что среди попугаев бывают олигофрены» – изрёк Олег, и на обучении ара иностранным языкам был поставлен жирный крест.

Словно в отместку, ара удивил домашних, громко откашлявшись Танькиным голосом. Над Танькой смеялись несколько дней, и она обиделась – на родителей и на попугая. И не смея дерзить родителям, отыгралась на своём питомце, назвав его при всех дураком и попкой. Ара возмущенно откашлялся и заявил: «Арра, арра!». Родители умирали от смеха – им, как и Таньке, послышалось «Дурра, дурра».

Танька приходила из школы, наполняла кормушку зерном, меняла воду в поилке, убирала и чистила клетку – и угрюмо молчала. Общаться с попугаем не хотелось.

Та же мучка, да не те ручки

Верь – не верь в приметы, а високосный год он и есть високосный, то есть, хорошего не жди, жди неприятностей. Сапагины в приметы не верили, но вот – поди ж ты! – в доме, где жили Глинские, сразу после новогодних праздников взялись красить стены в подъездах. Это называлось «косметический ремонт». Краску рабочие не разводили, накладывали толстым слоем, она долго не высыхала, и в подъезде стояла ужасная вонь, просачиваясь в квартиры… Дабы продлить удовольствие жильцов, которые – дождались-таки обещанного ремонта, подъезды красили в несколько приёмов, словно нарочно подбирая мрачные, угнетающие психику цвета: сначала покрасили стены – серо-зелёным, потом плинтуса – густо-коричневым, потом стены и двери лифта – серым. После чего наступила очередь потолков. Ремонту не предвиделось конца… Двадцать третье февраля отмечали опять у Сапагиных, хотя была очередь Глинских.

Нина ворчала и злилась: у всех праздник, а она весь день на кухне, одна готовит праздничный ужин на шестерых. Из Таньки – какая помощница?

Это она зря: строптивая Танька послушно сделала всё, что ей было поручено: наколола орехов, почистила и выпотрошила рыбу (мама запечёт её с кизиловой подливой), натёрла на тёрке горку твёрдого сыра, истолкла в ступке целую головку чеснока, которым тщательно обмазала вымытые и обсушенные бумажными полотенцами тушки цыплят – в количестве шести. Ещё одну чесночную головку очистила и истолкла вместе с орехами – для соуса.

Потом прокрутила в мясорубке фарш (два раза, чтобы таял на языке). Вымытую под сильной струёй воды зелень мелко искрошила керамическим ножом. Раскатав тесто деревянной скалкой в тонкий пласт, резала его стеклянным стаканом на идеально ровные окружности и вместе с матерью лепила пирожки. При этом обе проклинали этот день и Глинских, ради которых и устроена эта возня и которые вряд ли это оценят: привыкли, понимаешь, в ресторанах… Вот туда и шли бы! (Проклинали, впрочем, беззлобно, радуясь в глубине души гостям, без которых – какой праздник, никакого!)

Доверить дочери процесс жарки (в кипящем оливковом масле, которое шипело и брызгалось, а пирожки приобретали коричневато-подгорелый оттенок, если их вовремя не перевернуть, или оставались анемично-бледными, если перевернуть слишком рано) – доверить Таньке пирожки Нина не могла ни под каким видом, да Танька и не просила. И была наконец отпущена на волю, чем и воспользовалась, исчезнув из дома с быстротой молнии.

Инна, как подруга, могла бы прийти пораньше и помочь, так нет – явилась под руку с мужем, при всём параде, ослепительная и красивая, а Нина, наспех переодевшись и распустив скрученные в тугой узел волосы, не успела умыться и совершенно забыла о туфлях. Так и открыла дверь – с испачканными мукой щеками и в стоптанных тапках. Инна посмотрела на её тапки и криво усмехнулась, и вот эту усмешку Нина ей не простила.

Инна вовсе не думала над ней смеяться, но уж больно комично выглядела Нинка – в серебряном вечернем платье, с серебряной заколкой в чёрных как ночь волосах и в рыжих тапках с собачьими вислоухими мордами. И бледная как смерть. Инна хотела поцеловать подругу в щёку, но испугалась – этой покойницкой бледности. Машинально коснулась рукой Нининой щеки – «бледность» осталась на Инкиной ладони, а щека обрела свой прежний вид.

Инна достала из сумочки платок, деловито на него поплевала и вытерла подруге щёки. Нина покраснела и сказала: «Я это… умыться хотела, а тут звонят, открываю – а это вы, явились не запылились». Инна подумала, что они-то не запылились, а запылилась как раз Нинка, да так, что напугала своих гостей…

Достигнутая с помощью «Макфы» аристократическая бледность Нинке не шла: ни дать ни взять – Пьеро из итальянской комедии масок! Инна попыталась сдержать улыбку, но не смогла, и улыбка получилась кривой.

Инна искренне завидовала подруге: безукоризненная фигура позволяла ей носить любую одежду, лицо с матово смуглой кожей не нуждалось в румянах и пудре, Нинка даже кремом не пользовалась, и над каталогом «Avon», который притащила ей Инна, смеялась до слёз. – «Я что, так плохо выгляжу?» – только и сказала Нина, возвращая журнал. О том, что является тайным предметом Инкиного обожания, она не подозревала, и Инкина невольная усмешка врезалась в крепкий, надёжный фундамент их давней дружбы, как инструмент стоматолога в больной зуб – подцепила и дёрнула, и ворочалась тяжело и больно, выламывая куски и превращая в крошащиеся острые осколки то, что раньше было монолитом. То, что раньше было дружбой. С тем лишь отличием, что у стоматолога вам дадут наркоз.

Нине – не дали, их дружбу удаляли без наркоза, и ей было тяжело и больно от этой кривоватой улыбки, смысл которой она поняла по-своему: Инна гостья, то есть – по отношению к хозяевам дома вип-персона, и всегда будет ею. Инка по жизни такая.

А она, Нина, была и останется кухаркой. И не надо говорить, что приготовленное своими руками вкуснее, чем еда из ресторана, которой их обычно угощали Глинские. – Да, красиво. Да, вкусно. Но ни в одном ресторане вам не подадут таких душистых хинкалов из молодой говядины(заварное тесто приготовлено особым способом), такой наваристо-ароматной бараньей бугламы (в процессе варки крышку не снимать, содержимое не перемешивать!) и ореховых пирогов с черносливом и лимонной цедрой.

А крошечные пирожки с сыром и листиками свежей мяты, которые таяли во рту! А знаменитый армянский суп-хаши из говяжьих ножек (набраться терпения и варить на слабом огне пять-шесть часов) , который Инка с её армянской кровью не умела готовить, а Нина умела! Да что говорить…

«Та же мучка, да не те ручки. Инка за что ни возьмётся, всё испортит», – говорила Нина мужу, и тот согласно кивал, поглощая пирожки с расторопностью пылесоса «Karcher» и облизывая пальцы. Он всегда соглашался с женой в вопросах, которые считал непринципиальными. Со своей стороны, Нина считала непринципиальным то, что для Олега было святым, и с лёгким сердцем уступала мужу. Гармонию семейных отношений, выстроенную на противоположностях (вспомните, как притягиваются положительно и отрицательно заряженные стороны магнитов), не нарушала даже Танька с её безалаберностью и переходным возрастом. Но, как говорится, против лома нет приёма – окромя другого лома.

Олег с Ниной подарили младшему Глинскому радиоуправляемый гоночный автомобиль – копия настоящего! – а его родителям кофейный сервиз, в дополнение к кофеварке и чтобы им стало стыдно – за попугая. Глинские, как оказалось, думали о том же и преподнесли Олегу в подарок баснословно дорогую сборную клетку-вольер. К клетке прилагались «аксессуары», о которых ара, как и его владельцы, не мог даже мечтать – поскольку не знал, что такие бывают…

– Скажи спасибо, что у тебя такие спонсоры, – выговорил попугаю Олег. – Я бы за твоё упрямство ни за что такую не купил.

Ара в ответ зашёлся в негодующем кашле. Инна крикнула с кухни – Тань, как ты кашляешь страшно! Как по железу железом. Тебе бы над картофельным паром посидеть, куда только мать смотрит…. – И очень удивилась, когда Сапагины дружно рассмеялись. Танька, красная от злости, погрозила попугаю кулаком, поскольку больше ничего не могла сделать: ругаться при гостях ей запрещали строго-настрого: и с Вовкой, и с ара. Ничего, завтра она отведет душу, ара получит своё…

Куда ни кинь – везде клин

Через неделю Глинские явились с внеплановой проверкой своего питомца. Им, видите ли, показалось, что с попугаем плохо обращаются. На кухне ему душно, да и плита у Сапагиных газовая, а птице нужен свежий воздух. Нина, которая больше всего на свете боялась, что ара простудится, доказывала Глинским, что в комнатах зимой прохладно, и в форточки дует, а в кухне горелки зажжёшь – и тепло. Но Глинские упёрлись: птице на кухне не айс, и кормят они его не тем кормом, для ара специальный корм продаётся. И вода в поилке тёплая (Инна проверяла, окунув в воду палец), а должна быть холодная. И Танька ему грубит, а у птицы тонко организованная нервная система, и если так и дальше будет продолжаться, то попугай свои триста лет не проживёт, раньше сдохнет.

Танька пришла в ярость – она не грубит, это ара над ней постоянно издевается и нарочно кашляет. Нина с трудом сдерживала гнев: пришли учить… сами подарили, а теперь упрекают! Олег пытался обратить всё в шутку, но шутить никому не хотелось, и Глинские, посидев для приличия полчаса, откланялись.

Вечером Нина имела с мужем неприятный разговор, суть которого заключалась в том, что Глинские теперь от них не отстанут, повадились ходить, как к себе домой.

– Сама виновата, прикормила, – попенял жене Олег, намекая на её кулинарные экзерсисы. – Теперь так и будут в гости ходить…Заказала бы в ресторане, как Глинские. Инка в последний раз нагетсами накормила, непонятно из кого…

– Из мамонта. Замороженного. Доисторического. Лежал себе в вечной мерзлоте, и вот – откопали, разморозили, ощипали, гузки отдельно, копыта отдельно, и назвали «Золотой гребешок» – выдала Нина, и Олег подумал, что она, как всегда, права – нагетсы были жесткими как копыта и напоминали по вкусу куриные перья. То есть, перья Олегу есть не доводилось, но он был уверен, что вкус у них именно такой, как у Инкиных нагетсов. В панировке из сыра с истёкшим сроком годности – кто же их в свежем сыре панирует? Только его Нина…

Давно наступила ночь, а они всё сидели на кухне – вдвоём, если не считать молчаливого ара. Нина жаловалась мужу на загубленные визитами Глинских выходные.

– Банку икры принесут, а сожрут немеряно… И ведь не скажешь ничего, и не выгонишь. С утра как белка в колесе кручусь, стирка, готовка, уборка, света белого не вижу, а вечером гости заявятся… Через неделю Восьмое марта, опять придут…

Нина вздохнула так, что с попугайной клетки упал платок. Попугай не спал – беспокойно переступал по жёрдочке, таращил глаза, молчал и слушал.

– Ни фига не говорит. Сколько Танька с ним возилась, сколько времени на него убухала, и ни фига. Поднасрали Глинские, – сменил тему Олег. – Не придут. Теперь наша очередь гостевать. Ты лучше подумай, что мы Инке подарим на восьмое марта.

– Собаку! Ротвейлера, или кане корсо, или бразильскую филу, – предложила вредная Нина.

– Ааах-хах-ха! – захлебнулся смехом Олег. – А было бы забавно… Ротвейлера нельзя, ни в коем случае. Тогда они нам крокодила подарят. Нильского. Вместе с ванной.

Нина замолчала, переваривая информацию. Вопрос о подарке больше не поднимался.

А перед праздниками у Глинских заболела бабушка, Инкина свекровь. Врач настоятельно рекомендовал больной постельный режим и тишину. Так что выбора не было – отмечать Восьмое марта решили у Сапагиных.

– И за что мне наказание такое! Новый год у нас, Двадцать третье февраля у нас, Восьмое марта – у нас, сколько же можно! – набирала обороты Нина.

– Нин, ну что ж делать-то, у них бабушка болеет, ей покой нужен…

– Заступник! То у них ремонт, то бабушка… Ладно, звони. Всё равно уж…

Гостенёчки дорогие…

Глинские приехали к обеду. Нина заставила себя улыбнуться, расцеловала в обе щеки Инну и обняла Сергея, который, выудив из левого кармана баночку икры, а из правого – баночку крабов «Хатка», хитро улыбнулся.

– Наша с Инкой доля. Не с пустыми руками пришли…

– Да что ж… Какие счёты! Проходите, соскучились, наверное, по своему ара?

– Он не заговорил у вас? Нам в магазине сказали, обязательно заговорит. Ара легко учатся, всё на лету схватывают. Они могут на нескольких языках говорить! Нам в магазине сказали.

– Ну, в магазине всё знают, в том числе и языки, – не удержалась Нина. – Русский устный и русский письменный.

– И русский матерный! – прыснула Инна.

Тем временем Танька с Вовкой принесли с кухни клетку с ара и торжественно водрузили на подоконник.

– Молчит, словно воды в рот набрал! В клюв то есть, – пожаловалась Танька, и Глинские принуждённо засмеялись.

Наконец, поздравления были произнесены, букеты поставлены в вазу, подарки вручены «прекрасной половине человечества». Нине достались её любимые духи «paco rabana», Таньке новые джинсы, в которые она немедленно влезла и которые пришлись впору, и кулон из прозрачно-голубого топаза на серебряной цепочке. Кулон красовался у Таньки на шее – к зависти ара, поглядывавшего на топаз чёрным глазом. Улучив момент, Танька показала попугаю язык. Ара на её выходку не реагировал и вертел хохлатой головой, оглядывая окрестности. Наконец, ему это надоело: всё было осмотрено – и вид из окна, и уставленный яствами стол, и нарядно одетые гости, которые хрустели аппетитно зажаренными цыплятами, обмакивая их в ореховый соус, заедая лавашем и облизывая пальцы, хвалили хозяйку и напрочь забыли о попугае.

Вот сейчас и вспомнят…

Какие счёты…

Ара традиционно откашлялся Танькиным голосом (гости и хозяева дружно рассмеялись, Танька зло сверкнула глазами, а Вовка захлопал в ладоши от восторга) и неожиданно выдал: «Какие счёты. Гостенёчки дорогие. Доррогие. Банку икры принесут, а сожрут немерено».

Олег подавился лавашем и мучительно закашлялся. Инна похлопала его по спине. Танька улыбалась счастливой улыбкой (Глинским казалось, издевательской): заговорил! научился всё-таки! Танькина мать с тихим отчаянием смотрела на вытянувшиеся лица «гостенёчков» и медленно наливалась краснотой.

– Сама виновата. Прикормила. Инка нагетсами накормила, чёрт-те из кого! – доложил присутствующим ара.

Наступила очередь Олега прятать глаза и теребить бахрому на скатерти. Селёдка, наколотая на вилку, так и осталась нетронутой. Олег сидел словно Посейдон с трезубцем – в нелепой позе, которая никому не казалась нелепой. Гости остолбенело уставились на клетку с попугаем.

– Стирка-уборка-готовка… – пожаловался ара Нининым голосом. Танька набросила на клетку платок.

– Света белого не вижу! – орал попугай из-под платка. Инна с Сергеем не выдержали и захохотали.

– Ну вот, а вы говорили – воды в клюв набрал, – сдавленным от смеха голосом пошутил Сергей.

Шутка успеха не имела.

– Это он соседей наслушался, клетка-то в кухне стояла, через вытяжку верхних соседей слышно, вот и нахватался… – опомнилась Нина, на скорую руку придумав подходящую версию.

– Ходят и ходят, ходят и ходят, – подтвердил попугай. – Ни фига не говорит! Поднасрали Глинские!

Глинские потрясённо молчали. Олег дотянулся до подоконника и, взявшись рукой за прутья, энергично тряхнул клетку. Ара больно клюнул обидчика в ладонь и разразился отборной матерщиной. Олег взвыл от боли и, отдёрнув руку, выразил своё душевное состояние теми же словами, запоздало подумав, что сейчас Нинка его убьёт.