Повесть вне времени.

Глава

Виктор Верещагин

Повесть вне времени

Виктор Верещагин

Повесть вне времени.

(Повести Мышкина)

Романтическая повесть

Глава 1

Людей не интересует истина. Они озабочены только тем, чтобы мир был адекватен их представлениям о нем.

1.

Лето о две тысячи десятое, с Рождества Христова, выдалось знойное, душное.

Аспидово лето, судари мои.

Столичные жители, в массе своей, существа нежные, дубленостью кожи не одаренные, оставив дела и труды на благо отчизны, правдами и неправдами выправив отпускные билеты, кому это потребно было, и вольные прожигатели папенькиных, матушкиных и иных тетушек, наследств, матерые отставники столичных департаментов, и гвардейские офицеры, жулики Cытного рынка, и острожная шляхта с Лиговки, … Все, все потянулись за город, под сень Бабловского и Александровских садов, в комариные пущи ………, За Мурманскую дорогу, в Разгуляево …

На личных и наемных фиакрах, чугункой, на самокатах и просто на своих двоих.

И выжженные Солнцем пирамиды и парфеноны Пальмиры опустели. Осталась лишь всякая, незавидная, человеческая мелочь, - асессоры да адъюнкты, поручики и сонные городовые, да и те, впрочем, по большей части в центре, на Невском, вдоль некогда прохладных скверов, пляжей Петропавловки, да в тенистых кущах Летнего сада. А уж на Cреднем их и не насвистишься. Потому как народ там поплоше, да попроще, а уж заезжих с Европ бюргеров туда только в кирху святого архангела Михаила заманить можно, да и та уже третий год, как на ремонте, заборами огорожена.

Так что, петербуржский обыватель Лев Николаевич Мышкин к месту своей новой службы, шел, оплывая в полдневном зное, утирая влажным платком потную лысину и бормоча, по обыкновению, себе под нос, некие, созвучные настроению, поэтические строки:

- Я оплывал в полдневный зной,

И лето бледною грозой, с небес грозило нам…

А небо действительно наливалось синюшной бледностью, но нарыв этот никак не хотел прорываться освежающим ливнем. Тужилось, тужилось…даже погромыхивало где-то далеко, за Ржевкой, но и только.

Третьего дня Лев Николаевич принял предложение занять должность инженера по счетным машинам института оптики, и теперь направлялся на Биржевую линию, чтобы приступить к своим новым обязанностям.

Зарплату обещали небольшую, но одинокому мужчине, в немолодых уже летах, выбирать не приходилось. Ни выбирать, ни загадывать. А только кланяться, да благодарить судьбу, что не остался на старости лет без куска хлеба, да крыши над головой. С крышей, впрочем, тоже, не все еще ясно было.

И вот он, выкатившись вместе с толпой из жаркого жерла подземки, окунулся в знойное марево, над раскаленной мостовой и пошел себе, вздыхая и шевеля губами, пережевывая назойливые стихи, в сторону Тучкова переулка и едва не сшибся с неким одноногим инвалидом, что шел навстречу, мерно стуча костылями о брусчатку.

Инвалид был примечателен. Черная грива волос падала на плечи. Худощавое лицо, словно выжженное зноем, оттенок имело мореного дерева. Глаза, в глубоких впадинах, смотрели сурово, и блеск их выдавал явную чахоточную нездоровость, но притягивал, и подняв взор Извеков вздрогнул и машинально отступил в сторону.

Человек этот, вроде бы и люмпен, из тех пьющих горькую люмпенов, что обычно собираются в стаи на задворках Николаевского вокзала, но одет был чисто и ухоженно. И стрелка на одинокой штанине говорила о близости заботливой женской руки.

Да вот и сама она стояла рядом, полная, в годах, с одутловатым лицом пьющей русской бабы, но чистенькая, в сатиновом сером платьице, и даже с каким-то кружевным платочком на шее.

«Что за странная пара?»- подумал было Мышкин, пока инвалид буравил его черными глазами, но тот вдруг мотнул головой, словно сгоняя надоедливую муху со щеки, и хрипло сказал: -«Ступайте себе, сударь. Да по сторонам смотрите внимательней. Неровен час…»

Как в воду глядел.

Впрочем, оценить пророческие слова Мышкину довелось много позже.

И они разошлись, и пошли каждый в свою сторону. И с этой мимолетной встречи началась наша необычная история, случившаяся на берегах Невы,

знойным летом десятого года нового века,

новой тысячи лет,

что начала писаться с чистого листа, на изломе жизни нашего героя.

А мы, набравшись терпения, последуем за ним, помня, что зной будет недолог, ветер и дождь очистят перспективу нашего сюжета, и даст Бог, нам хватит времени и сил описать, что было, придумать что будет, и запомнить, что есть окрест нас, ныне.

***.

- Здесь, сударь, мы устроим классы для записных студентов. И курсы откроем для программистов и сетевых инженеров- широким жестом указывал Мышкину аудитории, нынешний его начальник, декан, расположенного в здании на Биржевой линии, факультета Заброда-Вольский, - И студенты сии, будут наши уже, с потрохами. Потому, как планируем мы, ни много ни мало, мегафакультет в институте открыть. По примеру Лондонского Рокфелеровского центра. Планы огромные, так, что Вам, Лев Николаевич, работы будет много. Осваивайтесь.

- Да мы, работы-то, Господин управляющий, не боимся. Знаете, присказка была: «Ты работа нас не бойся, мы тебя не тронем!».

Вольский хохотнул, пожевал губами – Ну, на лентяя, Вы сударь не очень походите, и судя по тому, что о Вас сообщал господин Якобс, отличаетесь отменной работоспособностью, и въедливым умом. Так что, сработаемся, полагаю. А обращаться ко мне можете «Вадим Алексеевич». У нас тут просто. Без чинов.

И вдруг спросил: - А что, за история, Лев Николаевич, у Вас приключилась в Кейптауне? Мне Калли Якобс, на рауте в посольстве, какие-то совершенно жуткие вещи рассказывал, atprivate, как Вы шамана местного, на чистую воду вывели, и вроде как, даже смертоубийство раскрыли. Так -то правда, или нет?

-Совершеннейшая…байка, Вадим Алексеевич. - сухо ответил Мышкин, и дернул щекой. – Фантазии и пустые придумки, даже и комментировать неохота.

- Даа…А мне казалось, «буры», от бога, полетом фантазий обделены напрочь. Чем-то Вы Якобса напугали до чертиков, что он мне о Вас рассказывал, а сам все по сторонам башкой вертел, словно скоромный анекдотец поведать хотел.

- Ну да ладно, - милостиво закруглил тему Вольский, опять пожевал губами, - приступайте, сударь. К сентябрю мы должны успеть развернуть классы. И реестрик…Реестрик мне предоставьте незамедлительно. И повнимательней будьте. Неровен час…

Да, что ж Вы, сговорились...?!

Вольский удалился, а Мышкин вздохнув вслед начальственной спине стал уже и обустраиваться.

Из старого, письменного стола выгреб целую кучу, забытых кем-то бумаг, сортировать стал, выбирая, что выбросить, а что оставить.

А были там служебные записки, на гербовой, и какие-то заметки, на простой.

Известные чиновничьи «Соизвольте выдать подателю сего» и «Довожу до сведения».

Мусор, одним словом.

Но вдруг на одном листе, словно бы пожелтевшем, выгоревшем под солнцем, в старой, обтрепанной тетради, прочиталось странное…

«...в год неспокойного солнца случилось много странных смертей. И внешне все выглядело так, словно человек ушел и дописал последнюю страницу в книге судеб, и досказал все ,что хотел досказать, и не было в его смерти ни злого умысла ,ни вмешательства высших сил.

Но было там все.

И разматывая нить событий, находили мы и последнее желание, но вызвано оно было злым умыслом близких или далеких ,те же в свою очередь были спутаны сетью сложившихся обстоятельств, случайно оказавшихся на пути высших сил, и нить эта уходила в неведомый нам мрак, где ,словно глаз Циклопа ,смотрело на нас ,безжалостно и неумолимо ,распятое протуберанцами Солнце..."

Эти, неизвестно кем, записанные слова, так жутко прозвучали в тишине кабинета, так совпали с обрушившимся на Петроград зноем…

И словно бы услышав их, из-за мертвенных остовов зданий оптического института выкатилось, жадно вглядываясь в распахнутое настежь окно, полдневное светило.

***

Тем-же жарким июльским днем, Марфа-сотница, вдова отставного сотника Чигиринского полка, вышла по Макаровской набережной к Волковскому переулку, и застыв на пешеходной полосе невидяще смотрела на летящие мимо самокатной повозки. Уже некоторые из них притормаживали и ожидали, не ступит ли наконец странная женщина на дорожное полотно, но не дождавшись, нервно сигналили, и вновь набирали ход. А она, стояла и белый тополиный пух вскидывался у ее ног и вновь покорно ложился на полотно асфальта.

***

Лев Николаевич Мышкин, к пятидесяти годам умудрился потерять все, что обычно мужчины к этому возрасту приобретают. Семью, любовь детей, обеспеченную за годы беспорочной службы, старость. Не сказать, чтобы он был уж так в этом виноват, но что-то такое видимо все-таки в нем было, раз уж он теперь к месту, и не к месту повторял: «Божьи мельницы мелют медленно, … но верно.»

Покорности к судьбе ему это не прибавило, взрывной характер его не стал мягче, но только стал он задумчив, и все чаще и чаще цепенел в какой-то не всегда объяснимой печали, перебирая в памяти, только ему ведомые, события и лица.

Что ж, читатель, и неведомый друг мой, дорогое и нужное нам, бывает странным.

И ныне, когда уж коридоры и кабинеты дома на Биржевой опустели, он шел гулкими переходами, спускался по витой мраморной лестнице и вдруг замер, когда на одном из пролетов, перед ним встали, невиданные, выше человеческого роста, окутанные зеленым малахитом, туманные зеркала.

И в сером сумраке призрачного тоннеля, светлым, полупрозрачным облаком, соткалась женская фигурка.

***

- А я говорю, сударыня, нельзя Вам сюда! Уж, никак нельзя! – горячился пожилой сиделец, на вахте. - Да и нет уж никого в здании.… Куда ж Вы пойдете-с?

- Да, странный Вы человек, не нужен мне никто. Мне бы в кабинет на «фабричной» лестнице, о третьем этаже, налево. Там дочь моя работала, и вещи ее остались…Вот что мне надо. Да мне и господин Вольский разрешил, что ж он Вам, не передавал, разве?

-Да ведь Вы же и нумера не говорите…. А что за кабинет? Никто нам ничего-с не передавал, и распоряжений никаких не было, помилуйте.

А Марфа уже плакала, и цепляла сидельца за суконный рукав, и все говорила и говорила, что дочь ее работала здесь, а тому уж, как неделю, нет ее, и куда исчезла, никто не говорит, а только разводят руками, словно сие тайна великая. А она вдова, живет с малой мужниной пенсии, и на полицию надежд никаких. Спаси Бог, господин Вольский, позволил вещи, забрать, которые остались. Дома даже дагеротипной карточки не осталось. Аккурат, перед тем, дочь альбом на работу унесла, показать кому-то. А что ж на могилку-то? Да и где та могилка?

-Да ведь я же не окаянный какой, сударыня – взмолился сиделец, –Да только ведь нет уже никого. День то – пятница. И присутствие давно закончилось…Кто же в такую жару, да еще на работе будет париться?

-А ведь, пожалуй, что и есть такие. - Донеслось вдруг с лестницы, и женщина, вскинув заплаканные глаза, увидела, как с лестницы спускается некий юноша, в светлой льняной рубашке, и призывно машет ей рукой.

Да что еще и не почудиться страдалице, который день плачущей, когда все вокруг, как в тумане.

Словно в зеркале, темных вод.

Тут и юноша, в светлых одеждах, с бирюзовыми глазами… То еще видение!

А подошедший к вахте, господин, оказался, вдруг, вроде как, и совсем не юноша, а уже и в очень приличных годах. Лысоват, …ну так, что ж? Фигура вот, только по юношески стройная, а синие глаза, совсем не выцветшие с возрастом, смотрят так внимательно и участливо… И словно светятся изнутри непонятным светом…

«Господи, и о чем же я думаю…?», - ужаснулась Марфа, но рукав сидельца выпустила из ладони, и подалась вся к неведомому, как ей казалось, избавителю.

Да и он, не чинясь, взял ее за руку, и странное спокойствие, словно надежда от этой встречи, слетело на вдову, и вся она вдруг обмякла, и пошатнулась, и всхлипнув утробно, другой рукой оперлась на стол смущенного цербера.

-Вы, вот только, не волнуйтесь. - сказал ей Мышкин (а кто-же еще? Ведь именно наш герой и сошел к отчаявшейся женщине с мраморных ступеней.)- Вы вот что, давайте пройдем ко мне, выпьем чаю, успокоимся, и Вы мне все и расскажете. Вы ведь пропустите нас, любезный?

И страж у врат отступил, махнул рукой, и сказал обреченно:»- «Ну, смотрите сами, господин Извеков…»

И это было третье, и последнее предупреждение ему, за этот долгий день.

Глава 2

«Марфа принимает в дом свой Господа, а при ногах Его сидит Мария»

(Лк. 10, 38-39).

***

Ну, никак не хотели опускаться на прокаленные Питерские улицы короткие летние сумерки. Все так же ослепительно сверкало солнце в створе Среднего проспекта. Все так же морило зноем неугомонных юных франтов, стайками бегущих вдоль Невского проспекта, спешащих на концерт заезжей знаменитости. Прогулочные пароходики сновали от Кронверкской набережной к Эрмитажу и на Лебяжью канавку, осыпая бриллиантовой порошей чистую публику, оседлавшую их.

Долог летний день.

Иной жизни не хватит прожить его.

Особенно когда наваливается на сердце, тягучая, как патока, боль, и одиночество сторожит у прокаленных окон.

Вечернее солнце обманчиво. Лучи его скользят вдоль Питерских крыш, но от задыхающихся от зноя тротуаров уже поднимаются первые, еще полупрозрачные тени.

***

…И вот уж привиделось ей что-то странное.

Кто-то верткий, как кошачий хвост, с морщинистым, вздорным лицом, крутился вокруг, и хихикал, и чмокал бесцветными губами. Он беспрестанно говорил, но в словах его, слащавых и глупых, совершенно не было смысла, а только липкая, как паутина двусмысленность.

Ей стало стыдно своего легкого сарафана и голых ног, грудь бесстыдно таращилась на странного беса, и страшно хотелось обхватить себя руками, уткнуться лицом в стену и замереть.

«Марфа, Марфа…Где дочь твоя?»-

Липкий пот выступил по всему телу, и жаркие струйки бежали по позвоночнику.

Ох, и плохо же было сотнице!

Она зажмурилась, а когда открыла глаза, то, прямо, напротив, в полуметре от себя увидела бирюзовую прохладу - бесовские зрачки вертлявого шута.

- Не бойтесь, сударыня! - сказал он ей. – Это только морок места.

Сейчас все закончится. Жар уйдет и пепел остынет. От реки повеет ночной прохладой. Сумрак вернет нам молодость и затушует трещины времени легкой кистью.

Нам нечего бояться, и некого стыдится. Здесь и сейчас более нет никого. -

И сбылось.

Сгинул бес и вернулся давешний юноша.

Он сидел, облокотившись на столешницу, уставший до полусмерти, от обрушившегося на него чужого горя, и долгого летнего дня.

***

«Жалованье Машенькино, было гораздо, существенно более нашей пенсии. Мы уж было привыкли жить скромно. На сто рублей ассигнациями в месяц не больно-то разбежишься, да из них еще арендатору за флигель, за обучение в институт, зимнее и летнее справить. Вот и посудите – что остается? Я уже выбивалась из сил и чувствовала себя старухой от бесконечных забот. А мне ведь только сорок лет.

Но помню, как смотрел на меня покойный мой муж, как крутил сивый свой ус и жаром горело его сердце. Какое было долгое счастье. И как быстро оно закончилось.

В девяносто шестом его сотня сошлась в сече с нукерами Шамиля, под Ведено, и Ванечка мой отлетел в иной мир, с чеченской пулей под сердцем.

Зря, зря он так часто пел:

…Вольно горлице моей

Век не видеть сокола.

А я летаю все над ней,

Да только вкруг, да около.

Только ей слова плету,

Пушинку оброненную,

Подхватил бы на лету,

Да бьет стрела каленая…

Видно на роду написано всем Ванечкам Отчизны нашей … И к покрову нас с Машкой с казенной квартиры погнали. Знать, не прокормить державе Русской безутешных вдов.

Намучилась, я сударь, пока Машку на ноги поднимала. Вроде бы и не семеро по лавкам, а и то купить надо, и это… И за учебу, а не дай бог заболеешь. И в гроб лечь не дадут, и по миру пустят. Врач, конечно профессия человеколюбивая. Иной раз, уж по менее бы.

Вот и вырастила, и выучила на свою голову…»

- Тихий ангел пролетел, – сказал Мышкин, и Марфа поняла, что снова беззвучно разговаривает со своим бесконечным горем, и не с кем более.

-Выпейте чаю, сударыня, - продолжил он, - А вещи дочери Вашей видимо вон в той коробке.

-Откуда Вы знаете, для чего я здесь? – вдруг до дрожи в ногах испугалась она, - Я ведь ничего Вам не говорила.

-Я просто догадался. Вы плакали там внизу, и Вам очень надо было пройти. В эдакий- то час? Кто мог Вам назначить встречу. Да и не с кем Вы ни хотите встречаться, потому, как вот уже четверть часа сидите против меня, смотрите в окно, и разговариваете с кем-то про себя, мне неведомым. А поднимались Вы впереди меня, и шли хорошо знакомым Вам путем, прямо в эту комнату, где я с полудня собирал в коробку вещи незнакомой мне девушки, видимо, прежде меня, занимавшей это место. Что-то случилось с ней, раз она ничего не забрала?

И, судя по тому, что здесь не убирали, как минимум с прошлой пятницы, случилось недоброе.

- Недоброе… - повторила Марфа, - Недоброе…Если бы недоброе, так-то и Бог с ним. Пережить можно. Много ли мы в жизни чего доброго видели? С наших вестей, добра нажить, не получится.

Вы уж, простите, отдайте ее вещи мне, да пойду я, пожалуй… Поздно уже.

-Да, конечно, Я Вас не задержу. Меня зовут Лев Николаевич, а Вас как величать, позвольте узнать?

-К чему Вам? - грустно сказала вдова. - Не лучшее время заводить знакомства.

- Как знать, сударыня… Как знать.

И она, уже не чинясь, и не плача, стала рассказывать совершенно постороннему и незнакомому человеку, словно близкому другу, ужасаясь и пугаясь собственной откровенности, все… И про лихо закрученные усы бравого сотника, и про пулю, прилетевшую ему под сердце, и про канувшую в летних сумерках дочь.

***

Елисеевский дом на Биржевой линии пользовался славой недоброго, странного места. В купеческих особняках Пальмиры призраков порой по более, чем в ажурных замках вельмож. Тому есть много вполне рациональных, приземленных причин, к мистике отношения не имеющих.

Да и странно бы было построить в центре столицы дом-утюг, пустивший корни на четверть Васильевского острова, подвалами и подземными ходами, и не ждать, что, ушлые и оборотливые не найдут где спрятать свои малые и большие тайны…

Летней, теплой ночью идем мы Петербуржскими улицами, бездумно вглядываясь в легкое, чистое небо, светло упавшее на близкую перспективу стройных проспектов, вдыхаем запах сирени, думаем о несбывшемся, и словно не замечаем суровых исполинов, каменные лица которых спокойны и молчаливы.

Если есть у Вас спутник – возьмите его за руку, пусть он оглянется окрест, и увидит, как и Вы, град необычный, странный, чарующий и пугающий. Пусть и его коснется зной каменного дыхания.

Пусть и он, вслед за нами, ощутит себя героем неспешного повествования.

И вот Вы уже идете по неровной брусчатке Тучкова переулка, где дома тесно жмутся друг к другу, помаргивая овалами старческих окон. И поворачиваете в Волховский, где приземистые, сухощавые здания, будто борзые, несутся к невской воде, запалено дыша от долгого бега. За ним, лихо заломив береты, дома-художники Биржевого переулка толпятся под нумерами гостиницы «Сокос», и далее на Биржевую линию, к чугунным колоннам входа в Елисеевский дом, по купечески основательно обустроившемуся на треть версты, и с усмешкой глядящего в слепые окна серой громады академической библиотеки, знаменитого БАНа, и мы на месте.

Мы пришли. Пора вернуться к нашей истории.

***

- Вот, что здесь было – Мышкин вытащил из- под столом небольшую картонную коробку, поставил на стол, и стал аккуратно вынимать, то, что сегодня уже складывал в неё.

Маленькую статуэтку чеховской дамы, с двумя крохотными собачками на серебряных цепочках, зеркальце в пластмассовой пудренице, батистовый платочек с монограммой, пыльный ежедневник, узбекский сувенирный ножичек в кожаном чехле, фарфоровую кружку с гербом Бремерхафена, пенсне на шелковом шнурке, костяной веер с китайским иероглифом, который Марфа тут же забрала, и прижала к груди.

- Машенька так его любила. – ответила она на молчаливый вопрос Мышкина, - даже татушку на плече сделала, точь-в-точь, как вот на этом веере, глупая. Ну, Вы знаете, это сейчас модно. Знать бы мне, что эта закорючка значит?

- «Кадзё», -тихо сказал Лев Николаевич, - И значит это – ветер.

Он уже держал в руках самую последнюю, и самую ожидаемую вещь, - небольшой альбом для дагерротипов.

- Вы позволите, - спросил он Марфу, и она, каменея лицом, обреченно кивнула.

Он открыл альбом, и всмотрелся в лицо девушки, счастливо смеющейся, на первом из снимков.

-Какая красивая, - сказал он спустя минуту, - какая красивая…

-Красивая? – с непонятной интонацией переспросила сотница, - Красивая…? Позвольте сударь. - потянулась она к альбому, и взяв его из рук Мышкина, слепо поднесла открытое фото к лицу.

- Красивая. – глухо повторила она и подняла на Левушку враз выцветшие глаза, - Но только это не моя дочь…

Глава 3

« Однажды вздумал я пригласить моего доброго приятеля переехать со мной на ялике из Петербурга в Кронштадт. Погода была прекрасная; тихий ветерок играл с нашим парусом. Поговорив о древнем и нынешнем состоянии России, о великом ее преобразователе Петре I и о будущих благоприятных надеждах, мы невольно завели философический разговор о способностях рода человеческого вообще и о благе, проистекающем от направления сих способностей к полезной деятельности.»

Фадей Булгарин «Правдоподобные небылицы.»

***

«…Все последние годы, искалеченное мое сердце, бьется в надежде получить ответы на вопросы, на которые по сути их, ответа быть не может. Ну как, в самом деле, можно определить законы, по которым существует в мире приязнь в иной, отличной, от твоей, душе. Какими движениями и поступками вызывается с горних высей сама Любовь, и нет ли в кончине её обычая пресыщения, и предопределённой усталости?

Заемная мудрость пытается объяснить нам, почему мы несчастны в любви, а счастливая в ней не нуждается.

И не то чтобы я совсем уж чурался женской притягательности, или безмерно страдал от их необъяснимого, эгоистичного коварства... Они не могут дать мне более того, что я приобрел, и отнять более чем я отдал им, с единой радостью в душе...

Да и с некоторых пор само понятие - "Любовь" к доселе неизвестным, и чуждым нам, претит мне своей надуманностью и какой-то искусственностью. Наверное, истинная Любовь возможна лишь к тем, кому ты даровал жизнь, и к тем, кто даровали ее тебе…»

***

Ранним, субботним утром, инженер Лев Николаевич Мышкин встав засветло, промаявшись трехчасовой бессонницей, отправился, как и задумывал, к причалу речных «Самолетов», возле Тучкова моста. Он давно хотел съездить в Кронштадт, без какой-либо определенной цели, пройтись по улицам, запечатленным в памяти, нераздельно с пришедшим и на его долю, пусть кратким, но счастьем, жившим тогда на улице Красной, среди сиреневых кущ Летнего сада.

Счастье его звалось - Анна…

И мысли его были о ней, и устал он от них, и в попытках освободится от них, брел по прозрачным, утренним улицам, еще наполненным тенями белой, недолгой ночи.

А утро тихо нежилось под неярким еще солнцем. Город еще спал. Хмурые дворники, подпоясавшись в извечные свои фартуки, лениво собирали в холщевые мешки клочья вчерашнего дня, да безмятежные собачники выгуливали своих питомцев по тенистым аллеям.