Рассказ о том, как я убил медведя

Столько ходило разноречивых толков и россказней о моей случайной встрече с аднрондакским медведем прошлым летом, что из чувства справедливости по отношению к публике, ко мне самому и к медведю, я считаю долгом разъяснить, как было дело. Кроме того, мне так редко случается убивать медведей, что всякому покажется извинительным мое невинное желание немного похвастаться своим подвигом.

Встреча была непредвиденная с обеих сторон. Я не охотился на медведя и не имею причины предполагать, чтобы медведь отыскивал именно мою персону. Дело в том, что мы оба собирали черную смородину и встретились невзначай. Среди путешественников, посещающих Аднрондак, частенько идут толки про медведей, причем почти все выражают желание когда-нибудь повидать живого медведя в лесу и рассуждают о том, как кто поступит в таком критическом случае. Но медведи редки, застенчивы и показываются только немногим избранным лицам.

Был теплый августовский день, именно такой день, когда подобное приключение казалось бы просто невозможным. Как раз нашим экономкам – их было целых четыре в коттедже – вздумалось послать меня за черной смородиной на полянку, лежащую на склоне горы, позади дома. Вернее сказать, там было несколько полянок на опушке леса, густо поросших кустарником, терновником и не лишенных поэтической прелести. Там обыкновенно паслись коровы, лениво бродя с одной полянки на другую и пощипывая сочную зелень. Хозяйки милостиво снабдили меня жестяным ведерком и приказали не очень долго мешкать.

Не в силу какого-нибудь предчувствия, а просто для форсу, я захватил с собою винтовку. Надо сознаться, что человек с жестяным ведерком имеет гораздо более мужественный вид, если он несет вместе с тем и ружье. Кто знает – может быть, мне попадется куропатка, думал я, хотя не мог себе представить, как это я попаду в нее, если она взлетит, вместо того, чтобы сидеть смирно на месте. Многие употребляют простое охотничье ружье с дробью на куропаток, но я предпочитаю винтовку: по крайней мере, она уж действует начистоту, а не шпигует птицу свинцовыми шариками. Винтовка была шарповская, с крупными пулями (по десяти штук на фунт) – прекрасное оружие, принадлежавшее одному моему приятелю, который много лет тому назад охотился с ним на красную дичь. Нечего и говорить, что я не был завзятым охотником. Как-то давно случилось мне убить реполова, да и то при самых унизительных для меня условиях. Птица спокойно сидела на низенькой вишне. Я набил дробью почти полное ружье, установил его половчее на заборе, так что дуло приходилось в десяти футах от цели, зажмурил оба глаза и спустил курок. Когда я побежал посмотреть, что из этого вышло, несчастный реполов лежал под деревом, расстрелянный на тысячу мелких клочков, так что ни один натуралист не взялся бы определить, к какому он принадлежит роду и виду. После этого мне опротивел спорт. Упоминаю об этом происшествии для того, чтобы показать, что хотя я и отправился собирать смородину вооруженный, но между мной и медведем существовало большое неравенство сил.

На этих полянках и прежде видывали медведей. Не далее, как прошлым летом наша кухарка, негритянка, в сопровождении маленькой девочки собирала чернику, как вдруг из чащи показался медведь и пошел прямо на них. Девчонка пустилась стремглав бежать и спаслась. А тетка Хлоя словно окаменела от страха. Вместо того, чтобы удирать, она села наземь и принялась вопить да причитывать, считая себя погибшей. Медведь был изумлен таким поведением: он подошел и уставился на нее, потом обошел кругом, дивясь, что бы это значило. Должно быть, ему раньше не случалось видеть черных людей и он не знал, наверное, понравится ли она ему на вкус: как бы то ни было, но, поглядев на негритянку несколько минут, он повернул назад и скрылся в лесу. Вот вам убедительный пример деликатности чувств в медведе: по-моему, он гораздо замечательнее, нежели великодушие пресловутого льва, по отношению к африканскому невольнику, – не забудьте, у медведя не было занозы в лапе.

Взобравшись на холм, я прислонил ружье к дереву и принялся собирать смородину, переходя от куста к кусту; все дальше и дальше заманивали меня блестящие черные ягоды (издали их всегда кажется больше, чем оказывается на самом деле) и я незаметно забирался в чащу по коровьим тропинкам, испещренным тенью густой листвы, вперемежку с светлыми бликами солнца. Со всех сторон доносилось позвякивание колокольчиков, треск сучьев и топотанье скота, ютившегося в чаще, спасаясь от мух. По временам, я встречался лицом к лицу с добродушной коровой, которая смотрела на меня сонными глазами и тотчас же уходила в гущу леса. Мало-помалу, я привык к этому бессловесному обществу и продолжал себе молчаливо собирать ягоды, приписывая все лесные звуки стаду и нимало не помышляя о настоящем, заправском медведе. Признаться, я-таки все время мечтал о медведе, но об особенном, милом, поэтическом звере, и даже сочинил себе целую историю о великодушной медведице, которая потеряла своего детеныша и, встретив вот в этом самом лесу маленькую девочку, нежно унесла ее к себе в берлогу и вскормила молоком и медом. Когда девочка подросла, то, повинуясь природным инстинктам, она убежала в ту долину, где был дом её отца (эту часть истории придется хорошенько разработать, так, чтобы ребенок мог узнать отца по известным приметам и объясняться с ним на каком-нибудь языке). И вот девочка рассказала отцу, где живет медведица. Отец взял ружье и, руководимый бессердечной дочерью, отправился в лес, где и застрелил медведицу; та даже не защищалась, но, умирая, устремила глаза, полные упрека, на свою убийцу. Мораль этой истории та, что надо быть милосердным к животным.

Я уже почти довел до конца эту фантастическую сказку, как вдруг оглянулся на опушку полянки и что же я вижу – медведь! Он стоял на задних лапах и занимался как раз тем же, чем и я – собирал черную смородину. Одной лапой он пригибал куст, а другой загребал ягоды горстями в пасть, без разбора, с незрелыми и с мусором. Сказать, что я был поражен – было бы слишком мало для выражения моих истинных чувств! Я вдруг убедился, что, в сущности, вовсе не нуждаюсь в встрече с медведем. В этот самый момент медведь заметил меня, перестал есть ягоды и уставился мне в лицо с радостным изумлением. Хорошо вам соображать на досуге, как бы вы поступили в таком случае, но каково мне-то было! Медведь опустился на все четыре лапы и медленно шел на меня. Влезть на дерево было бы бесполезно, медведь мастер лазить по деревьям. Пустись я бежать, он непременно бросился бы за мной вдогонку; и хотя медведь не может так быстро спускаться с горы, как взбираться вверх, все же я сознавал, что ему легче будет, чем мне, пробираться по заросшей терновником неровной почве.

Медведь приближался… Вдруг меня осенила мысль – как-нибудь отвлечь его внимание, пока мне удастся найти средство защиты. Мое ведерко было почти полно чудесных, отборных ягод – гораздо лучше тех, которые медведь мог набрать сам. Я поставил ведро наземь и тихонько попятился назад, не спуская глаз с медведя, как это делают укротители зверей. Хитрость моя удалась.

Медведь подошел к ягодам и остановился. Не привыкши есть из ведра, он опрокинул его и принялся уплетать черную смородину, как попало, с листьями, ветками и сором. Медведь, известное дело, не опрятнее свиньи. Весною, когда ему случается напасть на улей, он опрокидывает его и не столько ест мед, сколько топчется без толку в липкой, сладкой жидкости. Словом, медвежьи манеры крайне неизящны.

Как только мой враг опустил голову, я бросился бежать. Запыхавшись и дрожа всем телом, я достиг того места, где стояло мое верное ружье. И как раз во-время. Я услышал треск сучьев – медведь пробирался прямехонько ко мне. Разъяренный моим лукавством, он спешил на добычу с налитыми кровью глазами. Ну, подумал я, дело совсем плохо… Известно, с какой быстротой работает мысль в минуты опасности. Я передумал целые томы, иллюстрировал их, издал свои сочинения, продал их в количестве пятидесяти тысяч экземпляров и успел отправиться в Европу на вырученные барыши – и все это, покуда медведь пробирался по прогалине. Прицеливаясь из ружья, я успел сделать торопливый и далеко не утешительный обзор всей моей жизни. Я заметил, что даже при таком беглом обзоре почти невозможно вспомнить ни одного доброго поступка, сделанного вами. Зато грехи все выступают необыкновенно ярко. Между прочим, я вспомнил об одной газетной подписке, которую я не выплачивал много, много лет, а тем временем скончались и издатель, и сама газета, так мой долг и канул в вечность.

А медведь все приближался…

Я пробовал припомнить все, что читал о встречах людей с медведями. Я не мог вспомнить ни одного случая, чтобы человек бежал от медведя в лесу и чтобы ему удавалось спастись; с другой стороны, я припомнил пропасть случаев, когда медведь убегал от человека и спасался. Я пробовал сообразить, какой лучший способ убить медведя из ружья, когда вы не настолько близки от него, чтобы ударить его прикладом. Первая моя мысль была – выстрелить ему в голову, всадить ему пулю между глаз: но ведь это опасный эксперимент. Медвежий мозг очень мал, и если только вы не попадете прямо в этот орган, то медведю нипочем пуля в голове, по крайней мере, в данную минуту. Вспомнилось мне, что пуля, всаженная медведю как раз между передними лапами, в сердце, причинит ему мгновенную смерть. В эту цель также трудненько попасть, – разве только медведь станет на задние лапы, обернувшись к вам лицом, и будет стоять смирно, как мишень на стрельбище. В конце концов я решил стрелять по нем куда попало.

Медведь подходил все ближе и ближе.

Дело казалось мне совершенно не таким, каким оно изображалось в книгах и журналах. Я тщательно следил за охотничьими отчетами, – но тут не легко было применить на практике вычитанные мною методы; я колебался, как лучше стрелять, – лежа на животе, или же на спине, оперев ружье на оконечности ног. Ни в том, ни в другом случае, думалось мне, я не могу видеть медведя, покуда он не подступит ко мне почти вплотную. А медведь не станет дожидаться, покуда я посмотрю на термометр, или буду наблюдать направление ветра. Следовательно, Бог с ними, с методами!

А медведь уже близко…

Я старался сосредоточить последние мысли на своей семье. А так как семья моя невелика, то это оказалось не трудным. Боязнь не угодить жене или оскорбить её чувства поглощала все мои помыслы. Как она будет тревожиться! Часы летят один за другим, а я все не возвращаюсь! Что подумают остальные домашние – почти весь день прошел, а ягод нет, как нет! Каково будет смущение моей супруги, когда получится известие, что её благоверный заеден медведем! Не могу себе представить ничего обиднее, как иметь мужа, заеденного медведем. Но этим еще не кончались мои заботы. Когда человеком овладел страх, ему приходят в голову самые нелепые мысли. Я представил себе наших друзей, оплакивающих мою кончину, и подумал, какого рода надгробную надпись изобразят на моей могиле. Что-нибудь в роде этого:

Весьма не героическая и даже пренеприятная надпись! Эти слова «заеденный медведем» просто нестерпимы! Заеден, да еще медведем, животным, пользующимся такой незавидной репутацией со времен пророка Елисея!

Медведь быстро настигал меня… даже совсем настиг! Мне кажется, он мог разглядеть малейшие прыщики на моем лице. Все последующие мои размышления перепутались окончательно. Я поднял ружье, наметил грудь зверя и спустил курок. Затем повернул налево кругом и понесся с быстротой лани. Медведь что-то не преследовал меня, по крайней мере, я не слыхал его топота. Осторожно оглянулся я назад… Медведь остановился. Он лежал на земле. Тогда я вспомнил, что самое лучшее, что можно сделать, выстрелив из ружья – это зарядить его снова. Я поспешил это исполнить, не спуская глаз с медведя. Он не шевелился. Я подозрительно отступил назад.

Задние его лапы слегка подергивались, но скоро и это судорожное вздрагивание прекратилось. А что, если он притворяется – медведи на это мастера!.. Для пущей верности я подошел ближе и всадил ему пулю в голову. Теперь ему было все равно. Смерть прихлопнула его с удивительной неожиданностью. Он лежал совершенно спокойно. Чтобы ему не вздумалось встать, я развеял по ветру его мозги и отправился домой. Я убил медведя.

Несмотря на возбужденное состояние, я явился домой, как ни в чем не бывало. Меня встретили целым градом упреков и расспросов:

– Ну, где же черная смородина?

– Чего ты так долго пропадал?

– Куда ты девал ведро?

– Я его там оставил.

– Оставил ведро?! Это зачем же?

– Оно понадобилось медведю.

– Ах, вздор какой!

– Право же, в последний раз, как я видал ведро, из него кушал медведь.

– Полно городить пустяки! Уж будто ты и в самом деле видел настоящего, живого медведя?

– Ей-Богу, видел!

– Что же, он бежал за тобой?

– Бежал!

– Не верю ни одному словечку. А ты что же сделал?

– Да ничего особенного: просто взял да и застрелил медведя.

Тут раздались восклицания: «Чистые выдумки!» «Все-то он врет!» «Ну, где же медведь твой?»

– Если хотите видеть медведя, ступайте в лес. Не мог же я один притащить его сюда.

Убедив мою домашнюю челядь, что действительно случилось нечто необыкновенное и возбудив несколько запоздалую тревогу на счет моей собственной безопасности, я отправился в долину за подмогой. Самый завзятый наш охотник, содержатель постоялого двора, выслушал мой рассказ с некоторой недоверчивостью; то же самое обнаружили и остальные обитатели дома, когда история распространилась. Тем не менее, так как я был трезв, серьезно стоял на своем и даже предлагал им сейчас же свести их к медведю, то собралась толпа человек в сорок и отправилась со мной за убитым медведем. В сущности, никто не верил, что тут замешан медведь, однако же, все взяли с собой ружья. И вот, мы пошли в лес, вооруженные кто ружьем, кто пистолетом, кто вилами и дубинами на всякий случай; по пути, надо мною порядочно подтрунивали.

Но когда я привел всю компанию на роковое место и показал им на медведя, мирно покоящегося непробудным сном, тогда нечто вроде ужаса овладело всеми присутствующими. Медведь, настоящий медведь, клянусь Джорджем! а герой подвига… впрочем, из скромности, не буду на этом останавливаться. И какая это была замечательная процессия, когда медведя торжественно волокли домой! Какая толпа собралась в долине поглазеть на страшного зверя! Нашему лучшему пастору никогда не удавалось привлечь такое стечение народа.

Я должен сказать, что мои ближайшие друзья, отличные охотники, поступили в этом случае очень благородно. Они не отрицали, что это был настоящий медведь, хотя некоторые и замечали, что он немного маловат. М-р Дин, большой спортсмен, сознался даже, что это был очень ловкий выстрел (он в то же время лучший рыболов в Соединенных Штатах). Мне кажется, нет в целом мире человека, который бы так страстно мечтал убить американского оленя, как м-р Дин! Одно мне было несколько обидно; осмотрев рану у медведя, он заметил, что видывал такие раны, нанесенные не чем иным, как коровьим рогом.

Впрочем, эти намеки нимало не смущали меня. Засыпая в эту ночь, я с наслаждением и гордостью думал про себя: «я убил медведя!»