Некромантия. Повышение квалификации
- -
- 100%
- +
– Вы утром уйдете? На работу? – спросила я. Ворнан качнул головой, и я тут же пририсовала чуть подальше еще один знак вопроса, вместо того, чтобы выводить «почему».
– У меня… отпуск.
– Опять нахамили начальству? Кому на этот раз повезло?
– Эфарелю.
– И большой отпуск?
– На неделю. На самом деле он собирался меня за линию карантина отправить, но Питиво ему на хвост наступил.
– Вы невозможный хам, ведан старший дознаватель!
Ворнан смеялся и от этого мне было не совсем удобно писать, но я справилась. Нужно блокнот побольше, слишком длинные должности на таких маленьких страничках не помещаются.
– Поздно, помочь вам раздеться? – горячие руки, не дожидаясь, тянутся к пуговкам.
Я молча спрашиваю, а как же он, и в ответ мне со вздохом, что ему еще подумать нужно, а я отвлекаю, особенно если платья не будет, и что он позже придет. Тогда я стребовала еще немного вишни. Вышло не так ароматно, как там, на лестнице, сразу после ликеропития, но тоже вкусно.
Сегодня можно уснуть и не бояться. И завтра, наверное, тоже. Как долго способно ждать чудовище?
9
Он дал нам больше времени, чем я рассчитывала. Три тихих, спокойных дня, совершенно обычных. И этим они были прекрасны. Вместе. Рядом. На расстоянии прикосновения, в одном вдохе друг от друга. Потому что это – больше. Потому что слова – игра и только, можно без них. Потому что. И еще у нас было утро и день четвертого дня. Мы пинались локтями в ванной, хотя места там было достаточно, и спорили, кому пить из чашки с надколотой и подклеенной ручкой, и я спотыкалась о ноги, потому что Ворнан специально уселся так, чтобы я о них спотыкалась, и старательно и почти идеально делал вид, что его это раздражает. И у нас было свидание в подвале.
Диван туда не влез, зато влезла старая узкая тахта, и если застелить пледом, то совсем ничуть не хуже. Но это было не главное, это было потом, после. А до было… Не знаю, как назвать, почти как венчание. Я отдала дому свою кровь и, кажется, часть себя тоже. Зерно нашего дома было еще… зерном, ростком. В плотной земляной чаше – продолговатая, похожая на сложенные вместе ладони почка из хаулита, белого камня с тонкими черными прожилками-венками. Из похожего камня, только чисто белого, кахолонга, алтарь в храме Света. Но мой дом – храм только для меня и моего Нарэ, а в нас не только свет, но и тьма, и темное пламя и изнанка крыльев из мрака и звездных искр, и серая дорога междумирья.
– Поклонись корням, Элена, – шептал мне Нар.
Я послушно стала на колени, вытянула руки, рассекла кожу на ладонях об острые края каменного зерна, раскрывшегося, как весенняя почка от растущего внутри и настырно лезущего наружу молодого листа, красного, будто пламя, и положила обе руки на поверхность камня.
– Твой дом, твоя сила, твои корни, – продолжал шептать Нар.
– Мой дом, моя сила, мои корни, – повторила я за ним.
Натекшее с ладоней подношение впиталось в поверхность, прожилки хаулита на миг сделались красными, будто настоящие вены, раздался щелчок и почка раскрылась вдоль. Внутри белый камень был покрыт другим, темно-серым, цвета пепла, на котором бутоном горела рубиновая друза. Земляная чаша качнулась, приподнимаясь, из пола потянулись темные, колючие ветви, и оплели ее поверх, заключая драгоценное зерно в колыбель. С моих рук все еще сочилось. Несколько капель крови упали и теперь горели на одной из ветвей алой гроздью, будто продолговатые ягоды барбариса.
Нар взял мои рассаженные ладони, подул и пошептал на ранки, и они тут же стали затягиваться, а потом поочередно поцеловал. Дальше была тахта вместо дивана и плед, и мы. И здесь уж тем более не нужны были никакие слова. Мы молчали, слушая тишину друг друга, собирая ее с губ, дыша ею, а еще мы умеем ею петь, это только наш секрет.
Я уже могла говорить, но мы продолжали молчать, когда поднимались наверх, молча обедали, молча занимаясь каждый своим делом. Вместе. Рядом. На расстоянии прикосновения, в одном вдохе друг от друга. Потому что у нас было три обычных дня и утро и обед четвертого.
А вечером пришло чудовище.
Вечный музыкант встал за кольцом из темно-красных роз с черными колючими стеблями. На нем не было его странной шляпы и волосы водой стекали на плечи и спину. Он улыбнулся, красивый и ужасающий, почти до края полный украденного детского света, поднес к алым губам белую, светящуюся в наступивших серых сумерках костяную флейту и проиграл несколько тактов. Музыки было не слышно. Все дело в том, что чудовище тоже знало, что тишина умеет петь.
Дом вздрогнул. Судорога прошла по стенам, жалобно звякнула подвесками люстра и испуганно хлопнуло маленькое круглое окно в мансарде, раскалываясь вдоль тонкими острыми трещинами. Покосился и рухнул вниз старый металлический штырь, на котором любил сидеть огненноглазый ворон. Погасла, повиснув на одной цепи, вывеска лавки, треснули новые светлые доски на крыльце. Я все это видела, хоть и не могла. И чувствовала. Ведь это был мой дом, моя сила и мои корни.
Хрупнул грифель на кончике карандаша. Я с сожалением посмотрела на почти законченный рисунок и закрыла альбом. Ворнан отставил чашку и аккуратно положил на стол газету, которую читал. Встал с кресла, подал мне руку, и мы вышли через тесную прихожую, где положено встречать мужа с работы, на новое крыльцо с двумя коваными фонариками, обошли дом и встали напротив чудовища.
Только тогда Нар заговорил.
– Помни, кто ты, – сказал он, – а теперь идем.
Я хотела обернуться. Вспомнила, как шла, когда несколько лет назад за мной явились, чтобы судить и приговорить к смерти, и что не попрощалась с домом, хотя тогда почти не слышала его и не понимала.
– Нет, – Нар обнял руками мое лицо, удерживая в капкане горячих ладоней, и смотрел огнем из глаз, – не оборачивайся, не оставляй слез на пороге, не обрывай прощальным взглядом дороги назад. Оборачивается тот, кто может не вернуться.
– Но ведь ты сам всегда…
– Не всегда, – улыбнулся он и снова взял меня за руку.
И мы шагнули за кольцо из роз на улицу, где ждал илфирин.
Плоский холм, круг из камней. Туман низом, такой плотный, что кажется, ступаешь по вате. За спиной деревянные доски настила, вдоль которого на растянутой между вешками невидимой нити покачиваются бумажные фонари с тлеющими внутри потерянными душами, что пришли на зов флейты, но оказались не годны и остались указывать путь. Зеленоватые, тускло-синие, желтые…
– Блудная душа спрятала искру заемной кровью и привела с собой пламенную тварь, – пропел Вечный Музыкант, и его голос ударил по мне набатом, оглушая, выжимая из глаз слезу ужаса и благоговения, желая чтобы я упала на колени, как в прошлый раз, но теперь за моей спиной были крылья, что держат меня на краю.
– Я позвал, и ты пришла, золотая. И принесла свой колючий звездный свет.
– Я хочу… Мы хотим, чтобы ты ушел.
Он рассмеялся. По крыльям тишины, что стояла за мной прошла судорога, и илфирин удовлетворенно кивнул.
– Твоя тварь сильна, но не сильнее меня… Элена
Зазвенели, натягиваясь до предела, струны, связывающие меня с миром… с мирами, я задыхалась от счастья и омерзения, но яростное пламя пело во мне тишиной, заглушая музыку его голоса.
– Вы не в праве меня просить, – продолжил он. – Ты – чужая душа, он – клетка из огня для сути великого, а я – кость от плоти этого мира, его дитя. Как то, что ты носишь за щитом тьмы и крови. Ваш ребенок смог бы меня просить, но не вы. А теперь, раз ты пришла на зов, но не годишься стать частью меня, ты станешь самым ярким светочем на пути ко мне.
– Не много ли ты хочешь? – процедил сквозь зубы Нар, до боли сжимающий мои пальцы.
– Нет, – улыбнулся илфирин. – Только то, что мое. То, что пришло на мой зов, темное пламя.
И Нар опустил меня, выходя вперед, распугивая зыбь под ногами алыми искрами и раскрывающимися за спиной обсидиановыми лезвиями. А шагнув, посмотрел через плечо, как смотрел всегда: глаз-свеча, острый нос клювом и бегущие по коже, закрывая ее в плотный панцирь, черные перья с огненной кромкой.
– Я не отдам, – гневным клекотом и гулом вырвалось из измененной груди, и одна воля и сила столкнулась с другой.
Вспыхнуло. И погасло.
Мир пошел трещинами, распадаясь на осколки, и сложился заново.
Иначе.
Темно…
Холодно…
Мне холодно…
Где ты?…
Нарэ…
Тишина умеет не только петь. Тишина умеет немо кричать от боли.
Человек лежал на сырой траве, неестественно вывернув шею, будто смотрел через плечо. Круглый темный глаз, острый нос клювом. Туман осторожно касался лица и плеч, и сначала одергивал щупальца, будто обжигаясь, а потом осмелел, обволакивая.
…Та тварь, что зовет тебя, сильна, но не сильнее меня…
…Помни, кто ты…
Я помню, кто я. Помню, кто МЫ – Нарэ… Элена… Бесконечное продолжение друг друга.
Я зажмурилась, но слезы все равно просочились. Вода – она такая, даже если она – свет.
Чудовище смотрело спокойно. Оно знало, что победит, и победило. Оно ждало, что я подойду сама, и я подошла.
Чудовище хотело мой свет. Оно было голодно и хотело жить. Как тот не-мертвый ребенок у фонтана.
Чудовище протянуло руку, погладило меня по лицу, приподняло мой подбородок и потянулось к моим губам, чтобы взять.
А потом кто-то далекий сказал:
– Сияй!
И я вспыхнула. У меня много света. А еще у меня звездная бархатная тьма с изнанки крыльев. И маленькая теплая искра.
Сколько нужно света, чтобы избавиться от тьмы? Весь свет… Могу и отдать. Ведь ему так холодно. А у меня есть, где согреться. У меня есть яростный огонь, темное пламя, вечно возрождающееся из пепла, которое тоже я. Которое – мы.
И тому далекому я сказала:
– Гори!
Светящийся, слепящий золотой туман оседал, отползая за валуны, мало напоминающие прежний спиральный круг с камнем-алтарем в центре. Таяли вешки с фонарями, расползлись мороком гнилые доски настила. Рассвет лил розовую глазурь на холм, чуть возвышающийся над сыроватым пустырем в лужах и кустах, качались, стелясь у самой земли, редкие метелки травы, путаясь с лиловыми вересковыми соцветиями. Пахло утром.
Человек на траве шевельнулся. Хрустнули, как коленка у старика, вставая на место, позвонки. Человек… Ведьмак, старший дознаватель Управления магического надзора Ворнан Пешта, неловко качнувшись, поднялся на ноги и принялся растирать шею, морщась, кривясь и пытаясь откашляться.
– А я… кх… и забыл, как это мерзко.
– Что? – отозвалась я
– Умирать. Жутко болит шея, будто меня из петли достали, а в горле как ежи катались.
– Теперь вы будете понимать меня куда лучше, – сказала я, присаживаясь на камень. А что, я устала, всю ночь на ногах, а мне нельзя, мне врач запретил столько ходить. – Вам не показалось, что эльфир, пока не распался туманом, что-то сказал? Что-то вроде «я вернусь»?
– Они всегда так говорят. Все. И всегда. Останетесь здесь или домой пойдем?
– «Здесь» это где? – уточнила я.
– Кажется, Навья гора, к западу от Нодлута. Часа два-три пешком. – ответил муж и примостился рядом, все еще потирая шею.
– А ваши крылья?
– Не рискну. Пешком надежнее. К тому же, если обогнуть вон ту рощицу, – Ворнан махнул кистью в сторону, – можем поймать торговую подводу. Да, кстати, вы уже решили, как назовете дочь?
– Почему я?
– У дивных имя ребенку всегда дает мать, отец – только в исключительных случаях, – наставительно заявил ведьмак, пристраивая свои горячие руки у меня на талии.
– Когда-то давно вы ясно дали понять, что мне далеко до эльфа, да и при чем здесь эльфы?
– Будьте последовательны, госпожа Пешта, нас венчали по эльфийскому обычаю и рождение ребенка вам предсказал мальчишка эльф, значит, вам имя давать.
– А нельзя просто признаться, что никак не можете выбрать? – спросила я поворачиваясь к супругу и наткнулась на блеснувшие смехом темные глаза.
Ворнан улыбнулся, отчего шрам на щеке стал заметнее, нарушая гармонию черт. Но именно таким он мне и нравился, со всеми своими шероховатостями, мой нелюдимый черный птиц, похожий на странную кружку с неровно легшей глазурью. Похожий на меня и подаривший мне чудо, в которое я не верила. Наше с ним продолжение, нашу Эленар.
…Спи-усни, приснится сон,
Позовет за флейтой он.
Серой тенью в этом сне
Ты опять придешь ко мне.
Примечание.
Википедия. В 1553 годубургомистрБамберга, оказавшийся в Гамельне в качестве заложника, записал в своём дневнике легенду о флейтисте, который увёл детей и запер их навсегда в горе Коппенбург. Уходя, он якобы пообещал вернуться через триста лет и вновь забрать детей, так что его ждали к 1853 году.
АРКАН
1
– Холин, Холин, ты должен что-нибудь сделать, – умоляюще проговорила я, наваливась поперек стола, сминая документы животом и грудью. Стол был широкий и длинный, обходить лень, поперек подобраться к некроманту получалось быстрее.
– Прямо здесь? – приподнял бровь Мар, выдергивая из-под меня что-то важное, что мять было нельзя. И пачкать тоже. С меня капнуло и растеклось по бумагам. Холин повел носом.
– М-м-м, что это на тебе такое вкусное?
– Это? Не знаю, кажется, это была глазурь.
– Как удачно, – заинтересовался некромант, подтягивая меня к себе за куртку. – Время обеденное, а завтрак был давно. И не помешал бы сочный стейк, но я не прочь начать с десерта, раз уж прямо на стол подали.
– Холин, фу! – заупиралась я, отпихивая его ржущую наглую морду, уже успевшую лизнуть стекшую на щеку с волос глазурь радостно зелененького цвета. – Тебе бы только пожрать и поспать…
– Ну, раз с обедом обломалось… – он дернул кистью, замок на двери щелкнул, запираясь.
– Мар, я серьезно.
– И я. У меня обед. Но создается впечатление, что все специально ждут именно этот час, чтобы являться сюда с дурацкими вопросами и нелепыми предложениями. Я не про тебя. Твое предложение мне очень даже нравится. Есть что-нибудь съедобное, кроме несостоявшейся глазури?
– Несостоявшийся кекс пойдет? – я полезла в карман куртки и извлекла сунутый туда на черный день кривобокий продукт моего с Лаймом кулинарного творчества. Его форма и так была далека от идеала, а теперь еще и малость приплющилась, когда я бросилась грудью в залежи бумаг.
– Любопытное агрегатное состояние, – выдал Марек, принюхался к протянутому, пальцем собрал у меня со лба глазурный потек. Намазал второе на первое, куснул, прожевал, прислушался к организму, кивнул, выбрался из-за стола и зашебуршал в стоящем в углу шкафу.
Спустя минут пять оттуда потянуло кофе. Пока он возился, я с помощью двух очищающих заклинаний, доброго слова и при поддержке отражения в полированном боку какой-то наградительной хтони избавилась от глазури в волосах, ожидаемо вставших торчком. Пришлось собрать богатство в кучу и сунуть под воротник.
Вернувшийся на рабочее место заместитель главы УМН Нодлута, экипированный чашкой и надкусанным блинокексом, умиротворенно наблюдал за моей возней.
– Мар, – я провокационно изогнулась над столом, – возьми меня… – я выдержала паузу и подергала бровями, – на работу, хоть обратно в 1-е Восточное к цыканам и прочим неадекватам, хоть во 2-е с кучей кладбищ, хоть на замену выходных по всему Нодлуту. Мне просто жизненно необходимо место для самореализации, где все половозрелые и можно пар спустить и отдохнуть от соплей и школьных заданий по домоводству.
– Хм… в такое интересное место я бы и сам работать ушел.
И ушел. В себя. Полностью поглощенный процессом поглощения, но кулинарный монстр закончился удручающе быстро. И кофе.
– Так что на счет работы? – не унималась я.
– Давай ты пока дома еще побудешь, а через две недельки я что-нибудь придумаю, да? – Ноток урчащих в голос напустил, улыбкой прячущейся в уголках губ подразнивает, а в темных глазах мерцают синие искорки. И смотрит призывно так, что душа наружу просится.
– Холин! – Я возмутилась. – Ты мне это точно с такой же физией ровно две недели назад говорил!
– Да? Ну… ой. А что было две недели назад?
– Конкурс поделок из природного материала, – буркнула я, а некромант принялся ржать.
– Это та где, где Лайм, чтобы «оживить» полянку, насажал на мох и ветки дохлых жуков, а потом так разнервничался на презентации, что пробил блокиратор и все это дохлое разнообразие действительно ожило, а заодно и набитое опилками чучело белки на поделке соседа? Ой, извини, забыл, это вы вместе решили жуков посадить. Слушай, – продолжила темная скотина, смахнув проступившую слезу, – может тебе лучше с Лаймом еще раз в школу?
– Я и так там едва не каждый день бываю! – возмутилась я.
– А магистерская где?
– Лежит…
– Так поднимай, ты некромант или о чем? Кто дописать грозился?
– Эм… Грозилась. Теперь самой страшно… Мар, – я подтащила под седалище стул, развалилась на столе дохлой лебедью, уронила голову на бок и жалобно смотрела на Холина, пытаясь выдавить слезу, но слеза не давилась. – Я ж некромант, а не писатель, мне помимо вдохновения еще и эмоции нужны, положительные. Вот я и легла… э-э-э пришла вдохновляться к музу… мужу. Давай, вдохнови меня быстренько экстренным взятием в штат. У меня даже вот…
Холин предвкушающе откинулся на спинку кресла и ногу на ногу положил, а я приподняла лебедь и полезла по карманам. Карманов было много и все нужные – яжмать, а сумки не люблю, поэтому процесс грозил затянуться, но искомое нашлось на самом дне того, где до этого лежал блинокекс. Исполненное в вольной форме заявление о приеме на работу слегка запачкалось и пахло ванилином. Попав в руки потенциальному работодателю опус вызвал рефлекторные подергивания мимических мышц и неожиданно урчание. Мой живот отозвался на полтона ниже. Это же так банально – поесть, когда полдня на кухне торчишь. Кухарка в ужасе разбежалась (не Годица, выдержка не та), а мы с Лаймом увлеклись кексами и забыли.
– Идем, – сказал Марек, бодро подорвался, взял меня на буксир за рукав, и рванул к двери, будто выставить хотел, а не с собой звал.
– Будешь меня брать… принимать? Или куда?
– За вдохновением! Ты хочешь этого так же как я, – проурчал некромант, прижал меня к косяку и повторил мой финт бровями. Одной рукой он пихал мое эпистолярное творчество мне обратно в карман, в задний на штанах, а второй дверь открыл.
На пороге обнаружился мастер-некромант Став, помятый, и слегка зеленый, будто в городском парке в озеро нырял.
– Холин, баба, значит мир не рухнул, катим дальше, – сказал гном вместо приветствия и принюхался. – Уже ели?
– У нас был только кекс, – честно сказала я.
Став загадочно посмотрел на меня, потом на Марека, Холин изобразил величие, гном смущенно хекнул и, кажется, забыл, что сказать хотел.
– А ты чего такой? – спросил Холин, убирая руку из моего заднего кармана.
– Да тьмень бездная, что происходит. Сколько работаю, такой чухни не встречал, – задумчиво произнес гном и почесал за ухом, на пол посыпалось. Став затер мусор на ковре сапогом.
– Про чухню можно в развернутом виде? – попросил Мар, запирая кабинет.
– Хочешь развернутый вид – иди в анатомичку, я все туда сдал. О, извини, у тебя ж обед. Приятного аппетита. Или вы того, кексом сыты? – и Став тоже подергал бровями.
– Кексом не наешься, – разумно заметил Холин, и я стала подозревать, что они вовсе не о выпечке сейчас, да и вообще. – Мы в кафе, идешь? Про виды расскажешь и про чухню. День видно сегодня такой, сплошное творчество. Сказок почитал, теперь вот еще послушаю.
Обед получился немного печальным и много нервным. Я печалилась, что Мар позвал Става с нами, поскольку планировала дожать работодателя по-честному, а не идти в кадровый отдел, где меня пристроили бы к делу со стопроцентной вероятностью. А нервным оттого, что собратья по лопате говорили о вожделенном – о работе. А Став еще и интересно, успевая и наболевшим делиться и лопать.
Надо же сколько всего происходит за пределами дома! Конкретно Става вызвали на место работы службы Благоустройства. Причем вызвал старший команды ловцов Лодвейн.
Гном расскаывал так красочно, что я практически воочию видела озадаченную ряшку Дана, плюхающего сапогами по залитому водой и слизью полу в подвале многоэтажки, куда очистка приехала потравить расплодившихся крыс. Крысы покладисто передохли, полежали с полчасика и вернулись к прежнему времяпрепровождению, как то грызть, лазать и гадить. Борцы за чистоту городских коммуникаций вернулись через несколько дней из-за жалобы на халтурную работу, а вернувшись – дернули ловцов. Бравая бригада широкоплечих героев рванулась забарывать мелкое, но многочисленное зло, украсив стены и пол останками и попутно свернув пару водонесущих труб.
– Не нуачо они тут так густо, что даже плеть не развернуть нормально? – вступился за товарищей оборотень-бер Михаль, но свою плеть убрал подозрительно быстро и бочком от извергающейся трубы отошел.
Пока члены команды, похваляясь изловленными зомбокрысами, грузили свои героические тушки и клетки с образцами (так положено!) в фургон и делились впечатлениями, а новичок полуэльф Нерте делился завтраком с кустами жимолости в скверике отеля, капитан Лодвейн вернулся в подвал. Он ответственно обошел зачищенную территорию, поправил кривовато поставленную заплатку на пострадавшей трубе, помедитировал на остатки останков и позвонил Ставу. Лично. Его же участок.
– Помнишь гнездо с не-мертвыми гулями, что мы в пещерах под Кроненом зачищали? – без приветствий начал Дан, что выдавало крайнюю степень тревожности. – Могу таких же крыс показать.
Возящихся в кубле лысых крысенышей, которым от рождения было от силы пару часов, Лодвейн скинул на магфон отдельно.
Такой отвратительной подробностью не поделиться Став просто не мог, но я уже доела и мне было ровно.
– Умеешь ты Став аппетит испортить, – скривился Холин, отломил кусочек свежего еще теплого хлебушка, и по-плебейски собрал с тарелки томатную подливку удивительно совпадающую по цвету с росписью на стенах подвала.
– Даже не знаю, что тебе такого можно показать, чтоб его испортить, – задумчиво отозвался Став.
По словам Лодвейна в гномьем изложении выходило что у упомянутых явлений один и тот же тухлый запашок. Чутью Дана я доверяла. Вампиры с темным даром штука редкая. И уж если пофигист Лодвейн нудит про темный след… Странно что Холин спокойно продолжал обедать. Будто новости были совсем не новости.
Не дождавшийся реакции Став пнул Мара ногой под столом, и Холин расплюхал кофе на скатерть.
– Ты не первый, – отозвался отряхивающийся некромант на гномское «ну и».
– Так делайте что-нибудь, светлые… тьфу, ты… темные головы!
– Мы делаем.
– Э… Погоди-ка, так это новое распоряжение усилить охранки отвращающим контуром по всему жилому и общественно посещаемому массиву Нодлута… Бур мне в зад! – экспрессивно воскликнул гном. – Спасибо родному управлению за внеурочную работу, конечно, но где столько некривых рук взять? За салагами глаз нужен, а основными силами я в Восточном буду до темного пришествия этим шлаком заниматься.
– Выпускники спец-школ и студенты темных факультетов проходят обязательную недельную практику в черте города.
– Холин, ты шутишь несмешно. Нормальных людей дайте, хоть из гражданских.
Я, наверное, штаны до дыр истерла, чуть ли не подпрыгивая, что готова за всех и везде, но темные шовинисты, как токующие глухари, были заняты только своими великими проблемами и внимания не обращали на энтузиазм ведьмомагических внекатегорийных рабочих масс. Массы у меня были не слишком объемные, на внекатегорийные точно не тянули, хотя в груди после двух детей тьмы прибавилось. Я стала замечательнее, чем была. Даже Став меня теперь замечал спереди, а не только сзади или в приложении к Холину.
– Да где я тебе людей возьму? Половина из запаса, кто потолковее, на подработках в Штиверии, у них там сейчас темный аншлаг. А штат урезали, вот у тебя раньше сколько оперативников на отделение было? А патрульных? В академию на некрофак кого только не берут уже, а смысл? Кто из них работать идет?
– Штат они урезали… – бухтел гном, нервно постукивая ложкой по столешнице. – Так расширяйте!
Я снова заерзала на стуле, изъявляя полное согласие быть первой в списке расширений. На постанывающую мебель Мар внимания не обращал, и я просто уставилась на него, потом задумалась и взгляд автоматически сполз вслед за привратным знаком под рубашку и так там, в области расстегнутой верхней пуговицы, и остался.
Мне грезились зловонные подвалы с кишащей нежитью, толпы коленопреклоненных гулей, падающие штабелями не-мертвые и тоскующая в углу шкафа лопата в розовом чехольчике. Руки чесались, я горела жаждой свершений, у Холина задымился воротник. Мар сдвинул брови. Став захекал.