- -
- 100%
- +
Пролог
Год выдался удачным. С полей собрали большой урожай зерна, леса щедро делились грибами и ягодами, возле берегов косяками ходила рыба, а дичи было столько, что охотники никогда не возвращались с пустыми руками. После трех засушливых голодных лет Брейви-Бэй расцвел. Люди не только наедались вдоволь, но и делали запасы на долгую зиму. С их лиц пропало хмурое выражение, и все чаще на улицах города раздавался беспечный смех.
– Хвала богам за такой урожайный год, – не забывали приговаривать дряхлые старухи, сыто щурясь на лавках возле низких домов с темными крышами.
– Хвала Лахору, – вторили рыбаки, возвращаясь с богатым уловом.
– Хвала Мейв.
Этим летом тропа к святилищу на поклон-горе была утоптана особенно плотно. Возле ритуальных камней каждое утро появлялись подношения и десятки белоснежных лилий – благодарность богам за то, что даровали сытое время и отвели беды от небольшого острова, затерявшегося среди свинцовых волн Седого моря.
Народ ликовал. Были счастливы все, кроме рыженькой любопытной Анетты.
Она одна знала правду.
…В ту зимнюю ночь, когда за Полом пришли, ей не спалось. Семеро мужчин в черных плащах с капюшонами, скрывающими лица, словно тени вступили на порог приюта. Открыла им сама Матушка Тэмми:
– В конце коридора налево, – раздался ее подобострастный шепот, и гости отправились дальше.
– Не закрывай. Темно, – прохрипело в ответ.
Они прошли мимо двери, за которой, затаив дыхание, сидела Анетта. Сквозь узкую длинную трещину в полотне, она видела, как зловещие силуэты, четко обрисованные светом равнодушной луны, остановились перед комнатой Пола. С легким скрипом дверь отворилась, и они вошли внутрь. Сколько Анетта ни прислушивалась, сколько ни силилась в потемках рассмотреть, что же происходит, – все без толку. Ни звука – мертвая тишина.
А наутро, собрав всех приютских сорванцов в столовой за пустыми столами, Матушка Тэмми скорбным голосом объявила:
– Пол сбежал.
Малыши расстроились, девочки постарше грустно вздыхали, потому что восемнадцатилетний парень был на удивление хорош собой – высок, широкоплеч, с копной светлых, вечно торчащих в беспорядке волос и озорной улыбкой, – и каждая из них втайне мечтала завладеть его сердцем. Парни недоумевали. И только Карл, его лучший друг, уверенно произнес:
– Ну и правильно сделал. Сколько можно в этой дыре сидеть!
За это его выпороли так, что он потом неделю сидеть не мог и морщился, стоило только неудачно повернуться.
О том, что видела той ночью, Анетта никому не сказала. Страшно было, особенно когда смотрела, как Матушка прижимала белый платочек к глазам, смахивая ненастоящие слезы, при этом в уголках тонких бледных губ таилась довольная улыбка.
А потом, когда весна занялась с необычайным рвением, девушка услышала тот самый хриплый голос. Он принадлежал Террину Холлсу – представителю одной из старейших и почтеннейших семей Брейви-Бэй.
Он подошел к Матушке, когда та выбирала свежую зелень на прилавках маленького рынка.
– Как поживаете вы и ваш приют? – Он учтиво склонил голову перед высокой статной женщиной, одетой во все черное.
– Вашими заботами – все хорошо. – Матушка тоже поклонилась.
Лицо ее было строгим и некрасивым, глаза холодными и цепкими, а в иссиня-чёрных волосах поблескивала густая седина.
Анетта стояла на два шага позади и с трудом удерживала большую корзину, в которую Матушка небрежно кидала покупки.
Мужчина улыбнулся и глубоко вдохнул:
– Вам не кажется, Тэмми, что в этом году воздух особенно сладок? Все-таки одиннадцать – это прекрасное число.
– Безусловно, – глаза Матушки лукаво сверкнули, – земля щедро благодарит за подношения.
Эти слова были непонятны, но отозвались холодной тревогой в сердце.
– И следующий год хорошим будет, – внезапно произнес он и почему-то посмотрел на Анетту.
От масляного взгляда стало не по себе, и вспомнилась та ночь, после которой Пол «сбежал».
– Боги милостивы к нам.
С того дня Анетта не находила себе места. Думала о тех словах, которыми обменивались Матушка и распорядитель, и крепла в уверенности, что за ними скрывается гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд.
И это было как-то связано с Полом… и с ней.
Анетте потребовалось несколько дней, чтобы набраться смелости и пробраться в кабинет Матушки Тэмми, когда та ушла в город. Она перерыла бумаги на рабочем столе, но ничего интересного не нашла, заглянула во все ящики, но и там ничего, кроме счетов и книг учета, не обнаружила. Но когда, разочарованная неудачей, уже хотела уйти, носком старой туфельки зацепилась за выступающую половичку.
Под ней обнаружился тайник, а в нем пухлая тетрадь с пожелтевшими листами, в которой аккуратным почерком Тэмми были записаны все воспитанники за десятки лет. Каждая страница – один год, каждый подкидыш – со своим номером. Тот, кому досталось одиннадцать, был обведен красным, года в которых не было одиннадцатого приемыша – перечеркнуты траурно-черным.
Среди записей она нашла Пола. Он поступил в приют Матушки Тэмми восемнадцать лет назад и был обведен красным, и на том же развороте следующий год – там красным была обведена сама Анетта. Она пролистала назад, насколько хватало ее собственной памяти, и нашла знакомые имена. Все они «сбежали» из приюта.
Перепуганная до смерти девушка вернула тетрадь обратно в тайник и нащупала там что-то еще. Это оказался свиток, испещренный непонятными письменами. Часть слов ей удалось разобрать, но суть ускользала, а вот с рисунком, выполненный простым грифелем, проблем не возникло.
Знакомые ритуальные камни на Поклон-горе, алтарь и тело, распластанное на нем. Боги – кровожадный воин Лахор и грустная травница Мейв, – милостиво принимающие подношение и взамен дарующие благодать. Десять белых свечей по кругу, в центре одиннадцатая – черная. На заднем плане крохотное здание, в котором без труда узнавался родной приют…
В этот момент девушка почувствовала, как от дурных предчувствий сжимается сердце. Она знала, что следующем году страшные тени придут снова, уже за ней. А наутро Матушка со скорбной миной объявит, что еще одна неблагодарная сбежала из приюта.
Было жутко. И не к кому обратиться за помощью. Кто станет слушать Анетту? Ведь она простая воспитанница приюта, а Матушка Тэмми в глазах жителей Брейви-Бэя выглядела самоотверженной героиней, неустанно заботившейся о бедных сиротах. А распорядитель Холлс так и вовсе человек, к мнению которого прислушивались.
Тогда Анетта решила сбежать по-настоящему. Собрала скудные пожитки, достала из тайника несколько припрятанных монет и, выбрав момент, когда к острову причалят торговые шлюпки с большой Земли, ускользнула из приюта.
Ей удалось добраться до кораблей и даже договориться с одним из моряков, чтобы тот помог покинуть остров. Он спрятал ее в тесном грубо сколоченном ящике, пропахшем рыбой, приказал лежать тихо-тихо и не шевелиться.
Анетта лежала. Стискивала зубы, когда ящик подкидывало и заваливало то на один бок, то на другой, зажимала рот руками, чтобы не закричать от испуга, когда рядом раздавались чьи-то грубые голоса. И когда, надсадно скрипя, крышка съехала в сторону, ей едва хватило сил встать.
Каково же было ее удивление, когда оказалось, что доставили ее вовсе не на корабль, который унесет к свободе, а обратно в приют, в кабинет Матушки.
Она ошиблась. О том, как ценна кровь одиннадцатых, знали не только Тэмми с распорядителем.
– Я как ее увидел – сразу понял, что та самая, – заискивающе произнес моряк и, получив серебряную монету, тут же ушел, оставив Анетту на растерзание.
– Я всегда говорила, что любопытство тебя погубит, – улыбнулась Матушка. Улыбка вышла жестокой и холодной. – У тебя в запасе был еще целый год, но ты сама выбрала свою судьбу.
В ту же ночь ее переселили в лазарет, в палату с железной дверью и решетками на окнах. Остальным воспитанникам сказали, что она подцепила хворь, обезобразившую лицо, и строго-настрого запретили к ней приближаться и разговаривать.
Анетта пыталась сбегать, но теперь ее стерегли как самого злостного преступника. Девушка угасала в своей тюрьме, и единственным проблеском стали послания, которые она писала на страницах старых книг. Пусть для нее шансов на спасение не было, но, может быть, очередная одиннадцатая прочитает эти записи и сможет избежать страшной участи.
…А на следующий год Брейви-Бэй снова был обласкан милостью богов. Амбары и погреба ломились от запасов, народ благоденствовал, и никто не вспоминал рыженькую любопытную Анетту, сгинувшую от неведомой хвори.
Глава 1
Над крошечным Брейви-Бэй вторую неделю клубились угрюмые пепельно-серые тучи. Набухшие от непролитых дождей, они тяжело перекатывались, заслоняя собой весь небосвод, и настойчиво напоминали о своем присутствии глухими раскатами грома.
Было душно. В тщетной надежде люди поднимали головы к небу, мечтая о глотке свежего воздуха и прохладных каплях, но вместо этого чувствовали на губах лишь липкую соль.
– Неправильный год! – сердито буркнула обычно приветливая молочница. – А так хорошо все начиналось…
Весна была сочной и радостной, начало лета ласковым, щедрым на солнце и теплые дожди, а вот с середины все пошло наперекосяк: посевы начали засыхать, листва теряла яркие краски, а люди и скотина маялись от жары.
– Старались плохо, – в тон ей ответила старая Элла из соседней лавки. Разогнувшись, она вытерла пот с раскрасневшегося лица и нагло спросила: – Не так ли, Тэмми?
Главная наставница приюта прошла мимо них, сделав вид, что не слышит грубого кудахтанья. Ее спина была прямая, как палка, плечи гордо разведены, в каждом жесте сквозило превосходство. И только удалившись на десяток шагов, она притормозила и, слегка склонив голову набок, холодно произнесла:
– Мина! Быстрее!
Матушка Тэмми этим летом была особенно угрюма и недовольна всем, что происходило в приюте. Наказания сыпались как из рога изобилия, поэтому злить ее совершенно не хотелось.
Я поудобнее перехватила громоздкую тяжелую корзину и поспешила за ней, а молочница и ее ворчливая подруга проводили меня угрюмыми осуждающими взглядами. Будто именно по моей вине Брейви-Бэй уже которую неделю изнывал без дождей.
Чтобы срезать путь, мы свернули в узкий неказистый переулок, с обеих сторон зажатый двухэтажными жилыми домами. От одного взгляда на обшарпанные стены с облупившейся бежевой краской становилось еще жарче – они напоминали высохший песок.
– Матушка Тэмми, – тихо позвала я, – как вы думаете, почему этим летом такая жара? Столько лет все прекрасно было, а теперь что-то испортилось?
– Глупости не говори! Погода на то и погода, чтобы преподносить неприятные сюрпризы.
Матушка раздраженно отмахнулась от меня и, глухо цокая толстыми каблуками, пошла дальше. Я же набралась смелости и задала еще один вопрос:
– Почему тогда в городе все говорят и смотрят так, будто это наша вина? – Матушка резко остановилась, и я, не успев притормозить, врезалась груженой корзиной ей в спину. – Простите.
– Растяпа! Без ужина останешься! – резкими нервными движениями она стряхнула соринки с платья и взглянула на меня так, что я мигом растеряла все слова. – А говорят они так из-за глупости. А еще потому что свинье неблагодарные!
Сказала и дальше пошла. Я же собрала с земли свалившиеся свертки, вернула их обратно в корзину и отправилась следом. И хотя я так и не поняла, почему жители Брейви-Бэй были «неблагодарными свиньями», желание задавать вопросы исчезло – ужина меня уже лишили, и я не хотела остаться еще и без завтрака.
Над городом снова раздался тяжелый раскат грома, от которого зазвенели стекла в домах. Тэмми лишь на миг замедлилась, но потом сжала кулаки и продолжила путь. При этом ее спина стала еще прямее. Я же шла, сгибаясь под тяжестью ноши, и молилась о том, чтобы зловещие тучи наконец разродились дождем. Между лопаток противно стекали капли пота, на пояснице легкое платье прилипло к коже, вызывая непреодолимое желание почесаться. Как же хотелось сходить на пруд! Окунуться с головой и проплыть без остановки несколько кругов. И хотя вода давно стала как парное молоко и не приносила желанной прохлады, все равно одна мысль о купании вызывала улыбку.
Мы добрались до последней лавки, в которой продавались пуговицы, скрепки, а еще бракованные отрезы – тут Матушка покупала ткань для пошива одежды для сирот.
– Подожди здесь, – глухо обронила она и зашла внутрь, а я осталась на крыльце и, тяжело опустив корзину на верхнюю ступень, села рядом.
Ненавижу ходить с Тэмми в город! Каждый раз, когда мне выпадает эта сомнительная честь, я возвращаюсь в приют с содранными ладонями и болью в спине. И непременно без ужина, потому что провести с Матушкой несколько часов и не получить наказания попросту невозможно.
Мне уже хотелось есть, и, как назло, из корзины доносился сладкий аромат малиновых пирогов. Это лакомство Матушка покупала исключительно для себя. Воспитанников таким не баловали, и от этого запах становился еще пленительнее.
Что если немножко отщипнуть? Самый уголок? Может, не заметит или решит, что в пекарне такой положили?
Я облизнулась и склонилась к корзине чуть ближе.
Маленький кусочек… Крошечку…
– Эй, ты! – раздался хриплый, скрипучий голос.
Из соседнего дома на меня смотрела седая, как лунь, старуха.
– Да-да, белобрысая. Ты. Хватит сидеть, иди-ка помоги мне.
– Матушка Тэмми велела ждать здесь, —попробовала я возразить.
Но бабка была неумолима:
– Старшим помогать надо! Или у вас в приюте только тунеядцев бесполезных растят?
– Но…
– Али ты сама безрукая и больная? – Старуха нахмурилась и царапнула по мне старческим мутным взглядом.
Чувствуя себя неуютно, я поднялась на ноги.
– Тощая какая. И мелкая! Тебе лет-то сколько, немощь?
– Восемнадцать весной стукнуло.
– Восемнадцать – это хорошо, – криво ухмыльнулась беззубым ртом, – давай живее!
Я с сомнением оглянулась на дверь, за которой скрылась Матушка.
– Да не бойся ты! Она и не заметит твоего отсутствия. Там дел на три минуты. Поможешь сундук передвинуть, а то мужики мои разбежались кто куда, а самой сил уже не хватает.
Отказать старой немощной женщине я не смогла. Оставила корзину возле входа, а сама проворно соскочила по ступеням и подошла к бабке.
– Только быстренько, а то меня ругать будут.
– Не переживай, и глазом моргнуть не успеешь, как все закончится, – с этими словами она посторонилась, пропуская меня внутрь.
И стоило только сделать несколько шагов по сумрачному коридору, как сзади на меня кто-то набросился и жесткой широкой ладонью зажал рот.
***
Тот, кто на меня напал, провонял сивухой и горьким потом. Его движения были грубые, но неуверенные, как и у всех выпивох, а еще он пыхтел, словно старый боров, который с трудом переворачивался с боку на бок в грязной луже.
– Тащи ее в подвал, – проскрипела старуха, – а я отвлеку ворону из приюта.
И меня потащили. Я упиралась, как могла, цеплялась за косяки и мебель, попадавшуюся на пути, мычала, пытаясь укусить ладонь, зажимавшую мой рот. Мне удалось свалить на пол тяжелую вешалку, нагруженную пыльной одеждой, и опрокинуть стойку с инструментами. К сожалению, грохота оказалось недостаточно – снаружи меня не услышали.
Я до крови расцарапала вцепившуюся в меня лапу и даже пару раз лягнула своего похитителя, за что тут же получила увесистую оплеуху, но вырваться так и не смогла. Он стащил меня по каменным ступеням в душный погреб, зажал в углу и, обдавая зловонным дыханием, зло прохрипел на ухо:
– Угомонись, иначе пожалеешь! – Сдавил так сильно, что не получалось вдохнуть. – Поняла?
Я замерла. Противопоставить жуткому мужику мне было нечего. Он сильнее, злее и настроен решительно. Все, что я могла, – это ждать удобного момента.
Откуда-то сверху доносились приглушенные голоса, в которых с трудом узнавалось скрипучее ворчание старухи и требовательные ноты наставницы. Сегодня я как никогда прежде полюбила Матушку Тэмми и молилась всем богам, чтобы она меня не оставила на растерзание этим ненормальным.
Увы, чуда не случилось. Спустя некоторое время голоса затихли, а потом послышалось проворное шарканье, и к нам в погреб спустилась вероломная бабка.
– Перрин, ты совсем идиот или притворяешься? – рубанула она, едва оказавшись рядом.
– Я держу ее, – обиженно просопел мужик, – чтобы не сбежала. Устал уже!
– Связать ее надо было! И кляп в рот, чтобы не мычала, – брюзгливо выплюнула она и сняла с крючка старую растрепанную веревку. – Родила дурака на свою голову, теперь всю жизнь мучиться.
Меня связали. Больно. Содрав кожу на запястьях и стянув петли так сильно, что руки начали неметь. Рот заткнули грубой тряпкой, насквозь провонявшей чужим грязным телом.
– Давай прямо здесь, – безумно сверкая осоловевшими глазами, мужик сдернул с полки тяжелый ржавый топор, – сейчас!
От страха я едва не провалилась в обморок, забилась в угол и истошно завизжала. Но рот был завязан, поэтому истошный визг превратился в надрывное мычание и хрип.
– Тихо ты! – прикрикнула бабка, толкнул меня носком грубых ботинок, а потом накинулась на своего непутевого сына: – Точно дурак! Не здесь это надо делать! Что толку, если мы ее в нашем погребе порешим? Кому лучше от этого станет? – Перрин тяжело дышал, и топор в его руках изрядно подрагивал: – Да отдай ты его, недоумок! – Старуха выдернула у него оружие. – Ночи дождемся, оттащим на гору и там все сделаем.
Кажется, эти двое всерьез задумали со мной разделаться. Страшно было до одури, и так не хотелось оказаться на горе с топором между ребер, что на глаза накатили слезы.
– Пореви мне еще тут, – грубо одернула жестокая хозяйка. – Расплодили приблудышей на свою голову. Кормим их, поим всем поселением, а толку никакого!
Какого толка они хотели от сирот, я не понимала. Но если надо, я и в поле могу не разгибаясь весь день, и в кухне посуду мыть и полы драить. Что угодно! Я не ленивая, грязи не боюсь, отработаю!
Взглядом умоляла выслушать, но похитители оказались глухи к моим мольбам. Они по очереди сторожили погреб вплоть до позднего вечера, и когда на улицы Брейви-Бэя опустилась непроглядная тьма, приступили к выполнению своего плана.
Меня замотали в холщовую колючую тряпку, такую же пыльную и вонючую, как и все остальное. Перед тем, как накинуть мне на голову мешок, бабка проскрипела:
– Только пикни – пожалеешь, что на свет родилась.
Я уже не сопротивлялась. Поняла, что бесполезно, и берегла силы для последнего рывка, когда окажусь за пределами этого страшного дома.
Перрин закинул меня себя на плечо и грубо выругался:
– Тяжело!
На что бабка едко ответила:
– Девка мелкая и худая, как сопля, а ты стонешь! Мужик ты, в конце концов, или нет? Или ничего, кроме бутылки, тебе поднять не по силам?!
Он оскорбился. Бесцеремонно подкинул меня, поудобнее укладывая на плече, и трясущейся лапищей ухватил за зад, чтобы не съехала.
Меня чуть не стошнило. Болтаясь вниз головой в такт неровной походке Перрина, я умоляла судьбу, чтобы хоть кто-то выглянул в окно, понял, что происходит что-то жуткое, и пришел на помощь.
К сожалению, улицы были пусты. Я не услышала ни единого голоса, пока меня, как мешок с капустой, тащили на плече. Даже собаки и те молчали.
Вскоре топот грубых ботинок по мощеным улицам сменился шорохом камней и шелестом травы. Дорога пошла в гору, и Перрин, не привыкший таскать тяжести, начал задыхаться.
– Тише ты, обормот! Тебя за милю слышно!
– Не нравится? Тащи сама!
– Я-то дотащу, – фыркнула старуха, – но тогда ты свалишь из моего дома и больше его порога не переступишь.
Испугавшись угрозы, Перрин заткнулся и продолжил путь. Я же была занята тем, что по-тихому зубами тянула веревки, ослабляя неумелый узел.
Подъем показался бесконечным. И когда меня скинули на сухую колючую траву, я не смогла сдержать глухого стона. Больно! Зато от падения мешок съехал с головы, и я увидела перед собой бабку и ее полоумного отпрыска.
Крохотный фонарь, который они с собой прихватили, едва подсвечивал мрачные ритуальные камни, полукругом стоявшие вокруг древнего алтаря.
– Да что за напасть?! – надсадно прошептала старуха. – Эти бездельники весь жертвенник завалили! Надо расчистить.
Пока мои похитители переругивались и убирали подношения, мне удалось дотянуться до веревки, стягивающей щиколотки. И, как назло, узел оказался тугим. Я дергала его, дергала, сдирая кожу и ломая ногти, но он никак не хотел поддаваться. А когда у меня начало получаться, старуха обернулась, прищурилась, пытаясь в потемках рассмотреть, что я делаю, и завопила:
– Ах ты, зараза окаянная!
На ее крик обернулся Перрин, как раз набивший рот булками, принесенными кем-то из жителей в качестве дара богам. Он возмущенно зарычал, но тут же подавился и закашлялся, выплевывая фонтан крошек.
– Хватит жрать! Хватай ее, пока не сбежала! – противно взвизгнула старуха, указывая на меня скрюченным пальцем.
Перрин с головой не дружил и не понял, что надо делать, поэтому схватил с земли топор и ринулся на меня, рыча словно дикий зверь.
Вот и все…
Я не успевала избавиться от пут.
Но когда между нами оставалось с десяток шагов, прогремел зычный голос:
– Стоять!
И вокруг святилища зажглись огни.
Старуха испуганно вскрикнула и ухватилась за сердце, а тугой Перрин так и продолжал бежать на меня, размахивая топором.
Но не добежал. В рыхлое плечо вонзилась стрела и пробила его насквозь. Я видела, как острый наконечник выходит с другой стороны, разрывая ткань, тут же напитавшуюся кровью. Выпивоха завыл от боли и, выронив топор, повалился на землю.
Я сидела ни жива ни мертва, прикрывала голову руками и смотрела, как он катался по траве и стонал.
– Что ты позволяешь себе, Магда? – вперед выступил высокий, массивный мужчина, в котором я с удивлением узнала главу Брейви-Бэя.
Террин Холлс обычно был спокоен, молчалив и предпочитал не показывать на людях эмоций, но сегодня его бледные глаза метали молнии, а узкий рот кривился в гневной гримасе.
– Я хотела помочь, – заискивающе проскрипела старуха, – решить нашу общую проблему. Вы же сами видите! Дождей нет, урожай сохнет, рыба от берегов ушла…
– И как ты собиралась это решить, дурная? Убить ни в чем не повинную девочку в середине года?
– Девчонке уже восемнадцать, – слабо возразила Магда, – и она один…
– Довольно! Хватит слушать эту сумасшедшую старуху! – На поляну выскочила взволнованная Матушка Тэмми. – Совсем мозги пропили и она, и ее убогий сын! На сирот бросаются! Мистер Холлс, я надеюсь, вы накажете их за самоуправство…
Она одарила главу города выразительным взглядом и направилась ко мне. По дороге брезгливо оттолкнула носком туфель топор, выпавший из рук несостоявшегося убийцы.
– Весь город мучается, – взмолилась Магда, – почему мы страдать должны, когда у нас есть вот эта! – Она кивнула на меня так, будто я вещь, а не человек.
– Я же говорю. Совсем спилась. – Тэмми присела рядом со мной и принялась развязывать узел, с которым я так и не справилась. – Не слушай ее, милая. Старость не всегда равна мудрости. Дурак с возрастом становится просто старым дураком…
Меня трясло. И когда путы были развязаны, сил встать попросту не нашлось. Тогда Матушка заботливо подхватила меня под локоть и помогла подняться.
– …Все хорошо? Нигде не болит?
– У меня болит, – снова завыл пьянчуга, – очень болит.
Хранительница приюта даже не взглянула в его сторону. Вместо этого обняла меня за плечи и повела прочь от святилища:
– Идем, дорогая. Здесь и без нас разберутся.
Путь до приюта был неблизкий, а я была так измучена, что спотыкалась через шаг и все норовила растянуться посреди дороги.
– Горе луковое, – сокрушенно вздыхала Тэмми и, когда мы спустились в горы, сказала: – Жди здесь.
Когда она скрылась в сумраке, мне снова стало страшно. На какой-то миг даже почудилось, что сейчас из кустов снова выскочит безумная Магда и начнет тыкать в меня своими скрюченными от старости пальцами.
– Матушка Тэмми? – сдавленно позвала я, когда стало совсем невмоготу.
– Да тут я, тут, – раздалось ворчание, а следом перестук копыт. И спустя пару мгновений ко мне вышла наставница, ведя под уздцы темную лошадку. – Одолжила у одного из молодчиков Холлса. Завтра верну.
Сначала в седло вскарабкалась она, потом я. Села позади нее, обхватила руками, стараясь сильно не прижиматься. Как-никак Матушка, и цепляться за нее совестно.
– Да хватит трястись! – гаркнула она. – И возьмись нормально, иначе мигом слетишь.